- Белоус! - Старшая высунулась из кабины. - Сколько можно!..

- Добивайся, Горденко, настаивай! - Катя вскочила в кузов. - Может, к нам в санитары возьмут...

Машина тронулась. Алеша стоял, пока она не скрылась за бугром.

На земле валялся кусочек рваного металла.

Среди многих рапортов, поданных командиру базы торпедных катеров о назначении в десант, была решительная просьба Ивана Щербаковского. На Ханко он только прибыл, никто его еще не знал, взяли шофером полуторки. В прошлом торговый моряк, он облазил весь свет, прошел все - от палубного матроса до механика. Был он черен как цыган, быстр и резок в движениях и разговоре, роста среднего, но жилистость и худоба делали его высоким. Он уверял, и в это нетрудно было поверить, что именно в котельной он навеки почернел, а палящее солнце тропиков так выдубило его кожу, что ни одна пуля ее не пробьет. На этом основании он требовал зачислить его к Гранину немедленно и включить в список добровольцев обязательно под номером один - так и написал в рапорте. Командир береговой базы, выслушав его доводы, сказал, что список составят по алфавиту:

- Ваше место в нем на "Щ". Понятно? Можете идти.

Щербаковский выбежал из штаба, что-то вспомнил, вернулся, нашел нужного писаря, узнал, что все матросы на "А" в море, а список открывает фамилия Бархатов. Он пошептался с писарем и ушел. В назначенный час добровольцы построились у штаба в полном вооружении. Начальник строевой части развернул список и выкликнул:

- Щербаковский Иван Петрович!.. - Осекся, пожал плечами и закончил: Главный старшина.

- Есть!-радостно крикнул Щербаковский, благодарно зыркнул на писаря и тут же под сердитым взглядом командира береговой базы вытянулся так, словно в него вогнали жердь.

- Бархатов Борис... Макатахин Михаил... Никитушкин Николай...

Перекличка кончилась, начальник политотдела сказал напутственное слово, и катерники строем двинулись в Рыбачью слободку, где их поджидал "Кормилец". Там опять выкликали по списку, и Щербаковский первым прыгнул на буксир.

Увидев Алешу без дела возле рубки, он протянул ему автомат:

- Подержи, сынок, машинку. Приготовимся нырять с вашей шаланды в залив. Щербаковский стал заправлять флотские брюки в скрытые под ними сапоги.

Алеша простил ему даже "шаланду", приняв на хранение автомат.

Совладав с обмундированием, Щербаковский взял оружие.

- Нравится? - спросил он покровительственно.

- Нравится, - подтвердил Алеша.

- Ты какого года?

- Тысяча девятьсот двадцать третьего.

- Сосунок еще. В твоем возрасте Иван Петрович весь свет обошел, исключая Албанию и Китай, побывал даже в таком государстве - Таи, где императором его величество Пу И.

Матросы хохотали, но Алеша не удержался, поправил:

- Император Пу И в Маньчжурии. Мы это в седьмом проходили...

- Ты, сынку, с Иваном Петровичем не спорь, - настаивал главстаршина, поглядывая на десантников. - Я, возможно, лично разговаривал с императором.

- О чем же вы беседовали, главстаршина? - поддел Бархатов.

- Подарил краткую биографию Николая Второго с надписью: "И ты там будешь!", - отрезал Щербаковский под смех матросов.

- Берегись! - крикнул из рубки Шустров.

Буксир круто вильнул от очередного снаряда; все присели, кроме Щербаковского, его обдало волной, но он стоял, как влитый в палубу.

Довольный собой, он протянул Алеше автомат:

- Хочешь такой иметь?

- Очень.

- Так в чем же дело? Плюнь на эту шаланду, иди со мной. Возьму к себе в адъютанты. Завтра же раздобудем автомат, гранаты...

- Зачем, главстаршина, дисциплину подрываешь? - вскипел Бархатов. Паренек на должности, а ты его сбиваешь с пути...

- Подумаешь, должность - болтаться на старой калоше. Ты, сынку, айда за мной. Приму под свое командование.

На пристани Хорсена Пивоваров распределял пополнение - кого в оборону, кого на Старкерн, кого в резерв. Щербаковский предстал перед ним во всей красе. Где-то он уже разжился пулеметной лентой, опоясался ею, заткнул за пояс гранаты и заломил мичманку. Пивоваров оглядел его с головы до ног, покачал головой и сказал:

- Ленту сдать в боепитание для пулеметчиков. Привести себя в порядок - и в резерв.

- Как в резерв?! - опешил Щербаковский. - Я воевать пришел, а вы меня в резерв!

- Прекратить разговоры! - одернул его Пивоваров. - Принимайте отделение первого взвода и быстро в распоряжение лейтенанта Фетисова. Кру-у-гом!

Резервную роту только формировали, ей отвели пещеру возле Кротовой норы. Соседство с Граниным, хотя Щербаковский его еще не видел, утешало. Но впереди было новое огорчение: ротный писарь, ничего не подозревая, внес главстаршину в список по алфавиту на "Щ". Щербаковский обиделся, шумел: "Все равно буду первый после комроты! В бою добьюсь!" Но пока его фамилия стояла первой лишь в отделении, еще не нюхавшем пороха.

А "Кормилец" тем временем привез еще одну группу добровольцев из разных частей. Гранин ко всем приглядывался, ходил по землянкам, советовал, как устроиться на этой главной базе будущих десантов. Из командиров рот ему очень понравился Анатолий Фетисов, судьба которого сложилась необычно: лейтенант, выпускник морского училища, в финскую войну попал на сушу и с тех пор не мог вырваться на корабль. Приглянулся ему и Щербаковский. "Этот для дерзких ударов в тыл. Если не врет!" Гранин решил при случае проверить его удаль. Богданыча он определил в разведку, он сам отбирал туда людей ловких и отчаянных, и все уже знали, что в разведку попасть не легко.

...У Кротовой норы Гранин как-то встретил странно одетого бойца: на ногах ботинки и обмотки, брюки армейские, бушлат флотский, мысиком торчит тельняшка, а на голове фуражка с оторванным козырьком, повязанная ленточкой - "Торпедные катера".

- Кто такой? - резко спросил Гранин.

- Василий Камолов, бывший боец железнодорожного батальона, ныне моряк отряда капитана товарища Гранина! - отбарабанил солдат, но под его белесыми ресницами не было и доли лихости, он смотрел на Гранина с мольбой.

- Моряк, - передразнил Гранин. - Что за гардероб на тебе, моряк!

- Товарищ капитан, это катерники ссудили. Один дал бушлат, другой тельняшку, а под ленточку пришлось оторвать у фуражки козырек...

- Что ж ты делал на железной дороге? Через Финляндию катал?

- Ездил. Только я - по хозяйственной части. - Белесый сник.

- Эге! Интендант, значит? На камбуз тебя поставить?

- Что вы, товарищ капитан! Я ж по специальности пулеметчик!

- Пулеметчик, говоришь? - Гранин что-то прикинул в уме. - На Старкерне и пулеметчик и кок нужны. Пойдешь на остров.

- Мне б форму, я бы как все, моряком, - взмолился белесый.

- Флотскую форму за так не дают. - Гранин и виду не подал, что белесый ему по душе. - Вари борщи, а там посмотрим.

На Старкерне белесый кормил семерых, чистил пулеметы, рубил дзоты и ждал часа доказать Гранину, что он не меньше Богданыча достоин служить в разведке.

В ночь, когда противник надумал отбить Старкерн, белесый с товарищем рубил сосны на берегу. Рядом грохнули мины, словно брошенные на стук топора. От Гунхольма в пропив перед безымянным бугром шли шлюпки с солдатами. Был бой, белесый с товарищем тоже покидали весь запас гранат. Но десант, перебив охранение, занял остров. Остались двое - белесый и его друг, раненный осколками мин. Пришлось разорвать на полосы тельняшку, перевязать восемь ран, оттащить друга под скалу, укрыть ветками и залечь рядом.

Гранин сам пошел отбивать Старкерн, с отделением Щербаковского. Тот лез вперед, Гранин его осаживал, но одобрял. А противник почему-то ушел с острова. Щербаковский все обшарил, подобрал на отмели финский пулемет, белесого и его напарника не нашел и остался временно в боевом охранении.

Ничего этого белесый не знал. Ночь и день он провел под скалой возле раненого. Слышал беготню, плеск весел, потом все стихло, но на скале застучал пулемет. По звуку чужой. Значит, кругом чужие. Горел лес, стлался едкий дым. Раненый терял сознание, стонал, просил пить. Белесый сам хотел есть и пить. На вторую ночь выполз, набрал в болотце немного воды, напоил раненого. А под утро выглянул и увидел на скале пулеметчика - на нем чужая шинель внакидку. Белесый затаился возле раненого на весь день. На третью ночь он собрал мох, укрыл друга, обложил камнями, поцеловал и пополз к переправе на Хорсен.

Его задержали только на Хорсене, да там он и не таился. Богданыч, еле узнав воскресшего кока, подтрунивал:

- Гляди-ка, брови появились! Ты что, Вася, сажей их навел?

Белесый сурово потребовал, чтобы его вели скорее к Гранину. Гранин от удивления даже привстал, когда этот солдатик, в копоти, шатаясь, явился и доложил, будто на Старкерне враг, на скале их пулемет, сам видел шинель не нашу, надо спасать спрятанного под скалой раненого.

- Так это ж трофейный пулемет, - объяснил Гранин. - И шинель трофейная. Ею ночью главстаршина укрывается от холода...

Зря, выходит, промучился белесый двое суток. Гранин смотрел на него ласково:

- Как же тебя наши-то не нашли? А? Ловко ты укрылся. Разведчик! Не горюй. Обогрейся и говори, где лежит раненый...

- Нет, товарищ капитан, чего уж обогреваться. Сам за ним пойду.

Той же ночью он доставил раненого прямо на пристань, сдал медикам, а сам пошел спать, чувствуя себя кругом виноватым и боясь попадаться Гранину на глаза. Откуда было ему знать, что Гранин, отчитывая Щербаковского, сказал: "Дал же ты зевка, Иван Петрович. У врага тоже могут найтись такие хитрые разведчики, как этот солдатик!"

Гранин сам вызвал Камолова, предупредил, чтобы в другой раз так не оплошал, и назначил в разведку к Богданычу.

- А насчет формы как? - осмелел Камолов. - Тельняшку пришлось на бинты пустить...

- Надо, брат, иметь индивидуальный пакет. Пивоваров! Дай ему мою тельняшку и зачисли на вещевое довольствие флота.

Наступая, отряд, кроме Кугхольма и Старкерна, взял еще несколько островов, Гранин уже рвался вперед, на материк, но Кабанов приказал ему взять Гунхольм, чтобы обезопасить Хорсен.

Камолова послали на безымянный бугор перед скалой, чтобы оттуда терпеливо высмотреть, что делается на Гунхольме. Как он проник на этот бугор - по отмели или под водой, как забрался на верхушку, - куда он сгинул до утра, никто не видел, не знал, хотя на Старкерне помнили, что главстаршине досталось из-за этого парня. А тот, оказывается, углядел на бугре щель, укрылся в ней, всю ночь слушал, наблюдал и учуял рядом соседа - тот появился с Гунхольма, залег, не замечая Камолова, и стал высматривать Старкерн.

Когда шпион, довольный успехом, уполз, заслонив на миг подошвами обзор, Камолов выследил его путь, пересчитал у пристаней Гунхольма шлюпки и катера, годные для десанта, вернулся к Гранину и все в подробности доложил.

Похвала похвалой, а Камолов снова напомнил про обмундировку.

- Федор, почему до сих пор не переодели разведчика?!

На Камолове были все те же армейские обмотки, потертые на скалах, но чистые и затянуты крепко. Пивоваров сказал:

- Брюки выдам из резерва, то есть свои. А за обмундированием пошлю катер, когда возьмем Гунхольм. Пока отдыхайте.

Не пришлось Камолову отдыхать. Кабанов оценил его донесение и приказал к ночи подготовить десант. Все разработали быстро: Пивоваров с Щербаковским пойдет с тыла; Фетисов - на холмистую Восьмерку в центре острова; Богданыч с разведчиками - через отмель и путем того шпиона. А Камолов должен из стана врага дать в удобную для высадки минуту сигнал красной ракетой и не упустить момента, если соберется встречный десант.

Опять он проскользнул на бугор, оттуда по пути шпиона на Гунхольм, промок, но ракетница была сухой, у леса перед Восьмеркой его окликнули, но пропустили, услыхав крепкий ответ на своем языке - подучился он в поездках от хозчасти через чужую страну. Словом, он осмотрелся и по многим признакам установил, что мы собрались к ним, они - к нам: с сигналом надо поспешить.

Подняв по тревоге отряд, Гранин у полевого телефона над Кротовой норой ждал этого сигнала. У подножия скалы покачивался "Кормилец". В тени бухточек затаились шлюпки с матросами.

Брызнула и багровой зарей окрасила все небо над Гунхольмом ракета. Будто кто-то сорвал крышку с кипящего котла. Заклокотало, зашумело в ночи. Красную ракету растворила белая. Белую затмила зеленая. Зримо, как на карте, Гранин ощутил все, что происходило там, на пристанях, и на холмистой Восьмерке.

"Огонь справа - Фетисов зацепился... Так. Гранатный бой... Пулеметами жмут, плохо... Ага! Так, так их! Ах ты, белобрысенький!.. Где там Федор застрял?.. Старая черепаха не поспеет, уголь ей возить, а не матросов. Если эта калоша через десять минут не дотопает, попрошу у Кабанова "охотник"..."

"Кормилец" выбивался из сил. Корпус его лихорадило, а больше положенных узлов он выжать не мог. Пивоваров поглядывал на часы: только бы родная артиллерия не опередила и не запоздала. Опоздает - упустишь, опередит угодишь под огонь своих.

- Нажми, Василий Иванович, нажми, милый!..

В вязаных подшлемниках, в черных бушлатах и клешах, заправленных в сапоги, матросы стояли вдоль бортов, готовые занести ногу для прыжка. Каски они сняли и сложили возле рубки горкой.

К Алеше склонился Щербаковский. Жарко нашептывал:

- Когда наступаешь - всегда рубашку с гранаты долой. Убойная сила поменьше. Зато тебя не поранит, если сразу придется врукопашную. Неплоха и эфка. Правда, слишком много осколков дает. Видишь, маленькая, как лимон. А по-моему, как кедровая шишка. Чеку высвободил. Крепко держи, отпустишь, только бросая. Бросай наотмашь, как шишками кидался. Снежками стекла бил? Врешь, все били. Бросил - и сразу в сторону, наземь, пластом, а потом вскакивай - и дальше.

Алеша внимал всем существом. Шустров - у руля. Алеша решил сбежать. Нехорошо бросать старика. Но ведь в бой - простит. Мужское дело - воевать. И автомат ему Иван Петрович дал.

Когда за Гунхольмом взметнулась фонтанами вода, буксир шел под разрывы. Шустров отвернул, но наскочил на пустые шлюпки рядком у пристани. Повис шипящий фонарь над палубой, шлепали пули, но палуба уже опустела. Матросы прыгали из шлюпки в шлюпку к берегу. Алеша упал на днище, кого-то придавил.

Он растерялся. Кто где, он не понимал. Видел, как упал Пивоваров, но тут же вскочил. Потом все заслонил верзила-финн. Надо стрелять. Но выстрелить в упор Алеша не смог.

- За мной, сынку, - дыхнул ему в лицо Щербаковский...

И Алеша едва не уцепился за его бушлат.

Щербаковский на ходу стрелял. Алеша попробовал, но почувствовал боль в плече. Он все же стрелял, и с каждой минутой злее. Щербаковский замечал, казалось, все.

- Давай, диск сменю. Ты короткими бей.

Они бежали вперед, спотыкаясь. Коротко у Алеши не получалось, очередь так на весь диск.

- Тише, дура, там наши! - Щербаковский сжал Алеше кисть.

Светало. Рвались мины. Противник с других островов бил по Гунхольму, не разбирая, где русские, где свои. На пристани дрались врукопашную. Тот же верзила или другой свалил главстаршину. Алеша всадил в верзилу все, что осталось в диске.

Неужели Иван Петрович погиб? Алеша поднял его и поволок к морю. Щербаковский открыл глаза и смутно смотрел на Алешу.

- С-сбили, ог-глушили, г-гады, - шептал он. - Ж-живой...

Алеша тащил его на "Кормилец".

- П-пусти, я сам. - Щербаковский, шатаясь, лез по сходне.

А на другой стороне дрались разведчики. Путем Камолова они прошли отмель и попали под пулемет. Они слышали, как отбивается Камолов, как кричит он, окруженный врагами: "Балтийцы в плен не сдаются!", - но когда пробились к нему, он уже погиб.

Миша Макатахин приподнял его и отнес в сторону. Разведчики сняли бескозырки. Богданыч положил свою на грудь солдата. И каждый проделал то же. "Пошли!" - приказал Богданыч.

Когда все кончилось, они вернулись туда, где лежал Камолов.