— А потом?

— А потом ничего. Он выругался и сказал, что, занимаясь мною, он оказывает мне большую честь, или что-то в этом роде. И что хочет сделать мне карьеру, ммм… как там он ее назвал?.. «престижную». — Он вдруг расхохотался.

— Престижную карьеру… мне!.. Я ему ответил, что мне это безразлично. Просто хочется заработать побольше денег. Вы знаете, я ведь присмотрел «Роллс-ройс».

— Что?

— Ну, знаете, «Роллс-ройс», о котором вы недавно говорили с Полом. В нем еще можно встать, не нагибая головы. Так вот, я присмотрел для вас один такой. Ему двадцать лет, но он очень высокий, и внутри полно золота. Мы его получим на следующей неделе. Болтон дал мне достаточно денег, и я подписал контракт.

На мгновение я застыла от удивления.

— Вы хотите сказать, что купили мне «Роллс-ройс»?

— А вы что, против?

— Значит, вы собираетесь исполнять все мои дамские причуды? Вы что, спятили?

Он сделал примирительный, ласковый жест, абсолютно, казалось бы, несвойственный его возрасту. Вообще в наших отношениях, пусть даже платонических, мы словно против воли играли какие-то роли, совершенно нам неподходящие. Должно быть, он прочитал это в моем взгляде, потому что помрачнел.

— Мне хотелось сделать вам приятное. Извините, сегодня вечером я должен уйти.

И не успела я произнести ни слова, как он встал и вышел. Я легла спать, терзаемая угрызениями совести, около полуночи опять встала и написала ему письмо, полное таких нежнейших извинений, что два-три слова даже пришлось вычеркнуть. Потом сунула письмо ему под подушку и стала ждать. Но в четыре утра он все еще не вернулся, и я с облегчением и грустью заключила, что он нашел себе подружку.

Спала я плохо, утром отключила телефон, поэтому о происшествии узнала только в половине первого, когда добралась до студии. Кэнди с потемневшими от возбуждения глазами подпрыгивала на стуле перед пишущей машинкой. Она бросилась мне на шею,

— Что вы об этом думаете. Дороги? Что скажете?

— Господи, да о чем?

Я со страхом решила, что речь идет о каком-то новом выгодном контракте. Мне хотелось побездельничать, но Кэнди, конечно, заставит меня его подписать. Несмотря на мое завидное здоровье, все будто сговорились меня опекать, как какую-то слабоумную.

— Вы что, ничего не знаете?

Ее радость перешла все границы.

— Умер Джерри Болтон!

К своему стыду признаюсь, что при этом известии у меня, как, впрочем, и у Кэнди, и у всех на студии, возникло приятное ощущение. Я села напротив и заметила, что на столе уже стоит бутылка виски и два бокала, чтобы отпраздновать это событие.

— Как-умер? Ведь Льюис еще вчера днем с ним виделся.

— Убит.

Она была на седьмом небе от счастья. Я спросила себя, не виноват ли в этом отчасти тот мелодраматический тон, которым я обычно диктую свои творения.

— Но кем?

— Не знаю, могу ли я вам об этом сказать… Говорят, у мистера Болтона… мм… были такие склонности… что…

— Кэнди, — сказала я строго. — У нас у всех свои склонности, какими бы они ни были. Выражайтесь яснее.

— Его обнаружили около Малибу, в одном специальном заведении, где он, по слухам, был постоянным клиентом. Он удалился с молодым человеком, тот его убил и скрылся. По радио говорят — убийство с целью ограбления.

Да уж, ничего не скажешь, целых тридцать лет Джерри Болтон успешно прятал концы в воду. Целых тридцать лет играл роль целомудренного и безутешного вдовца. Тридцать лет обливал грязью юных женоподобных дебютантов, портил им карьеру, и, как выясняется, только в целях собственной безопасности… интересно-интересно.

— Почему дело не смогли замять?

— Говорят, что убийца сам позвонил в полицию и в газеты. Они-то и обнаружили тело где-то около полуночи. Ничего уже нельзя было сделать. Похоже, хозяину заведения придется отвечать.

Я машинально взяла со стола стакан, но тут же с отвращением поставила его обратно. Пожалуй, пить еще рановато. Я решила пройтись по студиям. Все были возбуждены. Можно даже сказать, веселились вовсю, что меня немного покоробило. В конечном итоге ничья смерть не доставляет мне радость. Всех этих людей Болтон в свое время обидел или просто уничтожил, и теперь они пребывали в состоянии какого-то болезненного ликования. Поэтому я быстро ушла и направилась в павильон к Льюису. Съемки шли уже восемь часов, и после бурно проведенной ночи он не должен был выглядеть очень свежим. К моему удивлению, вид у него оказался здоровый, отдохнувший. Он улыбнулся и подошел ко мне.

— Льюис, вы уже знаете новость?

— Конечно. Из-за траура завтра отменяют съемки. Мы сможем заняться нашим садом. И после небольшой паузы добавил:

— Нельзя сказать, чтобы я принес ему удачу.

— Это может плохо отразиться на вашей карьере. Он резко махнул рукой.

— Вы нашли мое письмо, Льюис?

Он взглянул на меня и внезапно покраснел.

— Нет. Я не вернулся сегодня ночью. Я рассмеялась:

— И имеете на это полное право. Я только написала, что буду очень рада получить «Роллс-ройс» и что просто не смогла вам все объяснить, потому что очень удивилась. Когда вы ушли, я ужасно расстроилась.

— Никогда не смейте расстраиваться из-за меня, — сказал он. — Слышите, никогда.

Его позвали. У него должна была быть любовная сцена с молоденькой актрисой Джейн Пауэр, симпатичной брюнеткой с вечно приоткрытым ртом. Она устремилась в его объятия с большим энтузиазмом, и я подумала, что с этих пор Льюис нечасто будет ночевать у меня дома. Конечно, так и должно быть, и я отправилась в ресторан студии, куда Пол пригласил меня на обед.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«Ролле» оказался пугающе огромным, он был грязно-белого цвета, с черными сиденьями, откидным верхом и кучей медных заклепок. Его, должно быть, собрали не позднее чем в двадцать пятом году. Короче говоря, это был настоящий монстр. Мой гараж был одноместным, и пришлось поставить его в саду, и без того совсем крохотном. Справа и слева от «роллса» осталось немного травы, которая окружала его романтическим ореолом. Льюис ликовал, скакал вокруг и даже променял свое любимое кресло на веранде на заднее сиденье этого чудовища. Он постепенно перетащил в «ролле» книги, сигареты, бутылки и, придя со съемок, сразу же туда забирался, клал ноги на дверцу и наслаждался ароматами ночи и запахом плесени, испускаемым ветхими сиденьями. Слава Богу, он хоть не собирался на нем ездить, и на том спасибо. Я вообще не могла понять, как эту колымагу удалось дотащить до нашего дома.

Мы пришли к совместному решению мыть его по воскресеньям. Тот, кто не драил ранним воскресным утром «Роллс-ройс» выпуска 1925 года, установленный, как статуя, в обезображенном саду, лишил себя в жизни большого удовольствия. Полтора часа мы мыли верх, полчаса убирали внутри. Сначала я приходила Льюису на помощь, и мы занимались фарами, радиатором, короче, всей передней частью. Потом, уже в одиночестве, я набрасывалась на сиденья. Наносила на них тончайший слой воска и растирала его замшевой тряпкой. До блеска надраивала деревянную панель приборной доски, подышав на стеклышки, снимала налет пыли и видела в них отражение своих горящих глаз. Снаружи Льюис, одетый в футболку, приводил в порядок колеса, шины, бампер. В половине первого «роллс» представал во всем своем сверкающем великолепии. Мы веселились как сумасшедшие, обходили его, попивая коктейли, и поздравляли друг друга с таким прелестным утром. Причем вся его прелесть заключалась в полной бесполезности наших действий. Пройдет еще неделя. На машине, конечно, никто ездить не собирается, и за это время наш «роллс» исчезнет в зарослях ежевики. Но в следующее воскресенье все повторится. Как дети, мы глубоко и искренне радовались этому. Завтра понедельник, мы вернемся к своим обычным занятиям, к нужной и хорошо оплачиваемой работе, которая доказывает окружающим, что мы существуем. Но, видит Бог, как я порой ненавижу эту жизнь со всеми ее хитросплетениями! Вот ведь забавно-может быть, стоит иногда возненавидеть жизнь, как я, чтобы оценить неповторимость всех ее проявлений.

Как-то раз, погожим сентябрьским вечером, я сидела на веранде, закутавшись в свитер Льюиса, просторный, жесткий и очень теплый, именно такой, какие я люблю. Недавно я с большим трудом затащила Льюиса в магазин, и он, потратив часть полученного гонорара, наконец-то обновил своей несуществующий гардероб. Теперь я все время носила его свитера, как я всегда поступала с вещами тех, с кем жила — единственный порок, в котором меня по-настоящему можно обвинить. Итак, я дремала и иногда принималась читать какую-то чушь, к которой за три недели должна была придумать диалоги. Если не ошибаюсь, речь шла о том, как одна глупая девчонка познакомилась с умным молодым человеком и после этой встречи превратилась в само совершенство, или о чем-то в этом духе. Единственная трудность заключалась в том, что глупая девчонка казалась мне гораздо умнее молодого человека. Но это был бестселлер, и смысл менять запрещалось.

Я позевывала и с нетерпением ждала возвращения Льюиса. И кого же я увидела?! В скромном костюме из темного твида, с огромной брошкой на лацкане — да, конечно, это была она — несравненная, знаменитейшая Луэлла Шримп, вернувшаяся из Чинечиты!

Она вышла из машины около моего невзрачного домишки, что-то сказала шоферу-антильцу и прошла в сад. Обалдело оглядела наш «роллс» и с не меньшим удивлением посмотрела на меня. Я и правда выглядела довольно забавно: с лезущими в глаза волосами, закутавшись в огромный свитер, я возлежала в шезлонге с бутылкой виски в руке. Должно быть, я была похожа на одну из героинь Теннеси Уильямса, вечно пьяных и одиноких, за что я их и люблю. Она остановилась перед лесенкой на веранду и слабеющим голосом произнесла: "Дороти… Дороти… " Я смотрела на нее с изумлением. Луэлла Шримп — это национальное достояние, она нигде не появляется без любовника, телохранителя и дюжины фотографов. Что она делала у меня в саду? Мы уставились друг на друга, как две совы, и я не могла не заметить, что со своим возрастом она борется весьма успешно. В сорок три года у нее были блеск, красота и кожа двадцатилетней девчонки. Она еще раз проговорила:

«Дороти», и я, с трудом поднявшись в кресле, насколько возможно вежливо, просипела: «Луэлла». Тогда она заторопилась. Взлетела, как молодая лань, по ступенькам — подвиг, от которого ее груди тяжело перекатились под пиджаком. В этот момент мне пришло в голову, что мы обе стали вдовами Франка.

— Боже мой, Дороти, когда я думаю, что меня здесь не было… что вы всем этим занимались одна… Да, я знаю… все говорят, что вы вели себя потрясающе… Я должна была прийти к вам… Должна…

Она не интересовалась Фрэнком уже пять лет, даже не виделась с ним. Поэтому я подумала, что ей сегодня просто нечем было заняться или что очередной любовник не соответствует се сексуальным аппетитам. Эта женщина вполне способна забивать себе голову подобными страданиями. Я с философским видом подвинула ей кресло, бокал, и мы дуэтом принялись расхваливать Фрэнка. Она начала с извинений за то, что отбила его у меня (страсть все объясняет), я тут же ее простила (время все лечит), и мы заключили друг друга в объятия. В глубине души я просто забавлялась. Она говорила штампами, изредка откровенничала с потрясающей жестокостью. Мы дошли до лета пятьдесят девятого, когда появился Льюис.

Улыбаясь, он выскочил из-за «роллса». Стройный и красивый настолько, что в это с трудом верилось. На нем была старая рубашка, холщовые штаны, черные волосы падали на глаза. Я все это увидела, как видела много дней подряд, но тотчас взглянула на него глазами Луэллы. И что же она? Смешно сказать — она напружинилась. Напружинилась, как лошадь перед препятствием, как женщина перед мужчиной, которого внезапно безумно захотела. Улыбка Льюиса сразу же исчезла — он ненавидел незнакомых людей. Я вежливо его представила, а Луэлла уже была во всеоружии.

Не дурочка, не женщина-вамп — нет, перед нами сидела разумная светская дама, профессионалка. Я с восхищением следила за ее выступлением. Она ни одной секунды не пыталась ослепить Льюиса или возбудить его. Завязала светскую беседу, поговорила о машине, небрежно взяла бокал виски, рассеянно спросила Льюиса о его планах на будущее, одним словом, показала себя простой и милой женщиной. Боже, как все это было далеко от истины, (Впрочем, Голливуд есть Голливуд.) Во взгляде, который она на меня бросила, я прочитала, что она принимает Льюиса за моего любовника и решила во что бы то ни стало его отбить.

Вообще-то это было уж слишком, принимая во внимание беднягу Фрэнка, но в конце концов… Хотя, признаюсь, я немного разозлилась. Ладно бы она только заигрывала с Льюисом, так нет, она хотела заодно посмеяться надо мной, а это уж извините… Ей удалось задеть мое тщеславие, и я сглупила. Впервые за полгода я повела себя с Льюисом как собственница. Он сидел на полу, смотрел на нас и почти ничего не говорил. Я протянула к нему руку:

— Обопритесь на мое кресло, Льюис, иначе у вас в конце концов разболится спина.

Он придвинулся поближе, и я небрежно запустила пальцы в его волосы. Он резко откинул голову назад и положил ее мне на колени. Закрыл глаза и улыбнулся с таким счастливым видом, что я тотчас отдернула руку, как будто обожглась. Луэлла побледнела, но мне это уже не доставило никакого удовольствия: я стыдилась самой себя. Луэлла, однако, еще некоторое время продолжала разговор, и ее выдержке можно было только позавидовать, потому что Льюис не поднимал головы с моих колен и, казалось, совершенно не интересовался нашей беседой. Похоже, мы выглядели как счастливейшая любовная пара, и когда прошло мое смущение, я почувствовала, что меня душит безумный смех.

Наконец Луэлла обессилела и встала. Я тоже, поэтому Льюис был вынужден подняться. Он посмотрел на Луэллу с такой тоской, с такой скукой, словно спрашивал, когда же она, наконец, уберется. Тут Луэлла, в свою очередь, взглянула на него холодно, как на неодушевленный предмет.

— Я покидаю вас, Дороти. Мне кажется, я пришла не вовремя. Но у вас остается собеседник, если не слишком хороший, то по крайней мере симпатичный.

Льюис не реагировал. Я тоже. Шофер-антилец уже открыл дверцу.

И тут Луэлла сорвалась:

— Вы что, не знаете, молодой человек, что даму принято провожать до машины?

Она обернулась к Льюису, и я наблюдала, как впервые в жизни она потеряла над собой контроль.

— Даму — да, — спокойно сказал Льюис. И не сдвинулся с места.

Тогда Луэлла подняла руку, словно решив его ударить, и я зажмурилась. Луэлла славится своими пощечинами как на экране, так и в жизни. Она раздает их очень умело, двумя руками — сначала справа, потом слева, совершенно не двигая плечами. Но тут она вдруг замерла. Я, в свою очередь, взглянула на Льюиса. Он стоял, не двигаясь, оглохший и ослепший, каким я его уже однажды видела, медленно вдыхал и выдыхал, и капли пота выступили у него над верхней губой. Луэлла отступила на шаг, потом еще, как бы стремясь отойти на безопасное расстояние. Она испугалась. Я тоже.

— Льюис, — позвала я и взяла его за рукав. Он словно очнулся и как-то выспренне поклонился Луэлле. Она разглядывала нас.

— Вам стоит подыскать себе кого-нибудь постарше, Дороти, и повежливее.

Я не ответила. Только похолодела. Завтра об этом будет знать весь Голливуд. Луэлла отомстит. Это означало как минимум две недели сплошных неприятностей.

Луэлла скрылась, и я не смогла удержаться, чтобы не упрекнуть Льюиса. Он посмотрел на меня с жалостью.

— Вас это действительно волнует?

— Да. Ненавижу скандалы.

— Я все улажу, — ответил он примирительно. Но у него на это уже не было времени. На следующее утро, по дороге на студию, машина Луэллы не вписалась в поворот, и она разбилась насмерть недалеко отсюда, в долине Сан-Фернандо.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

За последние полтора месяца вторая голливудская знаменитость погибла при трагических обстоятельствах. Похороны проходили пышно. Могила исчезла под грудой цветов, присланных толпой поклонников. Я пришла туда с Полом и Льюисом. Для меня Луэлла уже третья, после Франка и Болтона, кого я проводила в последний путь. Снова я иду по ухоженной кладбищенской аллее, вспоминая этих троих, разных и одинаковых в эгоизме, беспринципности, алчности.

Могли бы они объяснить их обыденное бессердечие ко мне? Вряд ли. Да, об этом думать тяжело. Человека от счастья постоянно отделяет некая стена: будь то иллюзорность надежд, избыток времени или его отсутствие. И они всю жизнь неистово ломились сквозь эту стену. Невзирая ни на что.

Вернувшись домой, мы сели и задумались, словно подводя какие-то итоги. Какие именно? Кто знает: мои спутники молчали.

Я включила «Травиату», ее романтичная музыка всегда вызывала у меня некоторую задумчивость.

В конце концов их молчание мне надоело.

— Льюис, но вы-то хоть счастливы?

— Да.

Этот короткий ответ меня не устроил. Я упорствовала:

— И вы можете сказать почему?

— Нет.

Я повернулась к Полу.

— А у вас как со счастьем?

— Надеюсь вскоре обрести.

От этого намека на нашу свадьбу меня бросило в дрожь. Я постаралась сменить тему.

— Нет, вы мне объясните. Вот мы здесь сидим втроем, в тепле, здоровые, счастливые. Земля вертится. Все в порядке. Но почему между нами стоит что-то тревожное, мучительное, а?

— Дороти, — сказал Пол капризным тоном, — почитайте газеты, там полно разных психологических рассуждений на эту тему.

— Почему никто не хочет говорить со мной серьезно? — разъярилась я. — У меня что, вид полной идиотки?

— Ну как с вами можно говорить о счастье? — ответил Пол. — Вы же сама — ходячий ответ. Зачем обсуждать с Богом вопрос о Его существовании?

— Вы просто добрая, — внезапно пробормотал Льюис, — очень добрая.

Он вскочил. Свет из гостиной упал ему на лицо. Он поднял руку, как пророк.

— Поймите… Все люди злые. Злые даже к себе самим…

— Слушайте, а не пойти ли нам выпить в какое-нибудь местечко повеселей? — вступил Пол. — Вы как, Льюис?

Пол впервые приглашал его с нами, и, к моему большому удивлению, Льюис согласился.

Переодеваться не хотелось, и мы решили заехать в бар к битникам, неподалеку от Малибу. В «Ягуар» все уселись молча. Я со смехом подумала, что сейчас Льюис выглядит несравненно лучше, чем во время нашей первой совместной поездки. Оценила про себя эту тонкую шутку, и машина тронулась. Верх был откинут, в ушах тут же засвистел ветер. Удивительно приятно было сидеть между ними — моим любовником и юным братом, почти что сыном. Оба — настоящие красавцы, прекрасно воспитаны, и я их так люблю! Вспоминая о покоящейся в земле Луэлле, я в очередной раз подумала: какое счастье, я живу, существую!

Бар, куда мы зашли, был набит волосатыми и бородатыми юнцами, и нам едва удалось найти свободный столик. Если Пол решил прекратить наш недавний разговор, то это ему вполне удалось: в грохоте музыки не было слышно ни единого слова. Разгулявшаяся толпа отплясывала под звуки джерка, но виски было сносным.

Я не сразу заметила отсутствие Льюиса. Только когда он вернулся за столик, я обратила внимание на его остекленевший взгляд и удивилась — пил он всегда очень мало.

Музыка заиграла спокойней, и мы с Полом отправились танцевать. А когда вернулись, произошло вот что.

Около столика какой-то потный бородач толкнул меня. Я машинально пробормотала: «Извините», он обернулся и уставился на меня с невероятной злобой. Этому рокеру было не больше восемнадцати, на улице его наверняка ждал огромный мотоцикл, и он уже явно накачался до одури. Он напоминал чернорубашечника, про них еще в свое время трубили все газеты. Глядя на меня, он пролаял:

— А тебе что тут надо, старуха?