Он перешел через дорогу и, зайдя в кафе-забегаловку, заказал две рюмки коньяка, но пить раздумал и вышел.

«Девочку зачем-то обидел… — подумал он. — Девочка тебе виновата, шеф, тоже мне…»

До часу дня он еще два раза забегал в это кафе с намерением крепко выпить, но… не мог, не получалось, мутило от одного вида рюмки.

В три часа он сел в трамвай и поехал к Егору на работу. Всю дорогу, пока ехал, Илья твердо знал, о чем будет говорить с другом, но когда вошел в новое высотное здание редакций и нажал на кнопку вызова лифта и вдруг спросил себя — что, собственно, ему здесь нужно, то не мог ответить. Три стенки лифта были зеркальными, и чтобы не видеть троекратной отвратительной морды, Илья уткнулся лицом в дверь. Он вышел на пятнадцатом этаже и вяло побрел по коридору, отыскивая комнату восемьсот восемьдесят девятую.

— Кто пришел! — воскликнул добродушный близорукий Егор, вынимая трубку изо рта, но, подойдя поближе, он изменился в лице и спросил: — Ты что, старик?

Илья не ответил, плюхнулся на стул Егора и, взяв со стола несколько напечатанных на машинке страниц, стал внимательно читать.

— Что-нибудь случилось? — озадаченно глядя на него, спросил Егор.

Илья молча продолжал читать. Потом бросил листки на стол и исподлобья глянул на друга.

— Слушай, Гошка… — медленно и тихо сказал он. — Ну, вот убеди меня, что мы всю жизнь серьезным делом занимаемся. Ну, убеди. Вот я пришел…

— Здравствуйте, — сказал Егор. — Где ты так набрался?

— Я совершенно трезв. Повторяю, вот я пришел, убеди меня, что все это вот эти листки, вот эта рецензия знакомого мне болвана на спектакль ТЮЗа, этот фельетон, — что все это — серьезное и нужное дело. Вот мы с тобой, два мужика…

— Слушай, у меня дел по горло…

— …два мужика, и у каждого по одной жизни, не по две… Ты хоть сыновей родил, может, они за тебя расплатятся.

— А за меня платить нечего. Я никому не должен.

— Не должен?

— Нет… Илька, иди домой, проспись. Вечером я забегу к тебе, поговорим. У тебя на такси есть? Дать?

— Да я трезв, Егор, вот! — он приподнялся и шумно выдохнул в лицо другу. Они помолчали.

— Ты зачем пришел? — тихо и внятно спросил Егор, присаживаясь на край стола.

— Не знаю… Жизнь уходит… Опять помолчали.

— Что произошло-то у тебя? Чего ты приперся среди дня? Почему не на работе?

— На работе? — усмехнулся Илья. — А что ты работой называешь? Вылавливание в «300 полезных советов» способа выведения моли, с тем чтобы задать себе вопрос за подписью какого-нибудь гражданина Фишбейна и в том же столбце ответить ему, то бишь себе? Это — работа?.. Ну я — ладно, меня принудработой надо лечить, а вот фельетон, например, о чем он? Кто-то проворовался, его клеймят? Ну, скажи, — воровства меньше станет после фельетона этого? Все мы — армия газетных крыс — несостоятельный, бесполезный народ. Мы же ни на что не способны, импотенты чертовы! Обо всем судим, все рецензируем, а сами что умеем? Материальных ценностей создавать нас не научили, для духовных таланта нет, болтаемся между этими двумя полюсами, как дерьмо в проруби, но какая иллюзия кипучей деятельности! — Илья уже не сдерживался, он почти кричал. — Шел я сейчас по коридору — мать твою! очкастенькие девочки с карандашиками туда-сюда снуют, мальчики бородатенькие с гранками бегают, а в гранках-то какой-нибудь «концерт для тружеников села», информашка никому не нужная. Дело!.. Кто здесь, на этих двадцати этажах, дело делает? Может, ты, Гошка?

— Я! — зло, твердо ответил Егор. Он повертел в руках погасшую трубку и вдруг, с остервенением швырнув ее на стол, достал сигарету из пачки и закурил. — Я, знаешь ли, не чувствую себя тунеядцем… Да! Мы вот с ребятами на той неделе одну крупную суку из министерства просвещения на чистую воду вывели. Взяточник, подлец! Не читал? За пятнадцатое число? Никого не побоялись, а знаешь, сколько это крови стоило?! Да что ты знаешь?! Сидишь там, в «вечерке», кастрюли маринуешь… Ну и поделом тебе!

— За какое число, ты сказал? — Илья достал сигарету из Егоровой пачки.

— А какие у меня ребята! — не слыша его, продолжал Егор. — Вот Костя Багров! Как из командировки — столько материалу навезет, хоть две комиссии посылай и одну экспедицию. После его статей редакция письмами завалена. Сам слышал, у киоска люди спрашивают, есть ли в номере статья Багрова.

— Он фельетон писал?

— Нет, Еремеев…

Зазвонил телефон, Егор поднял трубку и сразу опустил ее.

— Еремеев писал… так себе получилось. Ты бы лучше сделал. Я знаю твою руку. Ты бы его так разделал! Помнишь хоть, как писал?

— Сочинения в десятом классе? — желчно усмехнулся Илья.

— Насчет сочинений не знаю, а очерки твои в университете, на третьем, на четвертом курсе, прекрасно помню. Настоящая публицистика, без дураков. Ты из нас самый талантливый был.

— Самые талантливые книги пишут, — насмешливо оборвал Илья. — Повести, рассказы, романы, понимаешь? Литературу пишут талантливые, а не злобу дня. Литературу, которая остается. А злоба дня, она, знаешь, куда девается? На дно некой речки, там еще старичок-симпатяга в лодочке сидит.

Опять зазвонил телефон. Егор, не оглядываясь на него, отвел назад руку, привычно хлопнул трубкой по рычагу.

— Вот что, — хмуро сказал он, — ты проваливай сейчас, пока я не очень злой. Сегодня вечером встретимся, я загляну.

Илья поднялся со стула, взял Егорову трубку, повертел ее в руках и опять положил на стол.

— Да… — сказал он, не глядя на друга, — а она и в самом деле очень изменилась. Ты заметил, какие у нее скорбные черточки у губ?.. Вот здесь…

— У кого? — нетерпеливо, раздраженно спросил Егор.

— Плевать мне на ее диссертацию, на ее крупную должность, она сына моим именем назвала. Ты же представь, как она меня, гада такого, любила!

— А-а, — протянул Егор, — ты ее встретил. Ну надо же. Десять лет не видел, а тут…

— Я ее искал! — жестко перебил Илья. — Ничего тут случайного, я искал ее.

— Ну что ж теперь делать, Илька? Теперь ничего не сделаешь.

— Это мог быть мой сын, — тупо глядя в угол, пробормотал Илья самому себе. — Я удобно жил, всех моих детей убивали до рождения. Это большое удобство в жизни, когда и женщина относится к этому просто. Хотя б одна послала меня к черту!

— Теперь ничего не поделаешь, старик, — примирительно проговорил Егор. Они замолчали.

— Пойду, — вяло сказал Илья.

— Ну ты постой, расскажи толково — где встретил, о чем говорили!

Илья молча махнул рукой и, не глядя на друга, словно забыв о нем, вышел из комнаты и побрел к лифту.

— Я заскочу вечером! — крикнул вслед ему Егор. Илья не обернулся.

* * *

С пяти часов вечера он сидел на скамеечке перед третьим подъездом нового высотного дома у дороги и ждал.

Стало смеркаться. Истошно воя, к дому подползла мусорная машина, Илье со скамеечки был виден лихой, сноровистый мусорщик с лопатой и шофер с лицом юного шаха. Облокотившись о дверцу, сидя в кабине, он бесстрастно ждал, пока мусорщик управится. Он был отстранен и от самой машины, и от людей, бегущих с ведрами, этот юный шах был непостижимо далеко, в другом измерении, из старой восточной миниатюры, и там, на воображаемой миниатюре, длилась охота юного шаха, и золотой олень, сраженный царственной стрелой, в смертном изнеможении склонял к земле свои рога…

Все так же утробно воя, машина уползла к соседнему дому.

Илья почему-то считал, что Наташа появится со стороны дороги, но она вышла из подъезда — домашняя, в босоножках на босу ногу, бежевый плащик был накинут на плечи.

— Ну, — сказала она, подходя к скамейке. — Ну что, Илюша? Ну сколько можно сидеть? Илья сглотнул, поднялся и сказал хрипло:

— Наташа, зачем ты вышла замуж?

— Ты пьян? — с состраданием спросила она. — Что тебе нужно, Илья?

— Что ты наделала, дуреха! — тяжело дыша, тихо сказал он. — Почему не дождалась меня?

Он был готов к тому, что Наташа не захочет говорить с ним, уйдет, но она вдруг протянула руку и быстро оправила воротник его куртки. И снова, как утром, в грудь ему ударила тяжелая и теплая тоска — это был ее жест. Он вспомнил — этим движением десять лет назад она оправляла ему вечно торчащий воротник плаща.

— Ну, все, все… — торопливо и мягко проговорила она, оглянувшись украдкой на окна дома. — Иди, Илюша, теперь-то поздно все, поздно… Поздно себя мучить… Иди… — и сама быстро пошла к подъезду, но вдруг обернулась и сказала негромко, с напряженной грустной улыбкой:

— А помнишь, как мы в степи ночью заблудились, когда к бабе Нюре приехали? Нас на рассвете в село Ванька Справедливый на тракторе вывез, помнишь? — она сказала это так, словно между ними не было ни десяти этих лет, ни мужа ее и двоих детей, ни его бездарной жизни. В степи?.. Ночью?.. Нет. Он забыл. Но сейчас вдруг вспомнил побег из города и блуждание по ночной холодной степи, жадное молодое чувство голода и любви, огни пашущих тракторов, на которые они в конце концов вышли, и ласково подмигивающее лицо пожилого тракториста со странным именем Ванька Справедливый.

И он вдруг ужаснулся тому, что посмел забыть это, и вдруг с необыкновенной ясностью понял, что без Наташи забудет всю свою жизнь, сколько ни проживет, что надо спасать эту жизнь, а спасение — в Наташе.

Она вошла в подъезд. Илья бросился следом.

— Постой, Наташа, Наташенька, подожди, я прошу тебя! — он готов был лечь на ступеньки, чтобы остановить ее. — Как ты могла так быстро, так сразу, за один месяц…

— Ах вот оно что, — сказала она, остановившись. — Вот ты зачем пришел! Самому себе доказать, что я во всем виновата, успокоить себя пришел, что не стою твоих переживаний, что я, вертихвостка, за месяц тебя из головы выкинула!

Она подошла близко к нему и негромко, внятно, словно стараясь, чтобы каждое слово запомнилось Илье, проговорила:

— Так нет же, вот ты живи и знай, что я тебя как сумасшедшая любила… пока второго не родила… Долго любила, по инерции наверное.

Она повернулась, чтобы уйти, но Илья, обезумев, чувствуя в голове и во всем теле колотьбу пульса, схватил ее холодные забытые им руки и стал судорожно целовать их, бормоча невнятно, не слыша себя:

— Уедем… уедем, Наташа! Забирай детей, уедем к черту, далеко-далеко, любимая моя, чудо мое, ненаглядная! Брось все, уедем… Сердце мое, забирай детей, уедем к черту!.. — Он хватал и целовал пустые рукава ее бежевого плащика, накинутого на плечи. Если б она позволила, он бы и босоножки целовал. Илья чувствовал, что сейчас упадет, просто сползет вниз, к Наташиным ногам.

Но она вдруг ахнула и резко оттолкнула его. Илья потерял равновесие и привалился к противоположной стене подъезда, к гремящим почтовым ящикам. Несколькими ступеньками выше, плохо различимый в сумраке, стоял мужчина. Поняв, что его заметили, он повернулся и молча стал подниматься вверх. И Наташа, не глядя на Илью, так же молча заспешила за ним. Потом наверху хлопнула дверь, и все замерло.

* * *

Поздно ночью в дверь Семена Ильича позвонили. Кто-то ломился в квартиру, не отрывая пальца от кнопки звонка. Сонный, перепуганный, в нижнем белье, Семен Ильич выбежал в коридор и, не глядя в глазок, не пользуясь недавно вмонтированным переговорным устройством, распахнул дверь. На пороге стоял бледный растрепанный Илья. Его замшевая куртка, испачканная в грязи, оттопыривалась от двух бутылок водки.

— Узнал сыночка ненаглядного? — громко спросил он. — Вот пожаловал… Какой я раз у тебя? Второй? Третий?

Семен Ильич отступил на шаг и, пытаясь совладать с трясущимися руками и нижней челюстью, выдавил:

— Илья!.. Что — бабаня?.. Мама?!

— Да не бойся, никто не умер, кроме меня! — так же громко сказал сын, заходя и закрывая за собой дверь. — Ну, что ты так перепугался! Я же говорю, никто не умер.

Отец все еще не мог прийти в себя. Босой, раздетый, он топтался возле Ильи и не знал, что делать. Илья снял куртку, увесистую от тяжести двух бутылок, и накинул ее на плечи отца.

— Я перепугал тебя… — с сожалением сказал он. — Ты уж прости, знаешь ведь — я бесподобная скотина.

Он прошел в комнату и плюхнулся в кресло.

— Ты выпивши? — спросил Семен Ильич, торопливо надевая пижаму.

— Нет… Хотел надраться, да не получается.

— Неприятности? — сдержанно спросил Семен Ильич.

— Дай поесть, а… — попросил Илья. — Со вчерашнего дня не ел.

— Да господи, Илюша, что это с тобой? — отец разнервничался, побежал в кухню делать яичницу. Илья остался сидеть в кресле, разглядывая комнату. Свою типовую однокомнатную квартирку неугомонный изобретатель Семен Ильич превратил в уникальное жилище. Двери здесь не открывались, а ездили, шторы поднимались и опускались, стоило лишь на кнопку нажать. Точно так же включались многочисленные лампы и бра. Мебель ездила на колесиках. Тахта и стол были вмонтированы в стену и при надобности откидывались. Нажав определенную кнопку, можно было, не поднимаясь с кресла, послушать органного Баха. Полочкам, антресолям, складным выдвигающимся ширмам не было числа. Работы по реконструкции квартиры не прекращались вот уже двадцать лет.

— Чем ты занят сейчас? — спросил Илья громко, чтобы отец слышал в кухне. — Умывальник-проигрыватель? Или унитаз-кресло-качалка?

— Нет, я делаю сейчас витраж в кухне, — сказал отец, выглядывая. Он был в фартуке, с полотенцем, перекинутым через плечо. — Можешь посмотреть. Правда, он еще не закончен. Это очень просто: берешь изоортохроматические фотопластинки, срок годности которых истек, тушь разных цветов, проявитель, закрепитель…

— Папа, — спросил Илья, — почему вы расстались?

Семен Ильич застыл, медленно стянул с плеча полотенце, вытер им руки, молча повернулся и скрылся в кухне. Илья пошел следом за ним. Отец возился с кофе.

— Господи, — сказал Илья. — Какими надо было быть дураками! Вы — два хороших, честных, добрых человека…

— Знаешь, Илья, — медленно сказал отец, не оборачиваясь, — когда мы с Валей расставались, тебе было тринадцать, и я с ужасом ждал от тебя вот этих вопросов, мысленно возражал тебе, готовился ответить на все. Но ты… ты бегал на тренировки в волейбольную секцию, крутил целыми днями пластинки, читал детективы… Так странно, что те вопросы, которые ты должен был задать мне двадцать лет назад, ты задаешь сейчас. А я, знаешь, позабыл все ответы. — Он замолчал, стал открывать шпроты. — Почему разошлись? Разные люди, ссорились часто… Сейчас, правда, не припомню из-за чего, но тогда все казалось очень крупным и значительным. Тесно было вдвоем. Садись, ешь… Что там у тебя? Водка? Ну, давай выпьем.

— Ты знаешь, — торопливо сказал Илья, не притрагиваясь к рюмке, — у меня катастрофа, все летит к черту. Самое смешное — я даже повеситься не могу, никто не поверит, что это всерьез.

— Ты что? — испуганно спросил отец. — Бог с тобой, сынок!

— Вчера, понимаешь, выяснил наконец с собой отношения. Понял, кто я есть… Я — пятак с рублевой решкой. Во всем пятачок, не более. — Сын объяснял все задушевно-мрачным шепотом, а в глазах его сидел такой отчаянный, такой зловещий черт, что уж лучше было не возражать ему, не перебивать, не убеждать в обратном. — Ты вот обрати внимание, я у тебя который раз? Третий? А ведь ты больной, у тебя и печень, и сердце, и еще черт-дьявол. Ты ведь здесь лежать будешь, и воды никто не подаст.

— Нет, у нас соседи хорошие…

— Ой, молчи! — недобрым шепотом воскликнул сын и стукнул по столу так, что кофе выплеснулся из чашек. — Я бесполезный кузнечик. Мне вчера любимая женщина сказала: «Ты все в мальчиках ходишь?» Любимая женщина — я ее прикончил десять лет назад, а она меня — сегодня.

— Тебе выпить надо, смягчиться… — Отец попытался придвинуть к нему полную рюмку, но сын отвел его руку.

— А мать? — продолжал он. — Ты спроси, когда я по-человечески с ней говорил? А ведь она поседела от того, что видит мою никчемность, как я годами швыряюсь. Я ничего не замечаю, ничего! Вот недавно бабаня сказала о тебе: «Мосты он хотел сделать». А откуда она знает про мосты?

— Я… звоню иногда… — трудно сказал отец, — когда мама в школе.

Наступила тягостная пауза.

— Везде, — тяжело сказал Илья, — по всем швам… Половина жизни прожита… в мусоропровод!

— Ну зачем ты так?! — горячо возразил отец. — Ты работаешь, ты журналист, в газете тебя ценят, товарищи тебя люб… — он не договорил, осекся, увидев, как округляются бешеные глаза сына.

— Ты?! — закричал Илья. — Ты мне это говоришь?! Ты — старый геолог, работяга? Всю жизнь в партиях, в поле, в горах, — рубашка в поту, впроголодь, всухомятку, сколько месторождении ты открыл!

Илья вскочил с табуретки, заметался по кухоньке.