И он насмешливо посмотрел на меня, словно я была самая что ни на есть серая личность на нашей планете, поскольку по его глазам я видела, что общаться со мной ему приятно. Возможно, администратору — на эту должность идут в основном неудавшиеся актеры — мое общество позволяло выглядеть суперзвездой сцены. И в самом деле, что такое частный детектив по сравнению с самым захудалым актеришкой провинциальной сцены!

— Отношения этих двух дам всегда были натянутыми, — продолжил Любимцев. — А уж когда Лизе главный режиссер нашего театра Петр Иванович Цигун дал роль Клеопатры", Виноградова взбесилась. Но и в самом деле, при всех моих симпатиях, Виноградова может быть Марией Стюарт или Маргаритой у Булгакова, но ее претензии насчет Клеопатры были совершенно излишни… То есть она в роли царицы египетской была бы просто смешна! А Лиза будто рождена для этой роли. И это говорю вам я, не последний человек в искусстве!

Администратор принял тон всезнающего человека и попробовал войти в роль строгого театрального критика.

— Причем не подумайте, что к Лизе я относился лучше, чем к Ларисе. Поверьте, обе женщины стоили друг друга на все сто процентов. Представляете, произошел такой инцидент… — Глазки Любимцева невероятно расширились, словно, вспоминая это происшествие, он и сейчас переживал весь ужас, связанный с ним.

— Какой инцидент? — заинтересовалась я.

— После премьеры в фойе театра был устроен банкет, для своих, — выразительно играя глазами, пояснил Любимцев. — Все шло нормально, но надо же было такому случиться! Вдруг Лиза выплеснула бокал вина в лицо Виноградовой. А та, в свою очередь, обзывая ее… — Любимцев замялся. — Ну, вы понимаете, на все буквы алфавита. — Он кокетливо закатил глазки.

— Шлюхой, что ли, обозвала? — решила я прервать его витиеватое жеманство.

У Любимцева разлилась по щекам краска. «Надо же, какой застенчивой, боже мой!» — подумала я.

— Ну, вы сами понимаете, что говорят в подобной ситуации! Конфетку в рот не кладут… Но главное — Виноградова, вцепившись в волосы Лисицыной, обещала отомстить, кого-то там нанять, чтобы ее убили, со свету сжили, ну… и все такое прочее… Вы же понимаете, что это нонсенс!

Любимцев с каждой фразой распалялся все больше и больше: чувствовалось, что он входит в роль, вживаясь в образ духа театра, коим, собственно, являет собой в каждом театре его администратор.

Он еще много говорил о том, что представители театральной богемы, увы, в нынешние времена не умеют себя вести даже на элементарном бытовом уровне, и пожаловался на то, что многие актеры и актрисы вовсю ругаются матом. А по поводу женщин доверительным шепотом сообщил, что в былые времена в театральных училищах и институтах на уроке режиссуры и мастерства девочек учили, как правильно курить на сцене. Сейчас же все абитуриентки знают это лучше своих преподавателей.

— Курящая женщина — как это ужасно! — закончил свой пассаж Любимцев.

Я лицемерно согласилась с Николаем Львовичем и не стала доставать из сумочки сигареты. После высказанной с таким пафосом тирады по поводу утраченной морали прошлого века меня как-то сразу потянуло на свежий воздух — посидеть на лавочке, выкурить парочку сигарет, обдумывая детали дела. Однако Николай Львович, вошедший в раж, и не думал останавливаться.

Далее минут пятнадцать он разглагольствовал о вреде курения, приводил даже медицинские статистические данные, почерпнутые из различных источников, заметил, что в какой-то хрестоматии для актеров недвусмысленно говорится о том, что никотин портит кожу лица и голосовые связки. И, следовательно, вызывает негативную реакцию организма в целом — и в верхней, и в нижней его части. При последних словах Любимцев покраснел и опустил глаза.

— Приступим к нижней части, — язвительно заметила я, улучив момент и вклинившись в его страстный монолог.

— То есть? — В глазах Любимцева появилось некое подобие испуга.

— Я знакома с нравами богемы, поэтому считаю правомерным задать этот вопрос — были ли у Лизы любовники?

Лицо Любимцева вспыхнуло, как пионерский костер.

— Лю-бов-ники? — задумчиво протянул он. — Ну, какая же актриса без любовников — это безнравственно! Женщину должны хотеть, и не только муж. Ну, не мне вам объяснять…

Администратор снова опустил глаза. Я почувствовала, что очень скоро могу не сдержаться и нахамлю этому коротконогому ханже. Но работа есть работа, и мне оставалось только мысленно вздыхать и продолжать выслушивать лекцию, которую можно было смело назвать «Пережитки девятнадцатого века».

— Был у нас тут один… Граф Кулимин, его все так называли. Этот роман берет свои истоки в те достопамятные времена, когда Лизонька и Лорочка учились в театральном училище. Кулимин был старше на курс…

Сами понимаете, одаренная личность, несколько экспансивен, экстравагантен и, я бы даже заметил, — для мужчины красив.

На лице Любимцева отразилось подобие зависти.

В принципе, все было понятно — маленький человек, всегда вынужденный самоутверждаться, чтобы выжить, в мире сцены он лишь добрый дух театра, несколько старомодный, уютный и маленький в этом огромном плюшевом кресле. Мне даже стало немного жаль Любимцева, который вряд ли хотел на самом деле, чтобы его жалели. Скорее он хотел произвести впечатление человека объективного. Это проглядывало даже в оценке неприятных ему личностей.

— Ну, конечно, женщины любят таких, как он, — высоких, сильных и удачливых. Но если эта грубая глыба умеет еще и стишки рифмовать, они из него будут лепить Ромео или рыцаря времен Генриха Четвертого!

— И что же, Лизе удалась работа скульптора?

— Простите, не понял?

— Ну, вылепила она рыцаря для себя? Из того, что, так сказать, было?

— Я бы высказался несколько иначе. Скорее, это он слепил из них обеих послушных себе гризеток.

— Из обеих — это из кого? Из Лисицыной и Виноградовой одновременно?

— Можно сказать и так. Хотя, если честно, у него таких Лисицыных и Виноградовых была целая галерея. Вот тогда-то, еще до прихода на профессиональную сцену, и началась взаимная неприязнь между Лизой и Лорой.

— Простите, а где сейчас граф Кулимин? В каком поместье нынче обитает? — окончательно перейдя в общении с Любимцевым на ироничный тон, спросила я.

— Его сиятельство ныне возглавляет Театр русской комедии, это находится на остановке «Техстекло», в здании Дворца пионеров.

Любимцев произнес последние слова с явной гордостью за то, что он сам работает в театре, который находится в центре города, а не у черта на куличках в задымленном заводскими трубами Ленинском районе. К тому же драматический театр, в котором работал Любимцев, являлся академическим, а не неким сомнительным новшеством в театральном мире Тарасова.

Надо сказать, общение с господином Любимцевым не прошло даром для меня. Среди словесных нагромождений и стереотипов избитых фраз, которыми нередко грешит творческая интеллигенция, я уяснила для себя несомненную связь Виноградовой, Лисицыной и Кулимина в этом любовном треугольнике. Ко всему прочему исчезновение Лизы в Баку при всем том, что ее соперница Виноградова работала теперь в том же городе, не могло не настораживать.

Существенным замечанием со стороны Любимцева было то, что обе эти женщины были несдержанны, следовательно, поведение как одной, так и другой могло быть неадекватным. К тому же Виноградова на том банкете, когда произошел инцидент из-за роли, поклялась отомстить Лисицыной.

Николай Львович, на которого я, по-видимому, произвела благоприятное впечатление, почти влюбленными глазками посмотрел на меня. Вероятно, я была в его вкусе. Увы, этого нельзя было сказать обо мне. Я представляю, в какой шок он бы пришел, если бы увидел меня с сигаретой. Женщина в его представлении скорее всего должна была носить роброны и чепцы, а в руках держать вязальные спицы.

— Да-да, совсем забыл… — быстро зашептал Любимцев. — С Кулиминым — все понятно, дело прошлое. В конце концов, он человек нашего круга. Насчет ее мужа — Бена — это и так понятно, мы все знали, он просто прилагательное к имени существительному.

Но… Всему есть предел… Важно соблюдать чувство меры.

— О чем это вы?

— Представляете, через год после того, как Лиза ушла из театра, она внезапно появилась у нас на фуршете: бенефис у одной из актрис. Собрались все наши, приехал сам губернатор… Ну, и Лиза, надо сказать, отчудила. Даже Вера Михайловна, вахтерша, и та была в шоке!

— Что же такого она могла сделать? Опять поскандалила?

— Хуже, хуже! Я, конечно, интернационалист… — Любимцев прижал руки к груди. — В конце концов, Махмуд Эсамбаев чеченец, а Муслим Магомаев — азербайджанец. Но она к нам с таким кадром!.. Он и по-русски-то с пятого на десятое разговаривает, на пальцах объясняется. Весь такой черный, бородатый, в красном костюме. Глаза хищные, мне показалось, что он не против изнасиловать всех женщин в театре, даже Веру Михайловну, вы уж простите меня…

Любимцев перекрестился, глядя на косяк двери, — вероятно, изнасилование Веры Михайловны в его представлении было равносильно смертному греху.

— Какое хамство!.. Мы, конечно, Лизе сделали замечание, но боялись, что с ней снова случится истерика. Она, видите ли, любит его… Да я вам покажу его фотографию, вы сами сделаете выводы. Осталась, знаете, после того фуршета. Я любитель собирать старые фотографии.

Любимцев полез в нижний ящик шкафа, а я уже мысленно приготовилась увидеть знакомое лицо Аслана Исмайлова. Хотя, откровенно говоря, наговоры администратора театра в адрес Исмайлова плохо вязались с тем образом, который предстал передо мной сегодня утром.

Администратор аккуратно раскрыл передо мной альбом на нужной странице. На большой групповой фотографии среди деятелей культуры и искусства каким-то чудом сбоку примостился долговязый джигит, в чем-то похожий на Басаева, в смешном красном костюме и не менее смешном пестром галстуке поверх сиреневой рубашки. Даже на фотографии выделялся его массивный перстень на руке с огромным красным камнем. Его темная волосатая рука ласково придерживала талию моей одноклассницы, верной жены и любящей матери Елизаветы Лисицыной, урожденной Степановой.

Но главное заключалось в том, что это был совершенно незнакомый мне человек, по крайней мере, явно не Исмайлов. И в «Панораме» я его видеть не могла, даже мельком. Очень интересный поворот дела намечается… Чего же стоят слова Лизы мужу о ее верности!..

— Николай Львович, — я изобразила на своем лице максимум доброжелательности по отношению к администратору театра, — не могли бы вы на время дать мне эту фотографию?

— Простите, — Любимцев манерно поджал губки, — из альбома я не дам — это святое! Но… если это в интересах следствия.

— Исключительно, — поспешила заверить его я.

— Вы можете взять негатив. Подождите, я его поищу…

Николай Львович в первый раз с момента начала нашего разговора спустился с кресла и направился в дальний угол комнаты, где стоял еще один шкаф.

Встав на корточки, минут десять он рылся в нижнем ящике шкафа, просматривая на свет негативы, которых у него скорее всего было никак не меньше тысячи. Мне страшно хотелось курить, но негатив в данном случае был для меня важнее, и я не решилась портить свой имидж в глазах хозяйственника от театра.

Наконец его поиски успешно закончились, и Николай Львович, семеня на своих коротких ножках, радостно подбежал ко мне.

— Вот, вот этот негатив! Запомните, кадр двадцать шестой "А".

— Большое спасибо, Николай Львович! Вы меня очень, очень выручили!

— Всегда рад помочь! — И Любимцев отважился взять меня за руку.

Я посмотрела на него, и, вежливо улыбнувшись, мягко отстранила руку и взяла негатив.

— Ах, как мы с вами приятно пообщались! Почаще приходите к нам. У нас скоро премьера, «Изобретательная влюбленная» — очень интересная пьеса в современном ключе. Вот моя визитка. — Любимцев, торопливо взял со стола визитку и протянул ее мне. — Билеты будут обеспечены. Звоните в любое время, можно даже домой… После двенадцати ночи…

Краска залила лицо бедного администратора, и он, снова взяв мою руку, нагнулся и нежно поцеловал ее.

— До свиданья, обязательно позвоню, — не решилась я разочаровывать его и направилась к выходу из кабинета.

Уже открыв дверь, я на прощанье обернулась. Любимцев все так же стоял около стола и глядел мне вслед, буквально пожирая своими маленькими глазками.

Я вышла из театра бодрой походкой, мечтая побыстрее забраться в кабину своего автомобиля и наконец закурить. И надо же, только я поднесла зажигалку к сигарете, зазвонил сотовый. Уж не Любимцев ли, заметив меня из окна, звонит, чтобы напомнить о вреде табакокурения?

— Таня, это я! — нервно заговорил в трубке знакомый голос Бена-Лисовского. — Я никак не могу до тебя дозвониться! Дело в том, что пропал мой брат! Почему-то мне кажется, что это как-то связано с исчезновением моей жены…

Глава 3

Притормозив свою машину неподалеку от Дворца пионеров на остановке «Техстекло», я поднималась по мраморным лестницам к высокому зданию из стекла и бетона, являвшему собой наглядный пример совдеповской архитектуры. По бокам лестницы стояли статуи пионеров. Они трубили в горны, как ангелы смерти: девочка с отвалившейся рукой и торчащей из-под нее корягой, некогда служи вшей основанием для статуи, уже который год пыталась бросить вверх свой гипсовый мячик.

Подойдя к тяжелым дубовым дверям и распахнув их, я вошла в просторный вестибюль и уже направилась было на второй этаж в кабинет, указанный на объявлении. Оно гласило, что Театр русской комедии размещается в комнате 243. Но вдруг услышала надтреснутый старушечий голос:

— Гражданочка, а вы, собственно, куда?

— Я к Александру Ярославовичу по делу.

— Ну, тогда идите, идите! Он сейчас только что освободился от репетиции.

Бабулька, красочно жестикулируя, объяснила мне, что это после туалета вторая дверь направо.

Я поднялась на второй этаж и вошла в нужную мне дверь. Ну и видок, надо сказать, у господина Кулимина! За полированным столом в вызывающей позе — нога на ногу — сидел молодой человек под тридцать с взъерошенными волосами, серьгой в левом ухе и кожаном галстуке, повязанном поверх голой шеи; под клетчатым пиджаком отсутствовала рубашка. Я спросила у сидящего в режиссерском кресле человека:

— Александр Ярославович — это вы и будете?

— Да, проходите, садитесь.

Заметив мой недоуменный взгляд по поводу его прикида, Кулимин поспешно отстегнул серьгу.

— Вы уж извините, у нас тут творческая атмосфера, я в главной роли, а играем мы уже в декорациях и костюмах. Прогонная репетиция, так сказать. Пусть вас не смущает мой вид.

Я объяснила главрежу русской комедии, какие дороги привели меня в эту юдоль, на что Кулимин, вдруг заметно посерьезнев, сказал:

— Понимаете, Танюша, можно, я вас так буду называть? Все-таки говорим мы на очень личные темы…

С Лизой у меня довольно сложные отношения. Извините за несколько резкий тон, но я давно с ней не сплю, и наши дальнейшие встречи нежелательны.

— А почему?

— Знаете, характер, мягко говоря, довольно взбалмошный. Какие бы ни были ссоры с Ларисой Виноградовой, но уж обливать коллегу по работе вином, да еще в присутствии губернатора, среди людей нашего круга не принято. Сказывается ее воспитание, хотя случайным человеком в театре я бы ее не назвал. А потом… Заявиться на бенефис Федуловой, когда ей присвоили народного, с таким типом…

— Вы это о чем? — вроде не понимая, спросила я.

— Появился у нее любовник, некий Джебраилов Сулейман. Сексуальные пристрастия — дело личное, но привести этого человека в папахе в наше общество — верх бестактности! Когда садились за стол, как мне показалось, он не знал, в какой руке вилку держать! А по отношению к ножу у него были вообще своеобразные представления о применении сего предмета.

— А что из себя представлял этот Джебраилов в разговоре?

— Типичный современный Отелло!.. — весьма категорично заявил Кулимин. — Ему все время казалось, что Лизу хотят обидеть, — Поэтому колкости некоторых моих коллег вызывали у него неадекватную реакцию. Он даже хотел зарезать администратора театра, Николая Львовича. Видели бы вы его, этого божьего одуванчика! Мы его ласково звали Коленькой: садясь в кресло, он не достает ножками до пола.

И Кули мин в голос захохотал.

— А за что он хотел его зарезать?

— Коленька сказал: «Лизонька, любой экстравагантности есть предел!» Не думаю, что этот джигит понял значение слова «экстравагантность», да и «предел» для него было труднопереводимым словом, но ему не понравилось, что он ее назвал не Лиза, а Лизонька… Вероятно, в Николае Львовиче он увидел конкурента, тем более что она ему в ответ улыбнулась.

Но уж ревновать к Коленьке — это, по-моему, чересчур! Ну а когда все выпили, этот товарищ подошел ко мне и, расчувствовавшись, произнес: «Вот ты ха-роший чалавек, даже на Лиза не смотришь. Сразу видно, честь знает чалавек и совесть знает… Лиза как жена моя, даже на работа никто нэ знает, что она мой жена как будто… Если Лиза обидит кто, я его убью, точна га-варю, клянусь Аллахом!»

Кулимин произнес речь Джебраилова с кавказским акцентом, явно воспроизводя образ человека с Кавказа, не слишком ориентирующегося в российском обществе, тем более в мире артистической богемы.

— Давно ли вы расстались? — улыбнувшись режиссеру, спросила я.

— С Лизой? Да уже больше года будет. После того как она ушла из театра… Конфликт давно назревал между нами, впрочем, нам хватило ума расстаться друзьями.

— Вы поддерживаете связь друг с другом?

— Может быть, вас вводит в заблуждение слово «друзья»? Просто нас объединяют общие воспоминания, обмен улыбками и любезностями. А что еще может быть между теми, кто когда-то страстно желал друг друга?

— Что выдумаете насчет ее исчезновения?

— У меня нет сомнений — она уехала к своему Джебраилову или еще какому-нибудь подобному типу. — В тоне Кулимина опять преобладала категоричность и даже некоторая доля обиды ущемленного мужского самолюбия. — В принципе, от нее можно ожидать подобных выходок — при ее натуре она могла даже мужа не известить об этом и собственную мать.

— А как же ребенок?

— Ну, если вы об Эдике, то это мой сын, — категорично заявил Кулимин. — Можете посмотреть на него и на меня — одно лицо. Хотя она мне даже об этом не говорила, я сам догадался. И еще Лариса Виноградова, хотя с ее стороны было совсем уж неприлично кричать об этом в театре. Только наивный муж Лизы, этот несчастный человек, мог безгранично верить своей жене… Так вот, о сыне. — Кулимин сделал паузу и пристально посмотрел на меня. — Матерью она никогда хорошей не была. Объективно говоря, я тоже в этом смысле не являю собой пример… Мы с ней люди одного плана, и главное для нас — это искусство и чувственная сторона жизни. Такие вот мы — горе-родители.