— Я требую, чтоб позвонили Расторгуеву. Он ведет сейчас это дело, — сказала я оперативникам, как только я узнала, что в моем автомобиле обнаружили эти улики.

— Сейчас поедешь с нами, а там видно будет, что с тобой делать, — теперь в голосе мента-оперативника мелькали издевательские нотки.

Он быстро перешел на «ты», даже с каким-то удовольствием. С меня сняли отпечатки пальцев, надели «браслеты», которые оказались очень крепкими и неудобными даже для того, чтоб достать пачку сигарет и прикурить.

Меня везли в каталажку двое угрюмых здоровяков-сержантов. Я пробовала с ними шутить, но у меня сложилось впечатление, что сержанты не понимали русский язык.

В каталажке меня продержали часа два. Наконец меня пригласили в кабинет Расторгуева.

— Ты долго еще будешь путаться у следствия под ногами? Тебе что, мало приключений на свою… — он осекся. — Ну, в общем, ты поняла… Из пистолета, который нашли в твоей машине, наверняка грохнули Воронцову и ее мужа-иностранца…

— Но там же нет моих отпечатков пальцев и быть не может, — парировала я.

— Нет, ты все-таки неисправима, — вздохнул Расторгуев.

Этой фразой он дал старт пятнадцатиминутной беседе. Вернее, это скорее был его монолог о том, как должна вести себя порядочная женщина.

Увы… Я расторгуевскому идеалу абсолютно не соответствовала..

После того как меня рано утром все-таки выпустили из милиции, я устало села в свою «девятку» и направилась домой. Остановившись на перекрестке возле Центрального рынка, я нажала на кнопку магнитофона и решила послушать музыку. Но странным образом с магнитофонной ленты понеслись не приятные мелодии песен Татьяны Овсиенко, а грубый хрипящий голос хамоватого мужика. Было ясно, что машину успели открыть в мое отсутствие.

«Слушай ты, сука, какого х… ты наступаешь мне на хвост? Что ты ходишь по пятам? Я предлагал тебе бабки, ты не захотела. Я „повесил“ на тебя серьезные улики, связанные с убийством Аньки Воронцовой и этого петуха Игнатова. Но ты снова выходишь сухой из воды. Однако дело намного серьезней, чем ты думаешь. Предупреждаю последний раз. Привет с того света!»

Запись послания кончилась, и вслед за ней послышались музыкальные ритмы ближневосточной эстрады. Я выключила магнитофон и задумалась. Все это наводило на определенные размышления. Я уже собралась ехать к дому, как заметила голосующую на тротуаре шикарную даму, в которой легко узнала Албену. Я притормозила и предложила подвезти.

— Как хорошо, что я тебя встретила, — Албена показалась мне чем-то встревоженной. — Мне хотелось поговорить с тобой.

— Что, угрозы повторяются?

— Да не то чтобы угрозы… А так, звонят и молчат. Только дышат в трубку и смеются. И я думаю, что звонят из какого-то борделя.

— Почему ты так подумала?

— В трубке были слышны голоса, скорее, выкрики уличных женщин. К телефону подходили какие-то шлюхи и что-то невнятно-глупое говорили. Вероятнее всего, он просто маньяк. Я уже было подумала, что кто-то просто балуется. Но вчера все тот же голос с кавказским выговором сообщил, что ребенка убьют, если я не выкраду «графские сокровища», как он это назвал, у Костика. Но откуда он мог знать о наших семейных тайнах?

— А лучшие друзья?

— Никто не мог об этом знать. Это тайна нашей семьи. Даже Макс случайно узнал наш с Костиком секрет.

— Он хотел все подслушать?

— Нет, он проснулся и не спал, а дверь была открыта.

— Мог Макс рассказать об этом Арифу? Поделиться с лучшим другом.

— Скорее, нет, он умел держать язык за зубами. И несмотря ни на какую дружбу, Макс и Ариф были прежде всего люди коммерческого склада ума. То есть дружба дружбой, а кошелек врозь.

— Албена, я понимаю, тебе еще больно вспоминать. Но я хотела бы, чтобы ты мне больше рассказала о Максе, какой он был человек и прочее…

— Я, наверное, его очень любила, — как-то не совсем ответом на вопрос прозвучал ответ Албены, и я даже заметила, что сказано это было с какой-то невысказанной грустью по ушедшему.

— Любила? А что, сейчас ты его уже не любишь? Извини, я не хотела напоминать, но…

— Любила. Но больше не люблю. Ни жившего тогда, ни мертвого сейчас. И все-таки пусть земля ему будет пухом. Древние говорили: «Мертвых либо хвалят, либо о них молчат».

— Он был плохим мужем? Изменял?

— Дело даже не в этом… Многие мужчины изменяют своим женам. Такова их природа. Умная женщина не станет глупо ревновать по пустякам. Просто в безоблачной юности я полюбила чистого мечтательного юношу, поэта, так я по крайней мере считала, ведь он пробовал что-то сочинять. Я полюбила романтика, свято верящего в справедливость, честность, порядочность. Кто-то из психологов отметил, что любим мы то, чего недополучили в детстве. Вот и я, выросшая среди хапуг, барыг, «нужных и полезных людей», в любви искала противоположность этому миру. Я вышла замуж за этого романтика против воли родителей и Костика. Ведь кто он был для них — нищий инженеришка. Человек не их круга, не их интересов. Понимаешь, Таня, порой хочешь создать что-то очень похожее на счастье, а получается обычная семья, которая каждая несчастлива по-своему, как писал граф Лев Толстой.

— И в чем было несчастье твоей семьи?

— Романтик превратился в пошлого карьериста, который с успехом использовал мои связи. Со временем он и сам стал «нужным» им всем, кто его не хотел признавать. Мечта об идеальной семье превратилась в мещанский вещизм. А наших общих друзей — романтиков из той среды, где мы все «варились» и где мы полюбили друг друга, то есть настоящих друзей, мой «прекрасный принц», обратившийся вдруг в «крутого», распорядился не пускать на порог под любым предлогом. Их заменили тупые рожи, в дорогих и стильных лимузинах, с роскошными коттеджами за городом, с сотовыми телефонами, по которым они названивают когда надо и не надо и где надо и не надо. И кого же я теперь могла любить? Принца-романтика не стало, а «крутого» я могла выбрать и среди своих. Вот такая банальная история несложившейся любви.

— Да, это часто случается, — посочувствовала я Албене.

И тут же "спросила:

— А когда появился на горизонте Макса Ариф и что собой он тогда представлял?

— Ариф работал с Максом, еще когда тот был инженером на заводе. Потом они стали заниматься совместным бизнесом, но это помимо его основной работы в ювелирном магазине моего брата «Черная жемчужина». Я хорошо к нему относилась. Хотя он и был такой же купец, как и все наши знакомые, иначе бы Макс с ним не знался, но было в нем нечто такое «светлое, чистое», которое, наверное, бывает только у женщин и у мужчин с женским восприятием мира. Ариф — это само обаяние, вкус и манеры его вызывали мое восхищение. Мне даже трудно было вообразить, как в нем одном уживались меркантильная натура торговца и высокая душа художника.

— Художника? — задумчиво повторила я. «Действительно, оптовый поставщик опия-сырца и вдруг художник», — подумала я. А что, всякое бывает. Гитлер, например, был строгим вегетарианцем. Да и многие идеологи фашизма были весьма сентиментальными личностями. Знала бы ты, наивная Албена Андреевна, кем был на самом деле этот мечтательный художник…"

Мои мысли нарушил звонкий голос Албены:

— Да, художником. Он подарил мне умопомрачительное полотно «Раздвоение личности» собственной работы. Это самый лучший подарок, который я в жизни получала. Ариф сказал, что нарисовал свою душу, а я думаю, что это был портрет душевного состояния Макса. Просто Ариф не хотел меня тревожить.

— В каком смысле? — не поняла я.

— Ну, понимаешь, у таких людей, как Ариф, бывают странности…

— То есть?

— Возможно, он втайне любил Макса, ты ведь знаешь, что он был гомосексуалист. Объект вожделения, вероятней всего, об этом ничего не знал. И это выразилось в написании картины.

Албена стала выражать бурное восхищение талантами приятеля мужа, свойственное всем холеричным, идеалистически настроенным натурам.

— Хочешь, я тебе покажу картину, зайдем ко мне, и ты увидишь, какой это был талант?

Я вежливо отказалась. Но мне все-таки было интересно, что это за «Раздвоение личности». Возможно, раздваивалась сама личность Арифа на подлое существо хищной твари и, должно быть, действительно на нечто высокое, талантливое. Не знаю почему, но я поверила Албене.

Мы уже почти подъезжали к «сталинке» Албены, на портале которой мускулистые юноши и прекрасные девушки, застыв каменными изваяниями, ожидали до сих пор не то обещанное еще Лениным и Сталиным коммунистическое «завтра», не то второе пришествие Христа, как вдруг я предложила Албене прослушать аудиокассету с угрозами в мой адрес.

— Если голос покажется тебе знакомым, поднапряги память и постарайся вспомнить, где бы ты могла его слышать. Я долго общалась с лицами кавказской национальности, как сейчас принято говорить. И тот акцент, с которым угрожали по телефону тебе, мне еще тогда показался подозрительным. То есть не вполне естественным для настоящего выходца из тех мест. Да и в том случае, когда он нервничал, акцент начисто пропадал. У меня сложилось впечатление, что кто-то намеренно вводит нас в заблуждение.

Я включила запись, как только кассета перемоталась в обратную сторону. С первых же слов, сорвавшихся с пленки, Албена побледнела, и тень испуга густо покрыла ее лицо. Албена вдруг в неимоверном ужасе забилась в истерике и закричала благим матом:

— Вот он, привет с того света! Но это же черт знает что такое!

— Что? Что? — в ответ закричала я. Она уже готова была что-то сказать. Но…

В этот момент белая «Нива» с разгона врезалась в мою «девятку». Я почувствовала сильный удар и в мгновение ока провалилась в небытие…

Очнулась я в обычной больничной палате. Белый потолок, засиженный мухами еще, вероятно, с прошлого лета, уж очень он показался мне грязным. Стены, окрашенные мутно-салатовой краской. Спокойствие больничной обстановки после обхода дежурного врача. Сидящие в углу возле лежащей на койке пожилой женщины старушки живо обсуждали свежий телесериал:

— А как его Родригес ударил! А за что?

— Маша, ты не поняла, не ударил, а свалился на него, когда стреляли в Хуана-Карлоса!

— А Рут, как ты думаешь, жива или в самом деле утонула?

— Конечно, жива, помнишь, она в том фильме, когда играла Асунсьон, тоже вроде бы умерла, а потом оказалось, что она была в логове Хуана-Карлоса спрятана. А Игнасио, каков злодей!

Они еще долго бы обсуждали поведение героев, полюбившихся со времен горбачевской перестройки мексиканских фильмов, как вдруг мой упавший голос, который доносился как из могилы, вернул их в постсоветскую реальность нынешней России.

— А сколько время?

— Уже девять доходит.

— Девять чего?

— Вечера, конечно. Только что Валентин Николаевич интересовался: «Пришла в себя новенькая?», то есть ты.

— И где же ты, красавица, моталась? Такая с виду, вроде не скажешь… — встряла другая.

— Чего? — не поняла я смысл сказанных ей слов.

— Надь, ну че ты пристала к девчонке, — упрекнула подружку лежащая на кровати.

— А того, что не было в наше время такого, чтоб баба пьяная валялась.

— Да не была я пьяной.

— А как же тут оказалась?

— Машина врезалась, — мне не хотелось развивать эту тему дальше, тем более что мои не по возрасту бойкие блюстительницы чужой нравственности встали в позу «ушки на макушке». — А девушка, которая со мной была, где она?

— Эх, ети вашу мать, уж не помнит, с кем пила.

— Не было, душечка, никакой подружки твоей. Тебя на помойке подобрали. Эх, детонька, все вы теперь проститутки и наркоманы, — снова посочувствовала мне тетя Маня, похожая на матрешку, но уже изрядно раздавшуюся и постаревшую.

— Ну почему же всех так называть? — воспротивилась я огульному охаиванию моего поколения.

— Все, душечка, все. Это еще Фернандо Луис-Альберто сказал в позапрошлой серии: «Все женщины потаскухи». Прям так и сказал.

— Это не он сказал, а Хуан-Карлос! — поправила ее тетя Надя.

Мне же было абсолютно все равно, кто об этом сказал, тем более что это все-таки не правда. Моя задача заключалась в том, чтобы как можно скорее отсюда выбраться. Я попробовала встать с постели, и мне это удалось.

Ощущения мои говорили о легком сотрясении мозга. У меня болела голова, немного мутно было в глазах, и беспокоила легкая тошнота. Впрочем, я была уверена, что после хорошего отдыха эти симптомы перестанут напоминать о себе.

Слегка пошатываясь, я прошла по коридору. Специфический запах медикаментов и хлорки — обязательный компонент всех больниц — неприятно щекотал нос. Добравшись до нужной мне двери, на которой было написано «Медсестринская», я заглянула внутрь. За столом, ссутулившись, сидела пенсионного возраста женщина, серьезно читавшая газету.

Дежурная медсестра так была увлечена чтением, что не заметила, как я уже вошла в комнату.

— Добрый вечер, бабуля!

— Это кто здесь бабуля? — неожиданно взвилась пенсионерка. — Разве пятьдесят восемь — это возраст?

— Извините, я не хотела вас обидеть, — начала оправдываться я. — Это вырвалось случайно. Я просто не видела вашего лица. Я бы не дала вам ваш возраст.

— А сколько бы вы мне дали? — с претензией спросила медсестра.

— Не больше сорока, — нагло соврала я.

— А что вы хотели, милочка? — расплылась в беззубой улыбке медсестра.

— Дело в том, что, вы уж простите, я не хочу есть больничный ужин. Если можно, дайте мне мои вещи, я дойду до магазина, прикуплю себе что-нибудь, Могу и вам прихватить. Колбаски хотите?

Воодушевленная неожиданно открывшейся перед ней перспективой, дежурная медсестра почти вприпрыжку побежала к кладовке. Спустя минуту я получила на руки свои вещи, оделась и была такова. Уже едучи к себе домой, я подумала, что медсестра, видимо, всю ночь будет ждать вареной колбасы…

…Ну, наконец-то я и дома. Сейчас пойду на свою уютную кухню, поставлю чайник на плиту. Да, и надо еще обзвонить все морги города. Это на сегодняшний момент самое главное. Боже! Только бы с ней ничего не случилось. Так редко можно встретить столь романтическую натуру, тем более в среде таких, как Костян. Он, конечно, не такой уж плохой. Но Албена — это ангел во плоти среди этих барыг.

За час я управилась, даже успела принять контрастный душ. Мои настойчивые звонки по городским моргам показали, что Семенова Алла Андреевна, 1975 года рождения, то есть Албена, возможно, еще жива.

Но что же все-таки произошло? Одно мне было ясно. Уже примелькавшаяся мне белая «Нива» наехала на мою «девятку» не напрасно. Пока было не поздно, я решила вернуться мыслями к происшедшему. Покушение прошло, как кошмарный сон. Для Албены он, увы, продолжается. Да и я еще не совсем пришла в себя.

Я вспомнила, что голос, который узнала Албена, был ей явно знаком. Кто же это мог быть? И почему «привет с того света»? Неужели это тот самый «великий талант», как говорила об Арифе Албена?

Что-то мне не очень верилось в сказки про «бедного художника», как и в придуманного Албеной сказочного принца.

Дозвониться до Костяна я так и не смогла и решила проехать к нему сама.

Тем более что кости сулили мне некоторый поворот к лучшему в моих делах. А как иначе можно было расценить тот факт, что выпала комбинация 35+21+12 — «Вы можете совершить удачную поездку»?

Глава 6

Неподалеку от меня, в двух кварталах, жил старый знакомый пенсионер Сергей Иванович. Когда мне нужно быть незаметной или в очередной раз ломается моя «девятка», я беру его старенький потрепанный «москвичек» и, затерявшись в потоке иномарок и «Жигулей», неприметно и скромненько качу по дорогам города и выслеживаю преступников.

В тот вечер была именно такая ситуация. Где находилась моя машина, я не знала. Мне пришлось побеспокоить Сергея Ивановича и, выслушав ворчливые замечания по поводу позднего часа, получить ключи от его драндулета.

На одном из перекрестков я остановила машину. Зажегся красный свет светофора. Когда загорелся зеленый, я, выжав сцепление, включила первую передачу, и вдруг увидела в заднем зеркале знакомую белую «Ниву».

Черт возьми! Неужели за мной следят? Я тут же решила сыграть в игру-убегайку. Резко набрав скорость, выжала на следующем за перекрестком квартале максимум возможного из двигателя «Москвича».