Андрюня собирается сказануть что-то в ответ, но в это время стук в дверь. Вадим вскакивает.

- Я на пять минут, мальчики, - не успев войти, предупредила Лариса и с порога заценила комнату: - Ух, какие вам апартаменты достались! Люкс! А у нас с Татьяной хоть и двухместный, но вообще... На стенах такие вот пятна, обои вздутые...

Можно подумать, она в Минусинске живет в белоснежном дворце с бассейнами и балдахинами... Вадим суетится перед ней, как лакей.

- Вот сюда, Лор, присаживайся. Специально для тебя винцо бережем... Как там банкет?

- Да какой это банкет! Фу! - Актриса сморщила симпатичное личико. - Мне много не надо, - остановила текущую в ее пластиковый стаканчик струйку "Изабеллы", - завтра сказка тяжелая. Кувыркаться, бегать... Сказки больше энергии забирают, чем серьезные.

Вадим явно клеится к ней. В меру своих способностей, конечно, говорит неуклюжие комплименты. Андрюня конкурирует с бригадиром. Меня это почему-то начинает злить, тянет ляпнуть какую-нибудь неожиданную, хамскую фразочку... Смотрю на подвижное, привлекательное и молодое, но уже подпорченное гримом лицо Ларисы, слушаю ее мелодичный и в то же время искусственный, раздражающий голосок. Этим голоском она делится своими творческими планами:

- Собираюсь летом поступать в ГИТИС. Дубравин согласен, он уверен, что у меня есть талант.

- Не талант, талантище! - поправляет Вадим.

- Давай, Лора, это дело серьезное! - тут же подключается и Андрюня.

- Если зацеплюсь в Москве, буду стараться там место найти. Зачем возвращаться? Но, - Лариса встряхнулась, - не будем загадывать...

- Вот именно, - говорю, наливая парням водку в посудинки. - Давайте просто - за грандиозность желаний!

- Мне не... не могу, - подает голос незаметно спекшийся Игорек; встает и, чуть не потеряв равновесие, хватается за спинку стула.

- Погоди, Игореня, последнюю. Давай, за желания! Это святое!

- Нет, не могу... Спать... - Шатаясь, икая, Игорек покидает номер.

Вскоре и актрисочка засобиралась:

- Пора отдохнуть. Завтра тяжелая сказка...

- Ну что это! Сколько еще вина, сколько закуски! - Вадим протягивает ей блюдце с нарезанным желтокожим яблоком. - Ларисик, еще чуть-чуть! Пообщаемся.

Но она уходит. Мы в молчании допиваем водку, затем "Изабеллу", гасим свет и ложимся в кровати. Бригадир начинает задорным от злости голосом фантазировать, как бы, в каких позах он оттрахал Ларису Волкову. Постепенно подключаемся и мы с Андрюней. И получается жутко возбуждающе, почти как наяву. Кажется, что девушка сейчас на соседней постели, занимается с Андрюней или Вадимом и вот-вот окажется подо мной или - лучше - сверху. Обнаженная амазонка на молодом скакуне... Стараясь не шубуршать, я потираю зажатый в кулаке, налитый кровью и силой член и быстро кончаю в край простыни. Засыпаю, чувствуя рядом с собой горячее, гладкое, упругое тело прекрасной девушки.

Поздно вечером в воскресенье вернулись в Минусинск. Разгрузку "ЗИЛа" с декорациями отложили до вторника.

Из последних сил я притащился в общагу, а там, естественно, Леха. Бланш с его рожи почти что сошел, зато у него новая неприятность.

- И чего теперь? Как я им помогу? - сразу, не спросив даже, как гастроли прошли, заныл. - Горшки таскать? Ох, твою-то... бля-а!..

- Что опять?

Он читает мне телеграмму:

- "Приезжай попрощаться, очень плохи, деньги дорогу выслали адрес театра. Мама". Ну и как?..

Я помалкиваю. Я ошарашен и в то же время рад, что Леха может уехать, пусть ненадолго, на неделю-другую. Пожить без него... Чтоб как-то отреагировать, говорю:

- Да, приятного мало.

И сосед тут же засыпает меня словами:

- Может, забить, слышишь, Ромка? Получу деньги и отправлю обратно. А? Дам телеграмму, что, мол, работаю, не могу никак. А? Ведь я там сгину, Ромка, я чувствую!.. Что мне там делать, сам посуди. Совсем никаких вариантов. Что, в шахту лезть, что ли? Ну, есть у меня права, могу на грузовике ездить, но... но разве смогу? Спецом где-нибудь перевернусь с тоски... Не хочу я отсюда... Ну и что, что родители? Они свою жизненку просрали, а теперь меня зовут, чтоб я им доживать помогал. Блин, да я сам жить хочу!.. С бухгалтершей если выгорит, хоть разок по-настоящему куражнуть. Не ехать, а? К чертям этот сыновий долг! Они-то, когда меня зачинали, думали? Я не просился сюда, но если родился уж... Почему я-то тоже мучиться должен?

- Погоди, - пытаюсь перевести разговор. - Про Ксюху слышал что-нибудь?

- Да на хрена мне все эти Ксюхи?! У меня своих геморроев хватает!

Но, как часто это бывает с ним, наоравшись, Леха стал увлеченно рассказывать про заморочки других. Сегодня вот про Ксюху и Павлика:

- Короче, дочитался этот дебил. Теперь лет пяток точно читать не сможет. Ха-ха, кроме своего дела!.. Что случилось-то? Да грабанули они одного коммерка. Мне в театре и в общаге тут порассказали, но не верится - слишком смешно. По на'туре, как в фильме дешевом... У Павлика, в общем, какой-то дружок с машиной был. Они втроем приехали вечером к коммеру на дом - Павлик, Ксюха и этот дружок, - натянули чулки на бошки, вытащили детские пистолеты. Ну, эти, китайские, они ж с виду один в один настоящие... Короче говоря, к коммеру ворвались, положили его с женой на пол, связали, обшарили хату, денег тысяч пять, что ли, нашли, вещи какие-то... Ну, и свалили. И получилось бы, может, если бы гаишники их не тормознули. Ну, случайно чисто, документы проверить, а они - по газам. Менты за ними. Повязали, короче. Мне билетерша рассказала, у нее сын в прокуратуре, оказывается. Имей в виду, подонок!.. Ксюхе-то, наверно, условняк влепят, а Павлик по полной загремел. Тем более наркоту нашли у него в комнате... Нравится?

- Н-да, - вздыхаю, - редкостные идиоты.

- Нет, не все так просто. Так тоже нельзя... Я вот три дня здесь валяюсь, думаю. По-умному надо все делать. По-умному! И с бухгалтершей тоже. Чтоб знали только мы четверо, и чтоб никаких нервозов, осечек... Видишь, если б у них получилось - и при пяти штуках, но в последний момент все сами испортили...

Радуясь, что Леха отвлекся от мыслей о грядущей поездке к больным родителям, я раздеваюсь и заваливаюсь на кровать. Сосед же мечтает:

- На дело настроиться необходимо. Риск убрать до нуля... Пять тыщ они отхватили. Это каждому, значит, по тыща семьсот. Нравится, а? Вдобавок золото там, еще что-нибудь ценное... С бухгалтершей если получится, то по тыще хотя бы получим. И это тоже неплохо. Где их взять, даже сто рублей, например? Десятки просто так никто не подарит, а жить-то надо.

12

Без четверти полночь. Ледянистый ветер дует разом со всех сторон. Зачем-то я пошел с работы пешком - хе-хе, решил прогуляться - и теперь зло ругаю себя, втягивая голову в воротник куртки, сжимая и разжимая окоченевшие пальцы.

А улицы пусты и темны. Окна в избах плотно закрыты ставнями, ставни закреплены стальными крючьями, а те, в свою очередь, намертво привинчены болтами к стенам внутри жилищ; в оградах ворчат готовые к драке цепные псы; поверх высоких глухих заборов натянута проволока с колючками. Надежные крепости, в них не проникнешь...

В общагу идти не могу. Надоела она до предела, до тошноты. И ноющий Леха, и потрескавшийся потолок, и запах в уборной, и мигание перегорающих ламп, пустой подоконник на кухне... Но куда еще? Зачем поперся пешком?.. Нет, зачем-то поперся. Куда-то мне надо совсем не в общагу, в другое какое-то место. Бросить привычное, надоевшее, старое. Стать новым, никому не знакомым. Даже себе. Себе в первую очередь.

Останавливаюсь на углу Трудовой и Мичурина. Впереди светится Торговый комплекс всеми своими фонарями, маняще подмигивает разноцветными елочными гирляндами в витринах ларьков. Но мне не туда. Что там? - там все не для меня. И девочки той, с золотисто-каштановыми волосами, там нет. Или я ее не встречаю, потому что она тоже не для меня. Она для каких-то других... Ну и черт с ней...

Поднимаю рожу. Надо мной небо, бесцветное небо, оно не черное и не светлое, не высокое и не низкое. Непонятное. И что-то оттуда изредка падает. То ли дождь, то ли снег...

Вытянул из кармана пачку "Примы", собираюсь уже закурить, но в последний момент понимаю, что курить совсем не хочу. Хочу чего-то другого. Сую сигареты обратно. Заболел, что ли...

Войти в ближайший подъезд, постучать в первую попавшую на глаза дверь. "Здравствуйте! А я - к вам". - "О, проходите, пожалуйста! Оставайтесь. Мы вас так ждали. Будем друзьями!.."

- Здорово, - Шура Решетов криво, но искренне улыбается. - Давай, давай, как раз вовремя.

- Можно?

- Заходи, ясен перец.

Шурино "как раз вовремя" немного пугает - опять, значит, получил гонорар за вывеску или картинку и готовится выпить. Но мне сейчас нужно совсем не это - в кои веки захотелось не спеша и полушепотом, при свете настольной лампы или лучше свечи, поговорить. Нести всякую детскую чепуху, слушать такое же. Всю ночь, до утра. И потом смотреть на рассвет, удивляться, обмирать от восторга... Такие ночи остались далеко позади, когда не знал еще выпивки, не особенно думалось о девчонках, зато, до нервной дрожи, до боли в мозгу - о смысле жизни, о том, как устроены телефон, телевизор, магнитофон; о том, есть ли у Вселенной предел, и какой он, и что за ним... Вот о такой чепухе сейчас хочется поразмышлять.

И Шура словно бы слышит меня, он по-доброму, как-то по-родному улыбается и кивает:

- Посидим спокойненько, отдохнем. Последний день такой. Завтра - снег.

- Снег? - я с готовностью удивляюсь. - Откуда ты знаешь?

- Погода такая, по всем признакам выпадет. - И, ведя меня в свою комнату, объясняет: - Я же, Ромыч, не один год в общей сложности под открытым небом прожил. Художником в четырех стенах не станешь, воздух нужен, свобода.

Он совершенно трезв и такой вдруг помолодевший, несмотря на бороду и морщины, крепкий, хоть и худой. Какой-то он близкий сейчас, именно тот человек, о котором я думал четверть часа назад, стоя на углу Трудовой и Мичурина...

- Садись, - говорит Шура, - сейчас чаек принесу. Из травок!

- Из каких травок? - пугаюсь.

- Из таежных, лечебных. Самый полезный чай. Каждый глоток силы прибавляет немеряно, голова варить начинает... Погоди, попробуешь, вот только запарю...

Удерживаю его, усмехаюсь, сам не зная из-за чего, начинаю раздражаться:

- Да-а, удивительно просто. Ты вот какой благостный, Петраченко несколько дней не пьет ни капли, во мне что-то бродит... как будто вот-вот со всех дыр дерьмо потечет... Зато потом стану младенчиком...

- Зима завтра, вот и хочется чистоты. Как тут суету не притормозить, не подумать? Природа требует. Вот чаек заварганю, поговорим.

Шура уходит. Я достаю сигареты, ищу пепельницу. Нет нигде. Хм, неужели Решетов до того углубился в свой отдых, что и не курит сегодня? Да ну их всех... То мычат и под столом валяются, то каких-то святых изображают. Чиркаю спичкой, вгоняю в глотку теплый, едкий дымок канской "Примы".

Ложусь поперек дивана, смотрю на громоздкий, во всю стену, стеллаж для картин. Среди холстов, золоченых рам и старых, исколотых гвоздями подрамников видна зеленая брезентовая папка. В ней у Шуры хранятся гуаши, там маленький, пестрый мирок, почти сказочный, нереальный...

Сбиваю пепел в сигаретную пачку, где осталось не больше трех сигарет. Две пачки есть дома, то есть в общажной комнате, - это радует.

На стуле, опертая о спинку, начатая картина. Сине-белые, облепленные снегом скалы, длинные, тощие лиственницы с темно-зелеными, почти синими лапами на редких, растущих лишь с одной стороны ствола ветках. Красновато-грязное небо висит низко-низко к земле, вершины деревьев прокалывают его. А нижняя часть полотна еще не тронута кистью, там обнаженный, блестящий от грунта холст.

- Вот и чаек, - ласково произносит Шура, внося две большие, прикрытые блюдцами кружки.- Я им уж третьи сутки отпаиваюсь. Великая штука, все вещества есть. Даже к еде не очень тянет...

Из-под блюдец подымливает парок. Воздух быстро наполнился ароматом травяного чая. Вспоминается чулан в бабушкином доме, где висели под потолком на леске пучки разных травок. В носу щекотало от их резкого, но приятного запаха, голова начинала слегка кружиться, и представлялось нечто тайное, замшелое, живые какие-то существа в темных углах. Нестрашные, теплые существа... И еще - тайга осенью, до холодов. Тоже таинственная, тихая и добрая, неспешно готовящаяся к долгому, спокойному сну...

- Давно я не был в тайге, - говорю. - В детстве родители часто по грибы брали, по ягоды, просто так ездили... Тут в Саяногорске на гастролях были, останавливались в горах. Хорошо там, но и тоскливо так...

- Тянет тайга, зовет, - кивает Решетов. - Она нас всех и спасает. - Снял блюдце со своей кружки, шумно губами втянул кипяток, смачно крякнул, продолжил: - Из тайги основной кислород, энергетика к нам приходят. Вот бор вокруг Минусинска, он ведь песчинка всего лишь, он - как озерцо. А тайга океан. По ней можно месяц идти, и словно сделал десять шагов. Это насчет масштаба, а по содержанию месяц в тайге может всю квартирную жизнь перевесить. Вот мудрецы, они все в тайгу уходили...

Отпиваю сладко-горьковатую, терпкую и невкусную, в общем-то, жидкость, ставлю кружку обратно на стол. О тайге беседа мне не особо приятна - слышится искусственность, слащавость, однобокость какая-то; так и подмывает спросить: "Забрось тебя, Шура, сейчас за двести кэмэ от жилья, в кайф тебе будет?". Перевожу разговор на более жизненную проблему:

- Значит, начал трезвое существование?

- Да нет, зачем... - Решетов, кажется, уловил в моем тоне насмешку. Просто, м-м, передышка, небольшой выхлоп. Вывожу шлаки из организма, из мозгов. - И снова пускается в рассуждения: - Дело, Ромка, не в том, в принципе, пьешь или не пьешь, на траве сидишь или никогда ее даже не пробовал. Не в этом дело. Главное - себя контролировать, не отпускать вожжи. Вот Петрачена, говоришь, пить бросил... Ну, слава богу, слава богу... А зачем? Ради чего бросил?

- Красить собирается, - отвечаю. - У него идеи творческие, мысли... Видно, достали его декорации.

- М-да-а, работка у него неблагодарная. Но, понимаешь, дело не в том пить или нет, а в свободе. Серега ее потерял и вряд ли снова найдет. Если даже уволится из декораторов, все прежнее бросит - вряд ли. - Решетов отхлебнул чаю, помычал, выискивая подходящие слова.- Гм-м... я вот, я хоть и бухаю, и траву, бывает, курю до одури, а все равно в итоге получается, что в основном крашу. Вроде бы, жутчайший запой, провал в два-три месяца, а очухаешься, начнешь хозяйство осматривать - бах, бах, - несколько картинок новых обнаружится. Даже и не помню совсем, когда и как их накрасил. Как-то, понимаешь ли, само собой происходит, как у... ну, как у лунатика, что ли...

- Ништяк, - усмехаюсь, - бессознательное творчество.

- Почему бессознательное... Наоборот - глубинное сознание, которое ничем не вытравить, не заслонить. Это - как совершать разные там жизненные потребности: есть, дышать... Хотя, хотя сама жизнь может так повернуть, чтораз! - и все. Или силы свыше возьмут и обрежут. Это ведь все на тонкой нитке висит, в любой момент нитка оборвется и... как у Петрачены... Потом хоть запейся, хоть зашейся - не свяжешь.

- Эт точно, Шура. Я вот по юности стихи сочинял, тексты для песен, еще разное... Группа была, даже несколько концертов дали. Но так как-то сошло все на нет.

Решетов вздохнул сочувственно:

- Зря, зря. Может, в этом твоя жизнь. Призвание.

- Может, - соглашаюсь, но тут же отмахиваюсь и говорю, сам не зная, искренне или нет: - Да ну, детство просто. И без стишков нормально... А где, кстати, пепельница?

Шура отыскал ее под диваном. В ней остатки десятка косяков.

- Не слабо ты тут шмалил перед трезвостью! - изумляюсь. - От такого любой бы на чаек перешел.

Художник поморщился, он занят сейчас совсем не мыслью о косяках.

- Понимаешь, Ром, - говорит серьезным тоном, почти как учитель, - надо иметь в себе нечто другое. Такое что-то... Стержень внутренний, но не связанный чтобы с повседневностью. Одной голой повседневностью жить нельзя. Это как смерть на ходу. Саморазложение, понимаешь?

- Понимать-то понимаю, но если нет, блин, этого стержня, что делать?.. Уехать бы куда-нибудь далеко.

- Я тоже мечтаю, - вздыхает Шура, - с детства почти. Дальше Красноярска нигде не был... Хочу в Тибет или в Японию. В Японии знаешь какие места есть! Как до европейцев еще, настоящая там Япония сохранилась... Жениться бы вот на японочке, в хижине из бамбука поселиться, красить сидеть потихонечку, думать...

- Шур, а покажи гуаши. В зеленой папке которые.

Он с интересом смотрит на стеллажи, ворошит взглядом свои творения, но потом отмахивается:

- Не стоит. Это все так, попытки. Все, Ромка, попытки ничтожные. На одну удачу - сотня попыток. В лучшем случае.

- Покажи, не ломайся.

Решетов как бы нехотя снимает со стеллажа зеленую папку, кладет ее на пол. Развязывает тесемки. Как обычно перед показом, слегка смущаясь, покряхтывая и поглаживая бороду, объясняет:

- Тематика в основном южноазиатская. Такие фантазии, понимаешь... Тут разных лет. И свежие, и которые лет десять назад накрасил. Есть гуашь чистая, есть с акварелью, с маслом, с бронзой...

Достал первую картинку, заодно убрал со стула недоконченный холст. По пути и про него обмолвился:

- Вот, начал зачем-то. Ойское озеро здесь внизу должно быть. Знаешь такое место в Саянах?

- Конечно. Трасса же мимо него на Кызыл проложена.

- А, ну да... Вспомнил вот, стал красить, - Решетов одновременно критически и ласково глядит на холст. - А если вдуматься - только материал перевожу. Никто не купит, никто и не заметит особенно. Так, пейзажик... А надо. В башке стучит и стучит: надо, пиши. Ну и вот.

Он прислонил холст к стояку стеллажа. На его место - лист с гуашью.

- Названия нет пока... Ну, рабочее - "Посадка риса" пусть будет.

Люди в тростниковых островерхих панамах склонились над грязью, стоят в ней по колено, в руках пучки зелени; буйвол, запряженный в соху, с трудом, напрягаясь и вытягивая толстую шею, ползет по полю-болоту. Преобладает коричнево-серый тон, лишь нежная зелень рассады веселит глаз... На следующем листе пышнотелая, томная таиландка развалилась на покрытой узорчатым покрывалом софе, глаза прикрыты, меж пальцев в правой руке - длинный мундштук трубочки; остроносая туфелька повисла на самом кончике маленькой ножки. А по всей комнате разбросаны розовые и алые лепестки.

- "Маковый сон", - полушепотом произносит Шура, вздыхает и, заслонив картинку новой, комментирует, вновь оживившись: - Это - "Лхаса". Город такой, столицей Тибета считается.

- Знаю, знаю, у меня по географии четверка была...

Сложенные из каменных плит приземистые домишки с плоскими крышами. Этакие, как детские кубики. Окна - узкие черные щели. Домишки карабкаются по склону горы, вместо садов чахлые, безлистые деревца. А вдалеке снежная, суровая вершина, напоминающая и Эверест, и Фудзияму...