Рыбас Святослав Юрьевич

ПЛОТНАЯ ОПЕКА

Бакота боится меня. Мы приезжаем в Москву или в какой иной город, и Женя гаснет. Он глядит зоркими глазами бывшего защитника на мое несчастное иссушенное лицо, и в его взгляде я читаю боязнь. Вся команда, основа и даже дубль, изучает в такие минуты тренера, она знает, что сейчас Бакота будет предупредителен и застенчив, как на приеме в обкоме. Дело в том, что у нас в городе командует Бакота, а на выезде — Акульшин.

Женя завистлив и боится, что я займу место старшего тренера. Вполне вероятно, этот сезон у меня последний, и я понимаю Женю.

Сейчас мы дома. Лето тягуче-южное, акации и клены у моего дома запылились и жухнут. Дождей нет. Дома я редко, все за городом, на Кирше. Там наша база. Но режим у Бакоты — не дай бог, тюрьма. От нас ждут побед, мы измотаны и стали психами.

Утром я гоняю мяч, забиваю с правой и с левой. Тимченко надежный вратарь, а я все-таки забиваю. У меня силы немолодые, но играть можно. Бегаю кроссы, поднимаю штангу, плаваю в озере. Врач пока доволен: «мотор» тикает исправно, а это главное.

Сегодня утром я проснулся с тяжелой головой, в ней за ночь что-то нарушилось, снилась ерунда. Мой сосед по комнате, Витя Тимченко, уже натягивал тренировочный костюм, а я все валялся.

— Подглядываешь? — спросил он. — Доброе утро, Акуля!

— Доброе, — проворчал я.

Сон не выветривался. Я зажмурился и стал прокручивать его снова.

Жутко здоровый, квадратный мужик в костюме в полосочку идет за мной следом по теневой стороне. Я его припоминаю, это знаменитый Кубасов, непроходимый защитник. Откуда-то я знаю, что его тренер поручил меня ему, и тот приклеился ко мне и тащится по улице. Меня изучает. «Ага, — говорю я себе, — боятся Акульшина. Перехитрю тебя, Кубасов».

Я забегаю в павильончик «Пиво-воды».

— Стакан яблочного.

Медленно пенится сок, журчит. Становлюсь боком к входу и пью, потом конфеткой закусываю. Все чин-чинарем, как после стакана сухого.

На мокром прилавке — мокрые монеты. Вот они уже сохнут в ладони. Кажется, я сыграл без осечки: Кубасов удовлетворен нарушением режима. Еще я покупаю у толстой, рыхлой продавщицы сигареты и закуриваю сразу. Кубасов вразвалку выходит из павильона.

— Что, не видишь? — кричит продавщица. — Не курить? Что вытаращился как баран на новые ворота.

— Извините, — улыбаюсь я. — Жарко… Я вообще-то не курю…

Я выбираюсь в неподвижное городское лето. В стеклянной двери отражается моя фигура, поджарая, длинная, в легких белых брюках и тенниске. А из кулака пружиной вьется дым.

— Товарищ Акульшин, как завтра? Не осрамитесь? — На меня смотрит мужик в золоченых очках и в соломенной шляпе.

У газетного киоска затаился Кубасов. А я-то думал, что он ушел.

— Что вы! — ору я. — У них дворовая команда. Я на тридцатой минуте забиваю штуку — ахнете! План у нас разработан…

Я умолкаю, подмигнув соломенной шляпе, и он понимает: тайна пока, известное дело.

— Такси! — кричу я. — Быстрее! Прямо!

И наконец я выбрасываю сигарету. Во рту сухо, нехорошо. А я доволен: слежка закончилась.

Я поворачиваюсь к шоферу. Что творится! Это же Кубасов! Тьфу ты, господи прости. Он улыбается:

— Куда, Акуля?

— А-а… Ты… — тяну я. — Ладно, пора обедать.

— Коньячку хочешь?

— Ладно, давай коньяку.

— Ты не думай, Акуля, я ничего. Тренер сказал присмотреть, к тебе привыкнуть. Не злишься?

— Завтра мы вам наклепаем.

Кубасов вздыхает. У него добродушная физиономия.

И мы сидим за столиком, пьем боржоми. Ресторан в нашем провинциальном городке средний. Официантка Вера старается, приятно за нее, Кубас наш гость. Она черненькая, глаза детские, чистые, в них что-то мелькает, когда она на меня смотрит.

— Режимишь? — спрашивает Кубасов.

— Режимлю, — отвечаю я. — В моем возрасте без строгости — прогорю.

— Волевой ты, Акуля. Я тебя уважаю.

— И я тебя, — отвечаю я, но я его не уважаю, говорю так из вежливости, неприятных слов не люблю. — Ты давай ешь, такой солянки нет и в столицах, ароматнейшая соляночка.

От тарелок пахнет маслинами, лимоном и жирным наваром, нагоняет аппетит. Мы уработали соляночку, оглянуться не успели.

— Учишься, Акуля? — спрашивает Кубасов. — В техникуме, в институте, в школе тренеров?

— Институт закончил.

— Теперь не страшно, когда игру бросишь. У меня-то девять классов.

— Не горюй, — говорю я. — Ты еще молодой, все впереди. Тебя же во вторую сборную включили…

Мне жалко было этого здоровенного Кубасова. Он раскраснелся и горько хлопает ресницами.

— Включили!.. В запасе просидел. Несовременный я защитник. Я разрушитель, а надо создателя. Кто такое навыдумывал? По мячу-то ударить не могут, не то, что по ногам… — Он наклоняется ко мне: — Я так, к слову. Не подумай. Я постараюсь тебя не поломать.

— Ты современный защитник, — успокаиваю его.

Расхотелось мне обедать. Сказать бы тут ему, кто он такой — костолом, мясник, враг. Я не говорю. Нет, я не боюсь, просто нашла какая-то неловкость, и язык закрепостился.

— Ты ешь, ешь. Мне — позвонить, — бормочу я вовсе не то.

Я ушел в прихожую, поманил Веру и расплатился.

— Васенька, — вздохнула Вера. — Вы не поддавайтесь, вам надо победить.

— У нас план, — начал было я, но догадался, о какой победе она говорит. Однако не идти же мне назад и резать Кубасову правду-матку в глаза. Я почесал затылок и распрощался с Верой.

Такси не рискнул брать, выбрался проходными дворами к трамваю, по дороге купил темные очки и смастерил из газеты панаму. Я походил на болельщика. По-моему, они все на одни салтык: орут лишь на стадионе, а дома — закрепощен язык.

Вечером я был дома. Иногда Бакота дает такие поблажки Акульшину перед матчем. Тихо было в моей трехкомнатной квартире, душновато, а внизу под балконом шелестели жестяные клены.

Я боялся. Я хотел отдохнуть перед игрой, но во мне сидело что-то. А чего было мне бояться в тот неясный приснившийся вечер? Я вспомнил свой возраст: от силы два сезона будущего. Но к черту это!

Слава богу, Нина не пилила меня. Она склонила над английской книжкой по лексикологии свои пряди и не сразу обернулась на шаги. Она не поинтересовалась: почему останусь, зачем? Ее лицо было знакомо холодным. Может, презрительным? Это я не хотел уточнять. Припухлые губы были сжаты, рот будто ножом прорезан. «Занимаешься? — невпопад спросил я. — Ну ладно…» Я ушел к себе, сел перед магнитофоном, чтобы забыться. Я послушал записи государственных гимнов разных стран, где побывал, почитал «Советский спорт», потом попил чайку с лимоном и спать захотел.

Но на моей постели возлежал Кубасов. Я остолбенел от такой плотной опеки. Я грубо толкнул его. Наверно, надо было драться.

— Больно же, — проворчал он. — Извини, Акуля, тренер велел… Переночую.

— Я женат, идиот! — крикнул я.

— Завтра игра, — ответил Кубасов, отводя мой намек.

У меня опустились руки, я упал рядом с ним и отключился. И мне приснился сон, странный сон, в котором я весь был закрепощен и лишен воли: Кубасов не отставал от меня, гонялся за мной по полю с косой в руках. «Куда теперь?» — спросил он. «В штрафную, — выдохнул я. — Головой забить попробую». — «Ну-ну. Не бойся, я просто так», — ответил он, и мы дружно побежали в штрафную площадь.

Открыл глаза: слава богу, я был на озере Кирша, где у нас лагерь.

— Доброе утро, Акуля! — улыбнулся Тимченко.

— Привет, Тимка-голкипер, — ответил я. — Сколько градусов на солнце?

— Девятнадцать, — сказал Тимка, причесывая перед футляром электробритвы свои черные вьющиеся волосы.

Я быстро натянул брюки.

— Тима, глаза-то у тебя голубые? — удивился я. — Красивый ты паренек. Для другой жизни — не для нашей.

— Поздно разочаровываться, — бросил Тимченко, он всегда нравился мне: не сомневается, и храбрый вратарь, храбрейший.

— Как — сегодня? — спросил он.

— На тридцатой забью гол, — ответил я. — И мы их сильно разочаруем, Тимочка.

Мы побежали разминать свои тренированные, привычные к труду тела. Я пробежал сотню метров по светлой рощице, отстал от команды и вернулся. Что-то бегать мне сегодня не очень хотелось.

В столовой прохладно, бело, пахнет помидорами и жареным луком. Я с порога хватаю этот утренний запах и вдруг вижу сбоку старшего тренера. Я вхожу в столовую.

— Вася! — кричит он.

Я нехотя возвращаюсь. Бакота выбрит, рыжеватые редеющие волосы влажны и гладко зачесаны на прямой пробор, обнажая белые полукружья на загорелом крепком лбу.

— Здравствуй, Евгений, — говорю я.

— Филонишь, — отвечает он без всякого выражения. — Как самочувствие?

— Здоровье в порядке, спасибо зарядке.

— Ну и хорошо. Теперь завтракать, Акуля, завтракать… Потом разговоры.

Мне хочется сказать Бакоте, что он был бы хорошим тренером, кабы не боялся. Нельзя в нашем деле трусить, раз ослабишь — загубишь себя. Защитник из Жени был крепкий, он давал жару даже гремучим умельцам из тбилисского «Динамо», но однажды сломался в столкновении, и все. Потух. Тогда Бакота и пошел по тренерскому делу, понимание у него было, диплом тоже. Из него получился такой же крепенький тренер. Беда Бакоты, что мы шли на третьем месте в чемпионате. Слишком высоко шли, не по нашим силам.

В полдень после небольшой тренировки мы собрались в красном уголке. Бакота расставил красные условные фигурки на условном деревянном поле и приказал слушать свою установку. Мы не возражали. Жар стадиона уже сгущался над нашими головами, он пробивался в нас самих, затапливая все остальное. Мы были дружной командой.

— Они будут нас давить, — сказал Бакота, и в это время в комнате появился Высокий.

Он действительно был высокорослый сильный мужчина с усталым властным выражением красивого лица. Высокий, казалось, молча внушал нам мысль о своей власти. Я знал, кто это, но, будь он даже с вершок, я бы понял, что безусловно Высокий, — такое у него было лицо.

— Доброго здоровья, товарищ Бакота, — снисходительно сказал он. Здравствуйте, хлопцы.

Во мне сработала школьная привычка вставать при виде учителя, и, хотя Высокий не был никаким учителем, мои ноги сами собой подкинули меня. Я оглядел стоявших ребят и начал злиться. Бакота улыбался с готовностью во взгляде, двигаясь навстречу Высокому. Тот протянул ему руку.

— Установка? — спросил он тоном знатока, по которому угадывалось, что ему не терпится помешать нам. — Садитесь, хлопцы.

Высокий привел Бакоту в униженно-радостное состояние. Наш тренер покосился на зеленую доску с условными красными фигурками и грохнул на нее из кармана точно такие же черные.

— Они будут нас давить, — пообещал он, глядя на Высокого, который сел рядом со мной. Точнее, рядом с телевизором, потому что рядом с телевизором было кресло тренера. А Бакота таким образом остался без места. Не знаю, намекал ли Высокий на перемены в Жениной судьбе? По-моему, он просто не снисходил до такой мысли, но вид у Бакоты ухудшался с каждой минутой. Верно я говорю, в нашей игре нельзя бояться!

Установочка пошла прахом, ее вел Высокий. Мастерски вел — если его послушать, то медали уже у нас на шее на муаровых лентах. Нам бы выстоять, выстоять всего-то девяносто минут. Акульшин пройдет по краю и на тридцатой минуте вколотит гол-трудягу.

Я подскочил на стуле. Высокий потрепал меня по плечу:

— На тебя надежда, Вася. Знаешь, что после победы производительность труда на заводах и шахтах области вырастет на полтора процента?

Он не сомневался во мне. Наверно, он жалел, что не может выйти с нами в пять часов вечера. У него бы получалось как у самого гремучего бразильца, привыкшего к теплу.

Бакота поморщился: Высокий обращался ко мне. Я пожалел Женю, убрал чужую руку с плеча и пошутил:

— А у них в области, значит, производительность падает?

У меня были кое-какие соображения, убрать эту дружескую властную руку. И Женя приободрился, передвинул что-то на зеленой доске и повторил, кто кого держит.

— Все. Акульшин проходит по краю, — добавил он недостаточно уверенно и вздохнул.

Мне было стыдно за него, черт бы его забрал от нас. Ребята молчали, и выходило, что команда принимает идиотский план Высокого. Команда — это значит я, жилистый атакующий полузащитник с изможденными щеками.

И здесь дернуло меня раскрепостить язык, и я прикрыл Женю. Встал и выложил ребятам, кто они такие есть. А они были заводской командой, вырвавшейся наверх несколько лет назад; они всегда шли на противника, не боясь ничего на свете. По-другому не могли. Установка Высокого отбрасывала нас в снега второй лиги.

— Правильно, Акуля! — сказал за телевизором Тимченко. — Атака лучше.

— Вы не совсем правы, — заметил мне Высокий, и по его вежливому тону я понял, что моя биография начала отделяться от биографии команды.

— Я старший тренер! — поспешил ответить Тимченко Бакота.

— Дело Акульшин говорит! — крикнул Арзамасцев.

Но моя судьба уже отделялась, и я вспомнил, как вернулся в эту команду, в родной город, где начинал: команда без меня пробилась, и я уже схожу. Лучшие годы были позади. Моя Нина только поступила в аспирантуру — тут переезд, хлопоты, новая квартира в провинции. Нина пошла за мной, но что-то у нас не заладилось. Теперь назад дороги не было, я слушал государственные гимны с магнитофона и грустил. Конечно, я сделал то, за что меня называли дураком: добровольцем уехал в провинцию.

В красном уголке поднялся гвалт. Высокий постеснялся говорить дальше и уехал.