Сулить посулил, а все боялся: уйдет с буксира Алеша. Стоило случайному командиру заговорить с юнгой, Шустров как конь на дыбки - отнимают названого сына!..

Летом Шустрову приказали доставить ночью легкую батарею из дивизиона Гранина на дикий островок против Утиного мыса - так назвали южное острие Гангута, где под гранитным утесом вечно сшибались волны двух заливов, Финского и Ботнического. Мористее на крутой скале стоял чужой маяк, глазастый, со стереотрубами, радиостанцией и слухачами. Пушки надо за ночь выгрузить, поставить "в секрет" и замаскировать.

С погашенными огнями, лавируя среди рифов, буксир малым ходом прошел к островку с тыла. А с фронта выскочили два пограничных "МО" - малые охотники. Да так взревели авиационными моторами - звуковая завеса, хоть из пушек пали!

С тыла вплотную к островку не подойдешь - камни. Нужен пушкам плот. Но где его взять, разве что домик, покинутый рыбаками, разобрать?.. Алеша мигом сообразил раздеться, проплыть оставшиеся метры и передать артиллеристам, чтоб ладили плот.

Пока домик разбирали, вязали плот и переправляли пушки, Алеша успел узнать, что островок полон змей, жизнь на нем робинзонова, а капитан Гранин напротив, на Утином мысу.

Там Алеша недавно побывал, но дальше дощечки с надписью "Не ходить! Стреляю без предупреждения!" не проник. Думал, чудеса в лесу - нажмешь кнопку, из-под земли пушки выскочат. А дощечку, оказывается, Гранин повесил, пугая пришлых охотников, чтоб не портили ему утиной охоты.

Словом, подружился Алеша с островитянами. Их лейтенант сказал ему на прощание:

- Давай, юнга, к нам, мы тут с тобой и змей разгоним, и комендором станешь!

- Он моряцкий сын, - отрезал Шустров. - На море ему и жить. Я его на рулевого выучу.

Но разве удержишь юнгу, если он после каждого схода на берег с захлебом рассказывает то про белесого солдатика, встреченного на вокзале, то про Богданыча - признал матрос юнгу, рассказал, как диверсанта на пляже поймали: голышом вылез и пробирался к тайнику с одеждой... А уж после ночи у дикого островка, когда пограничные "МО" пошумели и умчались в бухты Густавсверна, где скалы скрывают их от всех ветров и посторонних глаз, житья Шустрову не стало: когда же буксир пойдет туда?..

Не знал Алеша, что и Шустров ищет случая побывать на Густавсверне. Расспрашивая других, Шустров убедился, что отца Алеши высаживал не буксир, а катер "МО". Только какой из катеров? Когда высадке помешал плотный огонь и возникла заминка, мичман прыгнул в ледяное сало, подставил свою спину под трап, чтобы товарищи сошли на берег сухими, а сам упал, погиб от пули. Такой случай наверняка занесен в вахтенный журнал катера, и Шустров надеялся найти катер, попав на Густавсверн.

Вскоре к Утиному мысу забрел чужой буксир с двумя баржами и будто случайно застопорил ход на траверзе дикого островка с секретной батареей. Расчет верный: с островка должны были бы обстрелять или окликнуть. А островок молчал, предупредительный огонь открыли с Утиного. Чужой буксир бросил баржи и сбежал. Шустрову приказали оттащить эти баржи для досмотра к Густавсверну. Так Алеша попал в бухту Пограничную.

Пока пограничники досматривали задержанный груз, Шустров сошел на берег и пропал. Алеше тоже разрешили пройтись по деревянным мосткам, где стояли красавцы "МО", окрашенные шаровой краской. На носу каждого белели огромные цифры.

Его окликнул Шустров с борта "Двести тридцать девятого".

И вот Алеша - на палубе катера перед высоким чернобровым богатырем, пожалуй, покрепче отца, хотя отец мог одной рукой схватить Алешу и, как в цирке выжимают гирю, поднять его над головой. Богатырь этот с такой теплотой смотрел на юнгу глубокими карими глазами, что голова у Алеши закружилась; он что-то почуял, ему вдруг показалось, что лейтенант чем-то похож на его батю, хоть он и совсем не походил на мичмана Горденко ни ростом, ни лицом, но басистый голос, украинский говорок точно как у отца.

Лейтенант Терещенко Александр Иванович, командир катера "МО", подозвал матросов и сказал:

- Вот сын мичмана Горденко. Проводите его в кают-компанию.

В кают-компании Алешу усадили на узкий кожаный диван. Принесли "Исторический журнал". На одной из его страниц была короткая запись о десанте и о подвиге мичмана Горденко.

Его водили из кубрика в кубрик. Рулевой подарил тельняшку. Командир настоящий "гюйс", матросский воротник. А сигнальщик, который всю ночь десанта простоял рядом с отцом, провел Алешу с разрешения Терещенко на мостик, показал компасы, машинный телеграф и свое пестрое флажное хозяйство.

- Взять бы его к нам? - предложил командиру сигнальщик.

- Не так-то это просто, товарищ Саломатин. Надо разрешение командования. Тебе сколько, Алеша?

- Семнадцать, - Алеша прибавил несколько месяцев.

- А сколько классов окончил?

- Восемь. Без одной четверти. Я на матроса учусь. - Алеша оглянулся: ушел Шустров.-Капитан обещал зачислить осенью рулевым.

- "Рулевым"! Паршин, сколько вы окончили классов?

- Десять, товарищ командир!- ответил рулевой, который подарил Алеше тельняшку.

- А вы, Саломатин?

- Десятилетку, товарищ командир.

- Слыхал? Да еще год в учебном отряде. Саломатин у нас лучший сигнальщик. Профессор!

- По части компота, - тихо подсказал рулевой Паршин.

Терещенко только бровью повел, сказал Алеше:

- Хочешь командовать таким конем? - Командир похлопал по ручкам телеграфа, Алеша знал - одного движения командира достаточно, чтобы катер взял такой ход, какой и не снился команде "Кормильца". - Хочешь - учись. Осенью откроют школу, снова пойдешь в восьмой класс.

- Товарищ командир, неужели всей командой не поможем ему до осени в девятый сдать? - сказал Саломатин.

- Нечего было школу бросать, - отрезал Терещенко. - Завтра приходи на набережную. Знаешь, где германский обелиск?

- Знаю, товарищ лейтенант. Где львы. Против Дома флота.

- Точно. Будь там в девять ноль-ноль.

Утром Алеша отпросился у Шустрова на берег. У обелиска со львами Терещенко перевел ему высеченную в камне надпись: "Германские войска высадились в Ганге 3 апреля 1918 года и очистили эту землю от большевиков. Вечная благодарность".

- Это финские буржуи написали отцам нынешних фашистов, - сказал Терещенко. - А рабочих послали в тюрьмы и на виселицы.

- Почему же не свалят этот поганый камень?

- Нельзя, Алеша, - сказал Терещенко. - Мы арендаторы этой земли. На случай войны. Большой войны.

Алеша не спрашивал, куда его ведет Терещенко. "Если задумал вернуть в Ленинград - сбегу". Но куда сбежишь в арендованной базе, когда с трех сторон море, с четвертой - чужая страна. Весной Алеша сообщил однокласснику свой адрес, разумеется, номер военной почты. На письмо ответил весь класс: гордимся товарищем, который служит на форпосте родины. И тут же вопрос: есть ли на Гангуте школа?.. Может, Терещенко ведет в школу? А может, и к командованию, чтобы взять юнгой на "МО"?

А Терещенко, шагая рядом, рассказывал о боевой службе:

- Знаешь, юнга, другой раз встречаем мы их в море. Лезут нахально в наш квадрат. А флага не показывают. То немцы, то англичане, то шведы. Прижмешь: покажи флаг! Боцман этак вежливо наведет пулемет. Будто между прочим: проворачиваем механизмы... Те - флаг на мачту. Заблудились, говорят, извините, и - ауфвидерзеен, оревуар, гудбай... Зло берет. Бремя мирное. Козырнули Друг другу и разошлись бортами. Терпение пограничнику нужно. А камень этот - черт с ним! - Он искоса взглянул на Алешу и рассмеялся: - У тебя выдержка пограничника. Наверно, волю закаляешь?

- А я догадался, куда идем! - поняв лейтенанта, ответил Алеша. - Вон в тот двухэтажный дом...

Терещенко оставил его во дворе политотдела базы и вошел в дом, где решались не только военные дела, но и гражданские, поскольку другой власти в морской базе не было.

- Ну вот, юнга,- сказал Терещенко, выйдя наконец с Алешей на улицу. Бригадный комиссар объяснил: не то сейчас время, чтобы бродяжничать...

Он смолк внезапно, стал навытяжку вдоль тротуара, взял под козырек: мимо шли двое - девушка, сверстница Алеши, тонкая, быстрая, с косами, убранными под цветастый платочек, в синем, как у парашютистки, комбинезоне, и рядом худощавый капитан, морской летчик, с орденом Красного Знамени на кителе. Его лицо потрясло Алешу: не лицо, а маска, мертвенно-бледное, губы белые, нос словно наклеен, ни век, ни ресниц, ни волоска на спекшихся надбровьях, одни глаза, горячие, жгучие. Такие глаза и у девушки, они настороженно смотрели на Алешу из-под густых темных ресниц.

Когда девушка и летчик прошли, Терещенко сказал Алеше:

- Это Леонид Белоус. Командир эскадрильи "чаек". Видел Катю? Вылитый отец. Таким и он был до финской. Горел в бою. Все лицо из лоскутов. Спит, не закрывая глаз...

До порта шли молча. Прощаясь, Терещенко сказал:

- Катя Белоус пойдет в девятый. И ты пойдешь, если подтянешься. Бригадный обещал. А будущим летом возьму в море. Только старайся. Чтобы дорога в училище Фрунзе была тебе открыта...

С этой надеждой Алеша вернулся на свой буксир.

Но все сложилось по-другому.

В школе он проучился только год. Осенью, сдав за восьмой класс, Алеша поступил в девятый и переехал в интернат, устроенный для тех ребят, чьи родители жили далеко от школы, - в лесу у перешейка на северо-востоке, в Рыбачьей слободке на западном берегу, или на Утином. По субботам ребята разъезжались по домам, к понедельнику возвращались с уймой новостей. Чего только не узнавал Алеша от ребят, побывавших дома! И про Гранина, какой он веселый, расстроится - сядет возле штаба с гармошкой играть "Сама садик я садила", а по воскресеньям мчит спозаранку на мотоцикле к летчикам, Белоус учит Гранина летать... А тот оркестр из трех баянов, который встречал в гавани первый караван, это Думичева Сереги затея, лучшего сапера на границе, он до службы баяны настраивал, артист...

Одному Алеше некуда ехать в воскресенье. Его родной дом - "Кормилец", занесший его на Гангут, но и "Кормилец" не мог всегда ждать у причала девятиклассника Горденко.

Шустров все чаще отлучался в Таллин, буксируя суда для ремонта, а потом и сам остался с "Кормильцем" в Таллине до весны: надо же и этого трудягу привести в порядок.

Алеша искал на причалах знакомых. До Густавсверна далеко, Алеша возвращался ночевать в пустой интернат.

Не только для него, для всех в общежитии был праздник, когда приходили с "Двести тридцать девятого" рулевой Андрей Паршин и сигнальщик Саша Саломатин. Гостинцы, посылочки от командира, от мотористов ссыпались на стол. Начинался пир. Но вершиной праздника становились "были и небылицы сигнальщика Саломатина, профессора по компоту", как называл его Паршин. Добрый и словоохотливый, Саломатин усаживался на табурет, щурил глаза, зоркие, знатные на всю Балтику, и заводил: "Назначили нас в дозор в квадрат тридцать два..." Пауза внушала ребятам трепет и уважение к квадрату "тридцать два". Сигнальщик, выдержав паузу, продолжал: "А лейтенант Терещенко сами знаете, какой человек..."

Алеша ночами мечтал, воображая себя то сигнальщиком на мостике, то рулевым, то командиром катера... Катер в засаде... До чего ярко светит луна! Маневр - и катер в тени... Серебристая дорожка пересекает квадрат тридцать два. Мелькает таинственный силуэт... Алеша схватывает ночной бинокль. Он видит, нет - он обнаруживает неизвестную шхуну под парусом... Так и есть: под рыбачьими снастями бомбы, рация, потайные фонари. "Право на борт!" Алеша решительно врубает ручку телеграфа на "Полный". Рывок - и враг взят на абордаж. Прыжок с багром на палубу. Удар!..

Мечты! О них в классе знала только одна душа - Катя Белоус. Катя жила дома, в летном городке. Она приезжала рано, на мотоцикле, сама за рулем, отец позади на багажнике. Злясь на глазеющих ребят, она убегала, не прощаясь, в школу - отец провожал ее немигающим взглядом и уезжал. В декабре, перед каникулами, Катя звала Алешу пожить у них, она знала, что "Кормильца" в порту нет. Алеша отказался. Не от обиды ли?

Когда его принимали в комсомол, Катя строго осудила его бегство из дома и школы. На фронт, на смену отцу? Да, ее отец бежал из госпиталя на фронт, хотя бинты закрывали всю голову, кроме глаз. Но летчик бежал к своему делу. А Горденко?..

Нет, не мог Алеша обижаться на Катю Белоус. Просто он не хотел даже в дом летчика Белоуса идти сиротой. Он чувствовал себя самостоятельным и этим дорожил. К весне он еще больше вытянулся - не зная, дашь все девятнадцать.

Весной Шустов привез ему из Таллинна безопасную бритву. Терещенко, встретив Алешу на пирсе с этим подарком впрок, смеялся:

- Теперь без военкомате тебя и юнгой не возьмешь. Ну-ну, не куксись. Перейдешь в десятый - сдержу слово...

Мечты и надежды. В июне, когда Алеша перешел в десятый, все ребята, кто с матерью, кто с отцом, собирались на Большую землю. И его мать звала под Винницу, хоть на месяц. Но ему надо работать на "Кормильце". Уедешь, могут назад не впустить - база за рубежом, тут режим, пропуска вечером, комендантский час. И выход в море с Терещенко прозеваешь, нельзя уезжать... И вот все обернулось иначе.

Войну ждали все - от командующего до рядового. Даже гражданские жители учителя, врачи, хлебопеки, - все в морской базе понимали: будет война. Только когда она грянет, не знали. А она пришла незаметно, внезапно, в одну из белых июньских ночей.

Приход пассажирского корабля - событие в отдаленной базе.

- Письма везете? - кричат с прибрежных скал.

- Кому нет, напишет Маша, буфетчица! - отвечают шутники.

Ясным утром в субботу 21 июня пришел белый турбоэлектроход новой линии Ленинград - Таллинн - Ханко. Билеты на него продали заранее, к вечеру он должен был уйти. Но задержался. Еще до комендантского часа провожающие сошли на берег. Рынды на военных кораблях пробили полночь, а судно не ушло. Порт стих. Кое-где горели фонари. Светились огни плавбазы подводников.

Словно порыв ветра пробежал по городу - трель свистка, ревун на катере, стрекот мотоцикла, и всюду погас свет. Капитан турбоэлектрохода нервно звонил в штаб: почему срывают рейс?! Ответили коротко и резко: "Генерал Кабанов приказал ждать!"

Командующий Гангутом генерал Кабанов понимал, что страна накануне войны. Суда под фашистским флагом везут и везут в Ботнический залив танки и войска. Финляндия, по существу, оккупирована Гитлером. Немцы, не маскируясь, разглядывают с вышек Гангут. Накануне пришло предупреждение об опасности. Кабанов взял на себя риск задержать судно на случай срочной эвакуации женщин и детей. И не ошибся.

Вызванные Кабановым после полуночи главные командиры, мчась по пустынным улицам, поглядывали на "голубятню" - так прозвали вершину водонапорной башни, где на пункте управления артиллерией стояли дальномеры и стереотрубы. Сигнала тревоги там не было.

В штаб Кабанов вошел спокойный, пригласил всех сесть, надел очки и прочел радиограмму штаба флота. Германские корабли подошли к устью Финского залива. Гангуту приказано наблюдать за морем, воздухом, сушей. В полночь по флоту объявлена готовность номер один.

Белая июньская ночь шла к концу. Воздух полон запахами сирени и росы. Лениво бьет прибой. Все в напряжении, ждут. В четыре пятьдесят утра Кабанов снова созвал главных командиров: фашистская Германия без объявления войны нарушила наши границы и бомбила наши города. Значит, не тревога - война.

Гранин в то утро не поехал к Белоусу учиться летать. С "голубятни" начальник артиллерии приказал: пушки зарядить к бою - возможно появление морского противника.

Когда Алеша прибежал в порт, на верхней палубе судна ставили зенитный пулемет, а белую грудь красавца матрос в люльке размалевывал пестрыми красками маскировки. Возле электрохода толпа: школьники, матери, учителя. Объявлена эвакуация всех, кто не нужен на фронте.

Одноклассники завидовали Алеше. Он, как взрослый мужчина, распоряжался собою сам. Он успел побывать в политотделе, но об этом помалкивал: ему приказали быть до срока призыва на буксире, а у ребят буксир не вызывал почтения. Прощался он с товарищами, как бывалый моряк, знающий свое место на войне.

- Белоус на борту? - спросил Алеша, не видя в толпе Кати.

- Давно в Кронштадте, самолетом улетела. Получил назначение?

- Остаюсь здесь, - важничал Алеша. - Назначен рулевым.

- Остаешься? - услышал он тихий голос за спиной, Катя оттянула его в сторону.

- А болтали - ты улетела. - Алеша смутился: Катя не терпела хвастовства.

- Не узнавал в политотделе про курсы снайперов?

- Тебе-то зачем? Вас всех вывозят в Кронштадт.

- Я остаюсь с отцом. Пока попрошусь в госпиталь. А потом...

Катя не договорила, объявили посадку. Она заволновалась:

- Только молчи. Девчонки узнают - сбегут. Ну прощай.- Она махнула Алеше и убежала.

За кормой электрохода пыхтел "Кормилец". Карлик, где-то внизу. Но ему выводить эту махину из гавани.

Алеша оглянулся, не смотрят ли товарищи, и прыгнул вниз. Все-таки он предпочел бы "Двести тридцать девятый".

Турбоэлектроход ушел в охранении эсминцев, катеров "МО" и гангутских истребителей. Над морем они сбили "юнкерс", не дали потопить судно. В тот же день в море ушли подводные лодки.

А "Кормилец" теперь нужен был всем, особенно в шхерах, где Шустров и вся команда знали ходы и выходы. Там возникал горячий фронт.

Над Гангутом высвистывали снаряды-входящие и исходящие, так называли снаряды батарей вражеских и своих. Под огнем действовал аэродром, всё на полуострове под огнем окружающих базу батарей. Садится после боя самолет, а перед ним рвутся снаряды. Выручают пушки Гранина, они бьют неистово, заставляя врага замолчать.

В первых же боях Гангут выстоял. С далеких фронтов поступали тяжелые вести. Там главное. Как помочь, как оттуда оттянуть силы - этим жил сражающийся в тылу врага гарнизон.

Прошел слух, будто Гранин снова, как в финскую войну, собирает матросов в десант. А Гранин сам рвался в наступление. Он вел огонь по сухопутью, ждал боя морского, изливал Пивоварову наболевшую душу:

- Был у саперов - лейтенант Репнин воюет. Разведчики ходили на ту сторону, пушку приволокли. Репнин хвастает: снайпер Сокур из окопа, что ему саперы соорудили, побил больше фашистов, чем весь наш дивизион. Был у Белоуса. Летает. Воюет. Топит корабли. А мы с тобой? Строим блиндажи в три наката, будто собираемся принять на себя все, что есть у Гитлера на складах. Хоть бы завалящий эсминец сунулся...

- Мы же артиллеристы, Борис Митрофанович, - расхолаживал Пивоваров Гранина. - Наша война - позиционная...

- Знаю, что не хлебопеки. - Гранин брал баян, пристраивался возле КП и заводил, конечно же, "Сама садик я садила...".

Известно, что это значило: капитан Гранин рвется в бой...

И Алеша ждал боя, настоящего, как он твердил себе, дела.