Однажды покойный Дима Биленкин спросил меня: а кто, в сущности, реальнее - Робинзон Крузо, Гулливер, капитан Немо или реальный сосед по лестничной площадке?..

Не слабый вопрос.

Герой Фомина-Горького - это нечто нематериальное, нечто вроде флатландца, он и тени-то не отбрасывает, в некоторых положениях он фактически не виден, и все же реален, реален, действительно во много раз реальнее соседа по площадке, о котором ты только то и знаешь, что он в одно время с тобой выносит к машине мусор. Откуда-то издалека, из давних лет доносится до нас его жалующийся голос: "Разве не кажется вам, что жизнь была бы проще, удобнее, менее противоречива, если бы в ней не было всех этих Дон-Кихотов, Фаустов, Гамлетов, а?"

Рассказ очень горьковский.

"...Где-то далеко поют девки и, как всегда, собаки лают на луну, очень благообразную и яркую, почти как солнце, лучи которого кто-то гладко причесал".

И отступления очень горьковские:

"Она села к столу, поправила отстегнувшийся чулок и долго сидела, играя ножницами для ногтей. Потом стала полировать ногти замшей, - лучше всего думается, когда полируешь ногти. Очень жаль, что Иммануил Кант не знал этого".

Действительно...

Размышления героини приводят ее к тому, что на самом деле этот привязчивый тип - писатель Фомин - не так уж и глуп. Он, конечно, некрасив, неуклюж, но все же он самый интересный человек среди ее знакомых. И она пишет письмо - писателю - укоряя его в несовершенстве, в лени, в нежелании дописывать начатое. "Он даже не особенно умен, этот Волков, - пишет она о литературном персонаже, с которым только что столкнулась. - Он не удался Вам, и Вы должны как-то переделать, переписать его. Во всяком случае Вам необходимо сделать так, чтобы это существо не шлялось по земле каким-то полупризраком, - я не знаю чем! - и не компрометировало Вас. Подумайте: сегодня он у меня, завтра у другой женщины, - он ищет женщину, как Диоген искал человека..."

Призраки...

Что-то смутно угадывалось в тумане, но лишь угадывалось.

"Лицо, измятое, как бумажный рубль" (Александр Грин)... "Улыбка, неопределенная, как теория относительности" (Александр Абрамов)...

Все равно это много лучше, чем у Н.Чернышевского - "Долго они щупали бока одному из себя", хотя уступает в простоте М.Салтыкову-Щедрину "Летел рой мужиков...". Я уж не говорю о блистательной живописи Алексея Толстого: "В Тамани остановились на берегу моря у казачки и здесь в первый раз купались в соленой воде среди живых медуз в виде зонтика с пышным хвостом, плавающих посредством вздохов..."

В какой-то чайхане мы задержались.

Хорошо бы Антологию снабдить портретами...

Мы пили чай, обливаясь горячим счастливым потом.

Многие знают в лицо Михаила Афанасьевича или Ивана Антоновича, а многие ли могут представить себе Н.Н.Плавильщикова или хотя бы Евгения Замятина?..

Два цыгана зазывно напевали что-то под неумолчный ропот Алайского рынка.

"Что им история? Эпохи? Сполохи? Переполохи?.. Я видел тех самых бродяг с магическими глазами, каких увидит этот же город в 2021 году, когда наш потомок, одетый в каучук и искусственный шелк, выйдет из кабины воздушного электромотора на площадку алюминиевой воздушной улицы..." (Александр Грин).

Портреты!

Мы уже не представляли Антологию без портретов.

Расстрелянный Сергей Буданцев, счастливчик Лев Никулин, столетний А.Палей, интеллигентный Александр Беляев, седобородый академик В.А.Обручев, загадочная Наталья Бромлей... А может и В.Эфф, некий Владимир Эфф, якобы радист с какого-то там несуществующего корабля...

На это имя - В.Эфф - меня вывел библиограф и собиратель фантастики Георгий Кузнецов. Говорят, его квартира напоминает сундук с книгами. Понятно, с книгами фантастическими. Говорят, у него можно отыскать любую книгу любого года издания, и, наверное, это так, потому что издания Натальи Бромлей, Валерия Язвицкого, редкостные журналы с рассказами и повестями Владимира Орловского, Бориса Анибала, Андрея Зарина я получал именно от Георгия. Для него это не было проблемой. И тяжелую годовую подшивку журнала "Радио всем" принес он. Вот писатель, сказал Георгий, от которого остался только роман, ничего кроме романа. Ни биографии, ни портрета, ни даже даты рождения.

Журнал "Радио всем" выходил дважды в месяц, печатался в два цвета, помещал недурные иллюстрации и, кроме основной своей цели - подробно знакомить подписчиков с успехами радио у нас и за рубежом, время от времени печатал фантастику.

"Элементы типа Лаланда", "Двухламповый усилитель с полным питанием от сети переменного тока", "Стабилизированный приемник с двумя каскадами усиления высокой частоты"... Профессиональные статьи перемежались "Хроникой радиорынка" и заметками типа - "Рабочие Америки слушают радиопередачи из СССР"... Бросались в глаза четкие, бьющие в цель заголовки: "В Смоленске убивают радиообщественность", или - "Как не следует преподносить радиообщественности ублюдочные идеи"... Что же касается программы радиопередач, печатавшейся в журнале на каждый день, без всякого преувеличения, она, как в зеркале, отражала жизнь страны. Вот, скажем, что могли услышать советские радиослушатели в среду 18 апреля 1928 года:

"Через станцию им. Коминтерна. 12.10 - Центральный рабочий полдень. 4.00 - Радиопионер. 5.20 - Доклад: "Кружок военных знаний по радио". 5.45 - беседа: "Первомайские дни в кооперации". 6.17 - Рабочая радиогазета. 7.10 - Доклад т.Бухарина: "Алкоголизм и культурная революция".

В тот же день транслировалась по радио опера "Богема", краткая медицинская лекция (по сангигиене), урок немецкого языка и, разумеется, как всегда, по станции им. Коминтерна на волне 1450 м и по станции им. Попова на волне 675 м в 11.55 - бой часов с кремлевской башни.

Вот в этом журнале и был напечатан в 1928 году фантастический, а точнее, радиофантастический (именно так определил свое творение автор) роман В.Эффа "По ту сторону".

С таинственного взрыва на Божедомке начинались невероятные, возможно, все еще длящиеся в эфире приключения героев В.Эффа.

"В эпоху мирного строительства социализма такое приключение, как наше, даже занятно", - замечал один из героев, совершенно не подозревая того, как далеко, как поистине далеко может завести человека невинное увлечение радиолюбительством...

Старая Москва - одни трамвайные стрелки на площади Дзержинского чего стоят! - приметы времени, схваченные человеком именно двадцатых годов "Тов. Бухарин определенно заявляет, что при развитии фабрично-заводского производства в капиталистическом государстве людоедство возможно лишь как эксплуатация труда..." - своеобразные характеры героев - "Громов когда-то знал английский язык. Конечно, он не мог бегло говорить по-английски, потому что, как он сам говорил, язык не поворачивался в глотке для идиотского произношения. Кроме того, английский язык был тем самым языком, на котором Чемберлен писал свой ультиматум, и это обстоятельство в значительной степени расхолаживало филологические порывы Ивана Александровича Громова, считавшего себя честным комсомольцем...", - сама научно-фантастическая часть романа (хотя автор малость поднапутал с эффектами тяготения в летящей ракете и достаточно вольно истолковывал некоторые положения теории относительности) - нет сомнений, роман В.Эффа был просто необходим в Антологии. Рядом с героями М.Горького - все еще из того, старого мира! - ведь они не случайно даже не отбрасывали тени, появлялись, наконец, комсомольцы - модель Нового человека, пусть и в первом приближении.

Понятно, мы постарались выяснить, кто такой В.Эфф.

В краткой заметке, предваряющей роман и, несомненно, выдуманной от начала до конца, говорилось, что В.Эфф - это будто бы радист с судна "Красное знамя", безвременно умерший от чахотки.

Может быть, может быть...

Ни Георгий Кузнецов, ни Игорь Халымбаджа, ни даже такой знаток советской фантастики, как Виталий Бугров, так и не докопались до настоящей биографии В.Эффа...

2

Прислушиваясь к ропоту Алайского рынка, задыхаясь от горячего зеленого чая, мы называли вслух имена, причастные к истории советской фантастики. М.Горький, А.Белый, В.Брюсов, В.Ян, Л.Леонов, А.Толстой, Г.Шторм, А.Платонов, М.Булгаков, А.Чаянов, С.Буданцев, В.Маяковский, В.Шкловский, Е.Замятин, Всеволод Иванов, Н.Асеев, С.Бобров, А.Луначарский, М.Шагинян, В.Итин, И.Эренбург, Е.Зозуля, В.Каверин, Б.Лавренев, В.Катаев, Л.Никулин... Легче, пожалуй, перечислить тех, кто не отдал дани фантастике. А еще ведь неплохо поработали в ней такие крупные ученые, как академик В.А.Обручев, этнограф В.Г.Богораз-Тан, геолог П.Л.Драверт, энтомолог Н.Н.Плавильщиков, героические летчики Г.Байдуков и М.Водопьянов... Что уж говорить о Константине Эдуардовиче Циолковском, если даже Александра Михайловна Коллонтай, не последний партийный деятель нашего государства, опубликовала в 192о году в журнале "Юный пролетарий Урала" фантастический рассказ под названием "Скоро". Ветераны Октябрьской и Мировой революций, встретившись через полвека, с удовольствием, но и с грустью, вспоминали дни революционных боев, принесших, наконец, счастье человечеству...

Фантастика - это мир, в котором нам хотелось бы жить, в котором мы никогда жить не будем, и в котором, как это ни странно, мы живем всегда, постоянно.

В маленькой чайхане под безумным азиатским небом мы вспомнили профессионалов - Александра и Сергея Беляевых, Григория Адамова, Александра Грина, Лазаря Лагина, Якова Окунева, Михаила Гирели, Виктора Гончарова, Александра Абрамова, Владимира Орловского, Валерия Язвицкого... Мы с уважением вспомнили каждого... Чтобы их всех представить, нам понадобится триста листов, помрачнел Гацунаев... Разве мы обязаны представлять всех? - возразил я. - Разве мы не договорились, что в Антологию войдут только те, кто действительно оставил след в фанастике? Одно дело, скажем, Александр Беляев или Алексей Толстой, другое Александра Михайловна Коллонтай...

- Остановись, - сказал Гацунаев. - Ты все запутаешь.

Он был прав.

Не знаю ни одного критика, который бы вовремя разобрался в том или ином явлении.

Что, например, сообщала Литературная Энциклопедия, выходившая в 30-е годы в СССР, о писателях, чьи произведения уже тогда, без всякого сомнения, украсили бы любую Антологию?

О Михаиле Булгакове: "...Не сумел ни оценить гибели старого, ни понять строительства нового. Его частые идейные переоценки не стали поэтому источником большого художественного творчества".

О Сергее Буданцеве: "...Вопрос о подчинении подсознательного организующей воле далеко не всегда решается писателем в классовом пролетарском духе".

Об Евгении Замятине: "...Творчество Замятина приобретает с развитием нашего социалистического строительства все более и более остро выраженную контрреволюционную направленность".

Об Александре Грине (всегда одно и то же): "...Талантливый эпигон".

Об Андрее Платонове: "...Обнаружил ряд идеологических срывов в своих произведениях".

О Сергее Григорьеве: "...Не справляется с современными социальными заданиями".

Об Якове Окуневе: "...Создал ряд идейно расплывчатых произведений на случайные темы".

Цитировать можно еще, и еще, но зачем? Ведь само понятие фантастика в той же Литературной Энциклопедии толковалось достаточно недвусмысленно: "...Изображение неправдоподобных явлений, введение вымышленных образов, не совпадающих с действительностью, ясно ощущаемое нарушение художником естественных форм, причинных связей, закономерностей природы".

Неправдоподобных... Вымышленных... Не совпадающих...

И хотя в заключение статьи, написанной Б.Михайловским, говорилось, что все же "...в рамках литературы социалистического реализма можно мыслить материалистическую фантастику, фантастику как художественную форму с реалистическим содержанием", на деле вся советская критика, как правило, встречала появление любых фантастических вещей враждебно. Ведь речь, черт возьми, шла о создании Нового человека.

Ольга Форш в знаменитом романе "Сумасшедший корабль" так рассказывала о поэте, задумавшемся о будущем. "В грядущих колхозах он предполагал внедрить поэтхозы, где творческий дар - величина вот-вот математически на учете - приспособлена будет для движения тракторов, причем творцам предоставлена будет наивысшая радость петь, как "певец" Шиллера, только о чем запоется и только потому, что им невозможно не петь. Выгода отсюда будет двойная: для индустрии сила отойдет максимально, а так как благодаря счетчику-обличителю эту творческую силу подделать уже нельзя, то само собой будут выбиты из позиций и "псевдописатель" и "кум-критик". Один настоящий творец, он же двигатель трактора, взят будет на полное хозснабжение. Те же писатели, от работы которых не воспоследствует передача сил и трактора от их словес не пойдут, как профессионально себя не нашедшие, кооптированы будут в отдел ассенизации города".

- Что такое непорзач?

- Непорочное зачатие.

- Звучит тревожно.

- А вы чего хотели? Это вам не костяшками домино греметь.

Деятели партии внимательно приглядывались к творцам. Обиды на творцов были разнообразны. На XVI съезде А.Микоян страшно обижался: "Ведь это позорный факт, что под покровом Коммунистической академии могла выйти книжка о колхозном движении, в которой говорится о колхозах при аракчеевшине, Иване Грозном и т.д." Речь шла о популяризаторской книжке некоего Бровкина, певца, по-видимому, весьма увлеченного.

А вот обида Л.Кагановича:

"В "Правде" была помещена рецензия о семи книгах философа-мракобеса Лосева. Но последняя книга этого реакционера и черносотенца под названием "Диалектика мифа", разрешенная к печатанию Главлитом, является самой откровенной пропагандой наглейшего нашего классового врага... Приведу лишь несколько небольших цитат из этого контрреволюционного и мракобесовского произведения: "Католичество, которое хотело спасти живой и реальный мир, имело полное логическое право сжечь Джордано Бруно...", "Сжигать людей на кострах красивее, чем расстреливать, так же как готика красивее и конкретнее новейших казарм, колокольный звон - автомобильных воплей и платонизм - материализма...", "Коммунистам нельзя любить искусство. Раз искусство, значит - гений. Раз гений, значит - неравенство. Раз неравенство, значит - эксплоатация...", "Иной раз вы с пафосом долбите: "Социализм возможен в одной стране", не чувствуете ли вы в это время, что кто-то или что-то на очень высокой ноте пищит у вас на душе: не-ет!"... И это выпускается в Советской стране. О чем это говорит? Это говорит о том, что у нас все еще недостаточно бдительности... Это выпущено самим автором, но ведь вопрос заключается в том, что у нас, в Советской стране, в стране пролетарской диктатуры, на частном авторе должна быть узда пролетарской диктатуры..."

Какое огромное значение вожди придавали созданию Нового человека видно по постановлению ЦК ВКП(б) и СНК СОЮЗА ССР от 26 января 1936 года:

"Для просмотра и улучшения, а в необходимых случаях и для переделки написанных уже учебников по истории, организовать комиссию в составе тт. Жданова (председатель), Радека, Сванидзе, Горина, Лукина, Яковлева, Быстрянского, Затонского, Файзуллы Ходжаева, Баумана, Бубнова и Бухарина. Комиссии предоставить право организовать группы для просмотра отдельных учебников, а также объявлять конкурс на учебники взамен тех, которые будут признаны подлежащими коренной переделке. В первую очередь должны быть просмотрены учебники по элементарному курсу истории СССР и по новой истории".

Подписали - В.Молотов, И.Сталин.

Впрочем, не все копали так глубоко.

На известном, прямо-таки фантастическом XVI съезде партии гневно жаловался на мало что понимающую прессу добрейший Семен Михайлович Буденный:

"Мною было отмечено, что коневое хозяйство помимо того, что лошадь имеет значение как тягловая сила и как фактор в обороне страны, имеет еще и товарную продукцию. Мною было указано, что лошадь дает мясо, кожу, волос, копыта ("рог"). кость. А наша печать... Что они написали после того, как я выступил? Оказывается, Буденный заявил, что лошадь дает мясо, кожу, щетину и даже... рога!"

Создай Нового человека с такими работниками!

Вообще-то литература всегда говорила о некоем Новом человеке.

Только Новый человек мог заставить вулканы Камчатки обогревать Сибирь, регулировать направление ветров гигантскими вентиляторами. вести стремительные электроходы в подземных туннелях, заменить медлительную почту "электрическими разговорами", выращивать такие невиданные деревья, как, скажем, "...финики, привитые к вишневому дереву, или бананы, соединенные с грушей"... Заметьте, это писалось В.Одоевским в 1840 году ("Петербургские письма", альманах "Утренняя заря"), в том самом, когда российский министр финансов доказывал во весь голос, что железная дорога из Петербурга в Москву не нужна, ибо такая дорога лишь усилит у людей ненужную склонность бесцельно переезжать с места на место.

А алюминиевые сны Веры Павловной? Какой протопоп, даже самый неистовый, мог мечтать о таком?..

Удивительно читать в той же Литературной Энциклопедии о том, что "...М.Булгаков вошел в литературу с сознанием гибели своего класса и необходимости приспособления к новой жизни... принял победу народа не с радостью, а с великой болью покорности".

А как он должен был входить в литературу? Все ли могли мгновенно все осознать и принять? Разве М.Булгакова, человека мягкого и интеллигентного, не должна была ужаснуть буря гражданской войны? Не думаю, чтобы он не слышал известного в то время высказывания Г.Плеханова: "Русская история еще не смолола той муки, из которой будет со временем испечен пшеничный каравай социализма"...

В цитировавшейся уже статье Б.Михайловского "Фантастика" (Литературная Энциклопедия, 1939) заключительный абзац звучал как бы даже оптимистически: "В рамках литературы социалистического реализма можно мыслить материалистическую фантастику, фантастику как художественную форму с реалистическим содержанием, - в жанре сатиры, направленной против отживающего капиталистического мира, в произведениях, пытающихся гипотетически предвосхитить будущее, в советском фольклоре и особенно в литературе для детей."

В жанре сатиры...

В том же году в "Литературной газете" критик В.Блюм прямо писал: "Всякий сатирик в СССР посягает на советский строй." Не больше, не меньше. Представляю себе выражение на лице В.Блюма, вчитывающегося в монолог профессора Преображенского (М.Булгаков, "Собачье сердце"):

"Голубчик! Я не говорю уже о паровом отоплении. Не говорю. Пусть: раз социальная революция - не нужно топить. Но я спрашиваю: почему, когда началась вся эта история, все стали ходить в грязных калошах и валенках по мраморной лестнице? Почему калоши нужно до сих пор запирать под замок? И еще приставлять к ним солдата, чтобы кто-либо их не стащил? Почему убрали ковер с парадной лестницы? Разве Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры? Разве где-нибудь у Карла Маркса сказано, что 2-й подъезд Калабуховского дома на Пречистенке следует забить досками и ходить кругом через черный двор?.."

"Всякий сатирик в СССР посягает на советский строй".

Чайхана под платанами... Брожение умов... 1985-й год... Это, надо сказать, еще не 1994-й, но - не быть Антологии без М.Булгакова!

"Смоленск горит весь... артиллерия обстреливает можайский лес по квадратам, громя залежи крокодильих яиц, разложенных во всех сырых оврагах... Эскадрилья аэропланов под Вязьмою действовала весьма удачно, залив газом почти весь уезд, но жертвы человеческие в этих пространствах неисчислимы из-за того, что население, вместо того чтобы покидать уезды в порядке правильной эвакуации, благодаря панике металось разрозненными группами... Отдельная кавказская кавалерийская дивизия в можайском направлении блистательно выиграла бой со страусовыми стаями, перерубив их всех и уничтожив гигантские кладки страусовых яиц... Сообщалось от правительства, что в случае, если гадов не удастся задержать в 200-верстной зоне от столицы, она будет эвакуирована в полном порядке..."

Чайхана под платанами... Ропот Алайского рынка...

А без Чаянова? Как будет выглядеть Антология без А.В.Чаянова? Как понять развитие советской фантастики без Александра Васильевича Чаянова (1888-1937), который, подозреваю, никогда не думал о том, что это и его работы развивают советскую фантастику.

Жена ученого и писателя А.В.Чаянова, расстрелянного в сталинских лагерях (вот одна из самых колоссальных лабораторий по созданию Нового человека, так сказат, пекло творения), вспоминала:

"Его забрали 21 июля 1930 года на работе в тот момент, когда он подготовлял материал Зернотреста у XV Партсъезду... О том, что происходило в тюрьме я могу рассказать только с его слов. Ему было предъявлено обвинение в принадлежности к "трудовой крестьянской партии", о которой он не имел ни малейшего понятия. Так он и говорил, пока за допросы не принялся Агранов. Допросы вначале были очень мягкие, "дружественные", иезуитские. Агранов приносил книги из своей библиотеки, потом просил меня передать ему книги из дома, говоря мне, что Чаянов не может жить без книг, разрешил продовольственные передачи и свидания, а потом, когда я уходила, он, пользуясь духовным потрясением Чаянова, тут же устраивал ему очередной допрос.

Принимая "расположение" Агранова к нему за чистую монету, Чаянов дружески объяснял ему, что ни к какой партии он не принадлежал, никаких контрреволюционных действий не предпринимал. Тогда Агранов начал ему показывать одно за другим тринадцать показаний его товарищей против него...

Показания, переданные ему Аграновым, повергли Чаянова в полное отчаяние - ведь на него клеветали люди, которые его знали и которых он знал близко и много лет. Но все же он сопротивлялся. Тогда Агранов его спросил: "Александр Васильевич, есть ли у вас кто-нибудь из товарищей, который, по вашему мнению, не способен солгать?" Чаянов ответил, что есть и указал на профессора экономической географии А.А.Рыбникова. Тогда Агранов вынул из ящика стола показания Рыбникова и дал прочитать Чаянову..."

Вообще-то все советские Антологии следует снабжать подобными комментариями...

В 30-е годы, когда власть, наконец, утвердилась, процесс создания Нового человека пошел полным ходом. Фантастически переплетались судьбы авторов и героев. Впрочем, давно замечено, что нет ничего более фантастичного, чем просто сама, такая часто обыденная жизнь. Можно лишь представлять сейчас, с каким чувством вчитывался Михаил Булгаков в страницы повести А.В.Чаянова "Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей (в подзаголовке: Романтическая повесть, написанная ботаником Х., иллюстрированная фитопатологом У."

"Как я могу отблагодарить тебя, Булгаков! - сказал Петр Петрович, протягивая мне бокал. - Сам Гавриил не мог бы принести мне вести более радостной, чем ты! Эх! если бы ты мог что-нибудь понимать, Булгаков!"

И далее: "...все более хмелея, повторял ежеминутно: "Эх, если бы ты что-нибудь понимал, Булгаков!"

И далее: "Я - царь! А ты червь предо мною, Булгаков! Плачь, говорю тебе!"

И еще далее: "Смейся, рабская душа!"

И, наконец, уже совсем пронизанное тоской: "Беспредельна власть моя, Булгаков, и беспредельна тоска моя; чем больше власти, тем больше тоски".

Именно "Венедиктов" должен был украсить Антологию, а вовсе не фантастическое "Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии..."

Эх, если бы ты что-нибудь понимал, Булгаков!..

"Не могу же я пойти к самому Ленину и спрашивать: дорогой товарищ, объясните мне все окончательно, - писала в рассказе "Мои преступления" нежнейшая, изысканная, неоцененная Наталья Бромлей (1889-?). - А кому я могу довериться, будучи плохого происхождения и с малых лет не доверяя людям? Я нахожу, что большинство людей ниже этих событий, и остаюсь в стороне и занимаюсь строительством в тесном масштабе."

А теперь о повести "Потомок Гаргантюа", поистине антологической.

В некую запретную страну, в которой только что произошло восстание, приходит кентавр по имени Либлинг Тейфельспферд. Железнодорожные сторожки, мосты, вагоны, баржи с бойницами, зубные щетки и телефоны - мир прост, обычен; и в то же время это невероятный мир, до предела заполненный страстями. Читая повесть Натальи Бромлей невольно вспоминаешь рассуждения героини "Рассказа об одном романе": "Сидишь и думаешь: как невероятно скупы, глупы и расплывчаты реальные люди и до какой степени мы, выдуманные, интереснее их! Мы всегда и все гораздо более концентрированы духовно, в нас больше поэзии, лирики, романтизма..."

Поэзией, лирикой, романтизмом, горечью страшной полны повести и рассказы Н.Бромлей.

"Он кричал так, что над скулами его образовались провалы, рот разодрался, щеки нависли тряпичными складками, а глаза погасли. Таковы были во все времена лица наемных крикунов и добровольных глашатаев лжи..."