- Реальностью, чистой земной реальностью, Ромка, жить невозможно, продолжает Решетов прерванный с полчаса назад разговор. - Больше всего бойся в ней оказаться без страховки. Запомни - не выкарабкаешься! Лучше сумасшедшим быть на все четыре головы, чем абсолютно, постоянно трезвым... Эх, на волю, на волю надо скорей. Кислорода дыхнуть... Завтра клиента привести обещались, вывеску ему надо на ларек новую. Сделаю, заплатит, и на Тепсей...

Тепсей - гора такая есть километрах в тридцати от Минусинска, на берегу Красноярского водохранилища, - любимое место художников. У них там землянка вырыта, в ней печь из камня-плитняка, где-то припрятаны рыболовные снасти. Отдыхают они там от цивилизации...

- Понимаешь, на Тепсее время совсем иначе движется, - говорит и говорит Шура, и его глухой, медленный голос кажется мне уже мистическим, потусторонним каким-то. - День - целая жизнь. Долго-долго он тянется, и каждая минута разная, столько ощущений, мыслей - никакой косяк не сравнится... Вот предки наши, они за свою жизнь бездну тайн успевали открыть, тьму мыслей передумать, поэтому и были среди них истинные мудрецы. А теперь? Одной дрянью мозги забиваются, и как родился, ничего не понимая, так и сдыхаешь глупцом...

- Да, да, пару месяцев в природе поблаженствуешь, - перебиваю, - а потом все равно - к унитазу, к ванне, к телеку. Газ-то, как ни крути, а удобней костерчика будет.

- Ух ты! - Шура вскочил, вырубил свет, отдернул тюлевую занавеску. Пошел, родимый.

Я затушил сигарету, встал рядом с ним.

За окном мохнатыми, большими хлопьями падает снег. Ночной воздух стал плотным, белесым, и девятиэтажка напротив исчезла, даже света окон не различишь.

- Где-то слышал или читал, - говорю, сам не зная, зачем, - что пока снежинка летит, она - чудо, она неповторима и прекрасна. А упадет на сугроб и становится просто снегом, ходить только мешает.

- Н-да, - неопределенно, неохотно отзывается Шура, а в глазах его детский восторг.

Но этот восторг подстегивает мое раздражение, заставляет произносить злые слова:

- Вот ты, Александр, уверен, что надо творчеством заниматься, чтоб от реальности отделиться, не раствориться в ней. Это, может, и правильно в принципе, только, знаешь, это ведь слабость. Слабость просто-напросто. Так страусов в мультиках показывают: за ним гонятся, он убегает, убегает, а когда сил больше нет, сует морду в песок. Дескать, спрятался. Так же и вы... Да, ты художник, хороший художник. Но ведь... Лхаса, Фудзияма, таиландка... Не можешь там оказаться реально, так хоть так. Да? Или наши актеры. Они тоже всё свой мирок пытаются как-нибудь сляпать, а потом, силенок набравшись, - обратно в реальность. И зрители... зрители тоже... Страусы... Да я и сам бы хотел, но как-то... Ладно, Шур, извини, что наговорил тут тебе всякого. Пойду я домой. Завтра опять на работу...

- Что ж, давай, - со скрытой, кажется, радостью кивает художник. - У меня завтра тоже дела намечаются, если клиент придет. Вот заработаю, закуплюсь жратвой...

- И на Тепсей, прятаться, - заканчиваю за него.

Решетов включает свет и идет в прихожую меня проводить.

В коридоре почти напротив нашей двери сидит на корточках Лена, беспрерывно качаясь, будто невидимый ветер треплет, хочет ее опрокинуть. Над ней тот здоровюга с Саниной отвальной. Смотрит на Лену неласково, явно теряя последние капли надежды провести с женщиной приятную ночь. А у Лены лицо помолодевшее, розовое, но злое, губы дрожат. Чуть в стороне от них - Леха, сонный и недовольный.

- Вот, опять набралась, - расстроенно объясняет здоровюга. - Два часа с ней валандаюсь, до кровати дотащить не могу.

- Понятно, - бесцветным голосом отзывается Леха.

Некоторое время стоим молча, все трое глядя на Лену, чего-то от нее ожидая. А она продолжает качаться, лицо приподнято, губы дрожат...

- О Саньке что слышно? - спрашиваю здоровюгу.

- На учебке сейчас, портянки наматывать учится. Двадцать третьего февраля вроде присяга. Тогда уж начнется...

- С-свол-лачь, - выдавливает Лена. - Это ему... так ему... г-гад...

- Ленке вот такое письмо накатал, она показывала, на пяти листах, продолжает здоровюга и говорит неожиданно складно для своего неандертальского облика: - Просит приехать, прощение там... ну, что так плохо с ней жил.

- Г-гад вонючий...

- А она, - он кивает на Лену, - сына предакам отдала и - вот.

- Ясно-ясно, - вдруг с явным злорадством говорит Леха. - Мстит, значится, таким способом муженьку.

- Хрен их разберет, - здоровюга, тяжко вздохнув, наклоняется и хочет поставить ее на ноги, а Лена вяло сопротивляется.

- Не... не надо... лучше... лучше так...

- Ну кончай, Ленок, подымайся. Пошли спать, - стараясь придать голосу нежность, басит здоровюга. - Отдохнешь...

Она вырывается бойче, уже чуть не колотит по парню своими ручонками. Тот держит ее, успокаивает - и зря: вдруг Лена обрывает свои ноющие бормотания, округляет глаза, а еще через секунду из ее рта брызнуло мутным фонтанчиком. Я инстинктивно качнулся назад, Леха смачно причмокнул.

- Йё-о-о! - здоровюга отпустил, толкнул Лену к стене, стал брезгливо, ребром ладони отряхивать мокрую куртку. - Да что ж это, бля? Ты что же делаешь?!

Потревоженные шумом соседи высунулись из своих комнат. Но предъявлять претензии никто не решается.

Лена скрючилась на полу, давясь блевотой, сотрясаясь и корчась. Из нее все выкатывались пахнущие водкой и желудочным соком вязкие волны. Такое впечатление, что она выпила литра три, не меньше, и без всякой закуски... Здоровюга растерянно стоит у противоположной стены, глядя то на куртку, то на блюющую даму. Кажется, вот-вот, вот сейчас он со всей дури впечатает ей в голову свой тупоносый башмак.

Мне надоело, я убрался в комнату, стал раздеваться. Пора спать. Долго прислушивался, со страхом и интересом ожидая звук удара и сразу за ним - дикий взвизг Лены, рычание здоровюги, а поверх них - одобрительный гогот Лехи.

13

В Минусинске эпидемия гриппа. Говорят, больницы забиты, лекарств нет; в местной газете "Власть труда" из номера в номер печатают расчетный счет благотворительного фонда для закупки медикаментов. У нас в театре больше половины труппы на бюллетенях, спектакли на две недели отменены.

К тому же там очередное чепэ. Отмечали день рождения актрисы Тани Тарошевой. Я с утра ничего не ел и поэтому опьянел очень быстро. Дополз до нашей кандейки, упал на топчан и отрубился. И, оказалось, правильно сделал. После пьянки педераст Лялин, подкараулив на лестнице Игорька, схватил его и стал целовать, а Игорек вырвался и рассказал об этом парням. Вадим, Андрюня и Леха, само собой, решили разобраться, но переборщили. В итоге Лялин в больнице со сломанным ребром, сотрясением мозга, чем-то еще. Ходят слухи, что накатал заяву в милицию...

Леха получил денежный перевод и сегодня свалил к родителям. Поехал через Абакан, - из Минусинска-то поезда в западном направлении не идут, - а я с ним за компанию, решил наконец-то абаканских ребят повидать.

Здесь тоже хватает перемен и неприятностей. У Олега Шолина от рака умерла мать, Серега Анархист с женой разошелся. Живут теперь вместе в шолинской трехкомнатке. На деньги, какие у них были, закупились двадцатью килограммами гороха и десятью буханками хлеба. Анархист насушил сухарей. Едят по два раза в день гороховую кашу, не голодают.

...Шолин мается у окна, я сижу в кресле, с удовольствием курю стрельнутую на улице фильтровую сигарету. Анархист полулежит на диване. Он в своем старом среднеазиатском халате, на плечах парадные погоны полковника, красный десантский берет со значком "ИРА" сдвинут на затылок. Увлеченно читает вслух из толстой тетради:

- "И вот последние бойцы Ирландской республиканской армии оказались в западне. Укрепившись в руинах белфастского порта, они героически отражали атаку за атакой озверевших британских карателей. Со стороны залива по бойцам вели ураганный огонь военно-морские силы. Ракетно-бомбовые удары выкашивали бойцов, но оставшиеся в живых не желали пощады. "Свобода или смерть!" шептали их растрескавшиеся губы. На самом верху огромного портового крана развевался зелено-бело-оранжевый стяг - символ свободной Ирландии".

- Нет, все, она не придет, - объявляет Шолин и поворачивается к окну спиной.

- А? - Выдернутый из чтения этой репликой, Анархист вопросительно и ошалело глядит на Олега, потом понимает и машет рукой: - Брось, Шолинберг, куда она денется!

- Нет, нет, я ее потерял.

Вздохнув фальшиво-сочувствующе, Анархист обратился ко мне. Сообщает раз уже, наверное, пятый за тот час, что я здесь сижу:

- Вот роман написал. Девять суток беспрерывной работы. "Свободу!" рабочее название. Как окунулся на первой странице, так вот сегодня утром вынырнул только, когда точку поставил. Перечитываю теперь.

И я в пятый раз отвечаю:

- Молодец, молодец, Серега. - Других слов на язык не приходит.

- Та-ак... - Он доволен моей скупой похвалой, он снова уткнулся в тетрадь, ищет, где прервал чтение. - Так... ага... "В небе кружили хищные стаи королевских вертолетов..."

- Серега, - больным голосом зовет Шолин, - давай попозже. Сил нет никаких...

Анархист покорно захлопнул тетрадь. Уронил голову на подушку. Олег бродит по комнате. Часто останавливается у окна, глядит во двор и, не увидев желаемого, отворачивается. Продолжает бродить.

Обстановка квартиры та же, что и при его маме. Беспорядок, конечно, не слабый, воздух прокуренный, но по существу - никаких перемен. Вещи, мебель напоминают об уютной семейной жизни, ведь неживые предметы намного долговечней людей.

Сервант с праздничным сервизом на двенадцать персон, хрустальными рюмками и фужерами. Старинная, украшенная рисунками звезд и хлебных колосьев швейная машинка стоит на белой еще, почти свежей кружевной скатерочке. Вдоль стен два стеллажа с тем набором книг, что имелись в советское время в каждой интеллигентной семье: коричневый двадцатипятитомник Горького, зеленый Чехов, такой же зеленый Диккенс, светло-синий Блок, сиреневый трехтомник Бунина, разрозненные тома библиотеки всемирной литературы, бумажные корешки серии "Классики и современники"... В углу на тонких ножках огромный фанерно-стеклянный ящик - телевизор "Рубин".

- Вот, Сэн, такое дело, - говорит мне Шолин, - теперь я в ранге круглого сироты. Никого у меня... совсем никого не осталось.

Еще месяца два-три назад он был упитанным, светловолосым, чистеньким юношей. С ним я познакомился в одну из первых же своих поездок сюда, в Абакан. В тот раз я решил посмотреть рок-фестиваль, а получилось, что и сам поучаствовал, попросив подыграть попавшихся на глаза ребят-музыкантов. Шолин оказался барабанщиком, подстучал в тему. После выступления мы распили с ним бутылку портвейна, он предложил мне переночевать у него дома. Он, помню, тогда учился на первом курсе физмата в местном пединституте; даже по пьяни разговаривал очень культурно, употребляя массу умных словечек, постоянно сбиваясь с "ты" на "вы"... За несколько лет он потерял всех родных. Сначала умер дед, диктор местного радио, потом отец, а теперь вот и мать. Она работала в НИИ, изучала историю древних хакасов и, уже даже очень больная, что-то писала. Я ее видел несколько раз, ночуя у Шолина, и она с каждым разом становилась все больше похожей на мертвую. Олег за ней ухаживал два с половиной года, в институте академы брал, а она вот все равно умерла от рака желудка...

Олегу осталась трехкомнатная квартира, ее получили, как я слышал, не так уж давно, и вот - бах, бах, - и из четырех человек он теперь в ней один. В двадцать лет.

Все эти трагедии сильно его изменили. Он вдруг стал худощавым и выше ростом, волосы как-то очень быстро и беспорядочно отросли, свалялись, лежат на голове грязно-желтым париком. На лице застыла гримаса мученика, вокруг рта, на лбу появились бороздки морщин. Он двигается как-то рывками - дернется, сделает несколько быстрых движений, а потом обмирает, словно бы проваливается в забытье; затем снова рывок, полминуты активной жизни и снова ступор. На него как-то неловко, стыдновато смотреть, как на инвалида или калеку...

- М-м, - соболезнующе мычу в ответ, а Анархист, спасибо ему, скорей начинает успокаивать:

- Не надо, Шолинберг, не думай. Не вернешь ведь. Тебе надо активным делом заняться. Напиши тоже что-нибудь...

Олег, горько хмыкнув, присел к столу, стал скручивать цигарку.

- Вот, - заметил, - мама табак купила, чтоб на даче тлю травить, а я теперь его курю.

Повозившись на диване, Анархист снова взял в руки тетрадь, полистал. Обратился ко мне:

- Посоветуй, где можно мою "Свободу!" опубликовать. Ведь нужная книга. Нужно ее донести до народа.

- Ох, господи, - морщится Шолин, - какой дурачок...

- Ладно, Олег, я ведь не с тобой разговариваю, в самом деле.

Кажется, Олег и Серега начинают ненавидеть друг друга. Мне это куда как знакомо - я-то намучился выше крыши за полтора года со своим дорогим соседушкой... Если хочешь найти врага - поживи с человеком бок о бок продолжительный срок. Убить будешь готов.

Затыкав окурок в переполненной пепельнице, Шолин дернулся:

- Все, не могу больше терпеть. Пойду! Ее нужно найти!

- Да, блин, куда ты пойдешь-то?! Ты хоть знаешь адрес этой Женечки? взрывается Анархист. - Нашел тоже объект страсти. Было б что.

Шолин не слышит, он в прихожей, он обувается, нервно шуршит курткой.

Хлопнула дверь. Ушел.

- Что это за Женечка? - интересуюсь.

- А, привел позавчера какую-то, - говорит Анархист. - Сутки торчал с ней в той дальней комнате, меня не пускал... Потом она ушла, обещала сегодня утром вернуться. И он вот с шести утра прыгает, ноет. Знаешь ведь его, ему лишь бы страдать... Давай лучше о деле.

- О каком деле?

Серега сменил лежачее положение на сидячее, покрутил в руках тетрадь, глянул в нее, будто выискивая нужное первое слово, и только уж после этого стал говорить:

- Сразу, Сэн, предупреждаю, что я очень серьезно. Я и раньше об этом много болтал, но тогда действительно болтовня была в основном. А сейчас - серьезно. В общем, хочу тебе предложить: давай сорвемся в Ирландию!..

Да, у Анархиста это навязчивая идея. Его постоянно зарубают всякие грандиозные планы, но неизменно есть главный - добраться до Ольстера и вступить в Ирландскую республиканскую армию. Как-то в детстве он увидел по телеку изуродованного пластиковой пулей ребенка, потом - голодающих в тюрьме ирландцев и вот никак с тех пор не может успокоиться. Купил десяток значков с именем "ИРА", нацеплял их по всей одежде, изучает книги про оружие, и, не имея возможности рвануть на далекий остров, пока что, правда, на словах, готовит теракты против Церкви Прославления, главы Хакасии Лебедя-младшего, толкинистов, элдэпээровцев... Но все равно то и дело начинает агитировать насчет поездки в Ирландию.

- Гляди, Ромка, сам, какая у нас у всех ситуация, - тоном маньяка говорит он. - Что нам тут светит? Ведь ничего же. У тебя, скажи, есть перспективы? У меня- тем более. И Шолин тоже... Поэтому необходимо совершать решительные поступки. Все великие однажды совершали на первый взгляд безрассудное и возносились! Вот гляди: садимся зайцами в поезд и едем. Сперва до Новосиба. Сутки всего! Там у меня дружок есть по армии. Передохнем. Потом - до Свердловска. Там я, правда, не знаю никого, зато неформалов, говорят, много. Они помогут. Так? От Свердловска до Москвы - еще сутки. Доберемся, Сэн! Из Москвы - в Минск. Люди вон весь мир без копейки денег исколесили, а тут восемь тысяч километров всего... Польша, Германия, Франция, их можно пешком перейти. И вот он - Бискайский залив. Реквизируем яхту - там полно всяких яхт - и в Ирландию. Давай, а? Соглашайся!

Анархист соскочил с дивана, встал посреди комнаты; в халате с погонами, в берете, бородатый и худой, он похож на прорывающегося через хребты Памира бойца неизвестной, крошечной армии. Вот остальные отчаялись, приуныли, и Анархист подбадривает их, выбрасывая горячие пули слов:

- Вступим в ИРА, будем биться за святую свободу! Ведь надо же в конце концов победить! Ромка, пойми, только победа!.. Тут опять видел - обострение обстановки, карательные меры. Гнобят их по полной, уничтожают просто народ. У них же народ теперь самый малочисленный из европейских! Они там как в концлагере все! Поехали, Ромка...

- Так давай лучше в Чечню, - пытаюсь я отшутиться. - Ближе, реальней. Не один ли черт, где смерть принять.

- Да не из-за смерти я, блин, - тускнеет Серега, - я из-за свободы, из-за Ольстера...

За окном заснеженный двор с невысокими, напоминающими скелеты странных животных топольками, детскими качелями, турником, скамейками для мамаш и пенсионеров. Двор окружают три девятиэтажки, с четвертой стороны - магазин и ларьки. И в ларьках, и в магазине полно водки, вина, вкусной еды... В каком-то фильме, помню, один мужичок, доведенный до безумия нищетой и трезвым существованием, залез в магазин, высосал там же литр водки, схавал батон сервелата, упал, а потом, на зоне, не особо жалел, что поступил так глупо. Он считал, что хоть несколько минут был счастлив.

Людей никого, и это странно, ведь сейчас середина дня. На улице сонно, морозно и тихо; на ветке тополя рядком сидят неподвижные воробьи. Кажется, вот-вот они начнут сыпаться в снег окоченевшими комочками... Изучаю двор, окна соседнего дома, тротуар, ищу сам не знаю чего.

С Анархистом заговорить опасаюсь. Этот пустой разговор (никуда он не поедет, сам понимает прекрасно) мне малоприятен. Только себя раздражать и обманывать грандиозными планами. Новосибирск, Москва, Варшава, Париж... Поехать в Минусинск, что ли, навести порядок в комнате, каким-нибудь делом заняться...

Зазвонили в дверь. Часто и нетерпеливо. Анархист пошел открывать:

- Вот и Шолинберг. Неужели эту Женю нашел?..

Вместо Шолина неожиданное лицо - Юра Пикулин. Столяр из абаканского Дома культуры железнодорожников. Невысокий, сухонький, похожий на подростка-старичка. Пьет сильно, вот и вид такой... Ссохшийся, хрупкий, как сгоревшая спичка. Кажется, пихни его - и рассыплется.

- Здо... здорово! - хрипло, с огромным трудом выдавливает приветствие и скорее занимает первый попавшийся стул; при каждом вдохе постанывает: -О-ох, есть что... ох, покурить?

- Табак есть, - отвечаю, - для травли огородных вредителей. Можно самокрутку соорудить.

- Ох, сооруди. Только бумаги поменьше, а то... о-ох... а то вырвет.

- Откуда ты такой? - интересуется Анархист. - Избили, что ли?

- Да какое избили... Похмелюга. Три дня квасили тут... в соседнем... ох... доме, - пытается рассказать Юра.- Почти пятисотку пропил... весь аванс. Сегодня очнулся... ох... и ни рубля... Мне как рассказали... шампанское покупал, "Смирновку", пиво... ох... темное... Коктейли изобретал...

- У, ясно, ясно, - завистливо кивает Анархист. - Не слабо.

- А... а сегодня - вот, - Пикулин вытянул ходуном ходящие руки. - А у вас-то... у вас ничего?..

- Хм, сами не против.

Пикулин принял самокрутку, жадно затянулся несколько раз и подавился дымом.

- А я тут роман написал, - не может не похвастаться Анархист, - целый роман за девять суток! Девяносто шесть тетрадных листов мелким почерком.

- И о чем? - без всякого интереса спрашивает Пикулин.

- Об Ольстере. Об освобождении его от оккупантов.

- Ну да, ну да. Еще не переболел?