От каждого героя Н.Бромлей падает четкая тень, они не флатландцы, они во плоти, они слышат и видят, и сами вторгаются во вторгающийся в их души мир.

"Так кто же здесь хотел свободы и когда?" - спрашивает кентавр Либлинг, потрясенный человеческим предательством. И его жестокая возлюбленная отвечает: "Никто и никогда. Хотели хлеба и покоя. Все обман."

Бездонное небо.

Птицы и самолеты.

Полуденный сожженный Ташкент...

Не сто, а двести листов. Для настоящей Антологии сто мало. Но если уж и пятидесяти не найдется, повести Н.Бромлей войдут в Антологию вне всякой конкуренции. Заслуженная артистка РСФСР, она играла во МХАТе, в Ленинградском театре драмы им. А.С.Пушкина, в конце 40-х была режиссером театра им. Ленсовета, но в памяти осталась прежде всего двумя книгами "Исповедь неразумных" и "Потомок Гаргантюа", вышедших в 1927 и в 1930 годах в Москве в издательствах "Круг" и "Федерация".

"К Вере пришла подруга и стала говорить о большевиках, что они бывают только природные, а впоследствии ими сделаться невозможно. Материализм должен быть в характере человека, и кто таким не уродился, а про себя это говорит, тот притворяется для хвастовства и чтобы всех оскорбить."

Так умела писать Н.Бромлей.

А тот материализм, о котором толковала случайная подруга Веры, без всякого сомнения, был одной из главных черт характера еще одного писателя, без вещей которого настоящей Антологии советской фантастики быть не может.

Сергей Буданцев (1896-1940). Расстрелян.

"Я хорошо помню этого полноватого, но статного, рослого, легкого в движениях, на редкость обаятельного человека, - вспоминал о Буданцеве Юрий Нагибин. - Музыкальный, певучий, отличный рассказчик, остроумец и редкий добряк, он был очень популярен среди своих коллег, что не помешало кому-то состряпать лживый донос."

Книги С.Буданцева надолго исчезли из обихода, а фантастическая повесть "Эскадрилья Всемирной Коммуны" до сих пор ни разу не переиздавалась.

Сразу отмечу поразительную деталь: в повести "Эскадрилья Всемирной Коммуны", выпущенной в библиотечке "Огонька" в 1925 году, Сергей Буданцев пророчески предсказал кончину Бенито Муссолини. Этого Муссолини, главу кабинета последнего капиталистического государства в мире ( понятно, имеются в виду события, разворачивающиеся в повести), вешают в 1944 году (!!!), правда, не итальянцы, а восставшие туземцы Мадагаскара.

Как многие вещи тех лет, повесть С.Буданцева написана в форме некоего сухого отчета, местами она настолько бесстрастна и лишена стилистических красот, что, кажется, автора вообще не интересовала литературная часть дела.

Но это не так. Писать он умел.

"Так, борясь с дремотой, держа путь на низко сидящую Большую Медведицу, соблюдая совет, - повернув голову влево, ехать прямо, пробивался он в ночи. Тьма кружила голову резким дыханием распускающейся растительности, тьма жалила укусами комаров, тьма подвывала шакалами, тьма таила пропасти; пустыни неба и земли сомкнулись, чтобы поглотить Михаила Крейслера. Слева, с северо-запада, затирая узкую полоску отблесков зари, всплывала туча, ее начинали прошивать, словно притачивая к земле, иглы молний..."

Странно...

Я, видевший безмолвие вечных снегов, пальмы над Гангом, заросли полярных берез и небо над Аравийской пустыней, - я до сих пор помню ночной пейзаж, написанный Сергеем Буданцевым в повести "Саранча"...

Впрочем, без лирики.

В повести Сергея Буданцева "Писательница" с молодой героиней Марусей беседует старая писательница. В их беседу, прислушавшись, вмешивается рабочий парень Мишка.

"Мишке надоело молчание, и он прервал его совершенно неожиданным изречением:

- Интеллигенцию мы должны уважать, как ученых людей.

- Молчи уж, чертушка, - зашипела на него Маруся, на что он сделал второе заявление:

- А вредителей расстреливать, верное слово."

3

"Воет ветер, насвистывает в дырявых крышах: "Пусту быть и Питеру и России". И бухают выстрелы во тьме. Кто стреляет, зачем, в кого? Не там ли, где мерцает, окрашивает снежные облака зарево? Это горят винные склады. В подвалах, в вине из разбитых бочек захлебнулись люди... Черт с ними, пусть горят заживо!

О, русские люди, русские люди!"

Это из "Восемнадцатого года" Алексея Толстого, но и в "Аэлите" (1923) и в "Гиперболоиде инженера Гарина" (1933) возникает, звучит, все пронизывая, все тот же мотив тоски, против которой яростно выступает сперва бывший красноармеец Гусев, а позже и инженер Гарин - по своему.

Гусев: "Я грамотный, автомобиль ничего себе знаю. Летал на аэроплане наблюдателем. С восемнадцати лет войной занимаюсь - вот все мое и занятие. Имею ранения. Теперь нахожусь в запасе. - Он вдруг ладонью шибко потер темя, коротко засмеялся. - Ну и дела были за эти семь лет! По совести говоря, я бы сейчас полком должен командовать, - характер неуживчивый! Прекратятся военные действия - не могу сидеть на месте: сосет. Отравлено во мне все. Отпрошусь в командировку или так убегу. (Он потер макушку, усмехнулся). Четыре республики учредил, - и городов-то сейчас этих не запомню. Один раз собрал сотни три ребят, - отправились Индию освобождать. Хотелось нам туда добраться. Но сбились в горах, попали в метель, под обвалы, побили лошадей. Вернулось нас оттуда немного. У Махно был два месяца, погулять захотелось... ну, с бандитами не ужился...Ушел в Красную Армию. Поляков гнал от Киева, - тут уж был в коннице Буденного: "Даешь Варшаву!" В последний раз ранен, когда брали Перекоп. Провалялся после этого без малого год по лазаретам. Выписался - куда деваться? Тут эта девушка моя подвернулась - женился. Жена у меня хорошая, жалко ее, но дома жить не могу. В деревню ехать, - отец с матерью померли, братья убиты, земля заброшена. В городе делать нечего. Войны сейчас никакой нет, - не предвидится. Вы уж, пожалуйста, Мстислав Сергеевич, возьмите меня с собой. Я вам на Марсе пригожусь."

Игнатий Руф ("Союз пяти"), тоже знает, что это такое - долгая нечеловеческая тоска, которая не выбирает, не желает знать - негодяй ты или человек благородный, чистый. Правда, в отличие от инженера Лося и даже от инженера Гарина, Игнатий Руф сразу и абсолютно точно знает, чего он хочет и как это будет. "В семь дней мы овладеем железными дорогами, водным транспортом, рудниками и приисками, заводами и фабриками Старого и Нового Света. Мы возьмем в руки оба рычага мира: нефть и химическую промышленность. Мы взорвем биржу и подгребем под себя торговый капитал..."

Игнатий Руф убежден: "Закон истории - это закон войны". Надо поразить мир каким-нибудь нестерпимым ужасом и мировое господство само свалится в руки. Руф не случайно является героем именно фантастического рассказа: он собирается - не больше, не меньше - расколоть на части Луну! А свалить все можно на комету Биелы, ворвавшуюся в Солнечную систему.

"А в это время на юго-западе, над океаном, из-под низу туч, идущих грядами, начал разливаться кровяно-красный неземной свет. Это хвостом вперед из эфирной ночи над Землей восходила комета Биелы."

Хвостом вперед... Образ создан...

Но зачем все это? К чему описания, пусть и потрясающие воображение, но все же как бы отдаленные, чуть отнесенные от тебя?..

Да все затем же - Новый человек!

Новым вождям, как бы часто они ни сменяли друг друга, не могли не импонировать слова инженера Гарина:

"Я овладеваю всей полнотой власти на земле... Ни одна труба не задымит без моего приказа, ни один корабль не выйдет из гавани, ни один молоток не стукнет. Все подчинено, - вплоть до права дышать, - центру. В центре - я. Мне принадлежит все. Я отчеканиваю свой профиль на кружочках: с бородкой, в веночке, а на обратной стороне профиль мадам Ламоль. Затем я отбираю "первую тысячу", - скажем, это будет что-нибудь около двух-трех миллионов пар. Это патриции. Они предаются высшим наслаждениям и творчеству. Для них мы установим, по примеру древней Спарты, особый режим, чтобы они не вырождались в алкоголиков и импотентов. Затем мы установим, сколько нужно рабочих рук для полного обслуживания культуры. Здесь также сделаем отбор. Этих назовем для вежливости - трудовиками... Они не взбунтуются, нет, дорогой товарищ. Возможность революций будет истреблена в корне. Каждому трудовику после классификации и перед выдачей трудовой книжки будет сделана маленькая операция. Совершенно незаметно, под нечаянным наркозом... Небольшой прокол сквозь черепную кость. Ну, просто закружилась голова, - очнулся, и он уже раб. И, наконец, отдельную группу мы изолируем где-нибудь на прекрасном острове исключительно для размножения. Все остальное придется убрать за ненадобностью... Эти трудовики работают и служат безропотно за пищу, как лошади. Они уже не люди, у них нет иной тревоги, кроме голода. Они будут счастливы, переваривая пищу. А избранные патриции - это уже полубожества. Хотя я презираю, вообще-то говоря, людей, но приятнее находиться в хорошем обществе. Уверяю вас, дружище, это и будет самый настоящий золотой век, о котором мечтали поэты. Впечатление ужасов очистки земли от лишнего населения сгладится очень скоро..."

Полубожества...

Радек... Ежов... Микоян... Ягода... Маленков... Берия... Сталин, конечно... Нет, Сталин, это уже божество... Вот и наступит настоящий золотой век, о котором мечтали поэты... А впечатление ужаса... Да сгладится, конечно, и очень скоро...

"На улице Красных Зорь появилось странное объявление: небольшой серой бумаги листок, прибитый к облупленной стене пустынного дома. Корреспондент американской газеты Арчибальд Скайльс, проходя мимо, увидел стоявшую перед объявлением босую молодую женщину в ситцевом опрятном платье; она читала, шевеля губами. Усталое и милое лицо ее не выражало удивления, - глаза были равнодушные, синие, с сумасшединкой. Она завела прядь волнистых волос за ухо, подняла с тротуара корзину с зеленью и пошла через улицу..."

Листок серой бумаги, облупленная стена, босая женщина с сумасшединкой в синих глазах, эти заведенные за ухо волнистые волосы... - Алексей Толстой, как истинный художник, всегда был чуток к детали. Описывая самую невероятную ситуацию, он умел оставаться убедительным. После клочка серой бумаги - объявления - еще ошеломительнее последующий прыжок на Марс. Из разрушенной, продутой ветрами России - на Марс! Почему бы, черт побери, считает красноармеец Гусев, не присоединить планету Марс к РСФСР? "На теперь, выкуси, - Марс-то чей? - советский".

Фантастика Алексея Толстого давно признана классикой. Но выход этих книг встречался в свое время, скажем так, не овациями.

Г.Лелевич (критик в двадцатые годы авторитетный): "Алексей Толстой, аристократический стилизатор старины, у которого графский титул не только в паспорте, подарил нас "Аэлитой", вещью слабой и неоригинальной..."

Корней Чуковский: "Роман плоховат... Все, что относится собственно к Марсу, нарисовано сбивчиво, неряшливо, хламно, любой третьестепенный Райдер Хаггард гораздо ловчее обработал бы весь этот марсианский сюжет..."

Юрий Тынянов: "Марс скучен, как Марсово поле. Есть хижины, хоть и плетеные, но в сущности довольно безобидные, есть и очень покойные тургеневские усадьбы, и есть русские девушки, одна из них смешана с "принцессой Марса" - Аэлитой, другая - Ихошка... И единственное живое во всем романе - Гусев - производит впечатление живого актера, всунувшего голову в полотно кинематографа..."

То же и с "Гиперболоидом инженера Гарина".

Максим Горький (в письме к Д.Лутохину от 26 октября 1925 года): "...В 7-й книге "Красной нови" рабоче-крестьянский граф Алексей Толстой начал печатать тоже бульварный роман. Это очень жаль..."

Но жалеть, наверное, надо было о другом.

Жалеть, наверное, надо было о том, что Алексей Толстой, раздраженный явно несправедливыми нападками, отказался, не написал, как задумывал, еще одну часть своего романа об инженере Гарине. А замысел был, - "Судьбы мира". Даже план сохранился.

"Война и уничтожение городов. Роллинг во главе американских капиталистов разрушает и грабит Европу, как некогда Лукулл и Помпей ограбили Малую Азию... Гибель Роллинга. Победа европейской революции. Картины мирной роскошной жизни, царство труда, науки и грандиозного искусства."

Картины мирной роскошной жизни...

Планировалось, видимо, нечто вроде утопии. Царство труда, науки и грандиозного искусства...

Вообще-то заглянуть в будущее хотели многие.

Предпринял такую попытку и сибирский писатель Вивиан Итин (1894-1945), автор первого советского научно-фантастического романа "Страна Гонгури", изданного в 1922 году в провинциальном Канске.

Попавший в плен после разгрома белогвардейцами своего отряда юный партизан Гелий томится в застенке. Он ждет рассвета, когда колчаковцы поведут пленных расстреливать. Старый врач, брошенный в ту же камеру, погружает Гелия в некий гипнотический сон, в котором Гелий превращается в гениального ученого Риэля - гражданина страны будущего, где люди давно забыли слово война, где отношения чисты, безмятежны, где человечество может копить силы для нового величайшего броска вперед - в неимоверное, никак уже словами не определяемое счастье...

Скука необыкновенная, патетическая... Но роман! Роман, никуда не денешься... Роман, написанный не просто талантливым человеком, но человеком, который сам одновременно был "завагитпропом, заведующим уездным политпросветом, заведующим уездным РОСТА, редактором газеты и председателем дисциплинарного суда"

"...Итин в бытовом отношении не был устроен, - вспоминал старый большевик, участник гражданской войны в Сибири И.П.Востриков (по свидетельству В.Самсонова). - Жил он в кинотеатре "Кайтым" (тогда иллюзион "Фурор" назывался). Заканчивался последний сеанс, люди расходились, а Итин получал возможность отдохнуть, переночевать. И книгу свою он писал в том же кинотеатре, при свете самодельной коптилки. Сами понимаете, такой образ жизни и на внешнем виде сказывается... Однажды мы с товарищами рассудили так: последить за ним некому, сам он человек стеснительный, поможем ему мы. А на том месте и в тех же зданиях, где сейчас ликеро-водочный завод стоит, были раньше колчаковские казармы. Когда беляки удирали, то они все свое обмундирование, в том числе и новое, ненадеванное, побросали. Из тех белогвардейских запасов мы и подобрали Итину одежду. Он, я помню, очень обрадовался и сказал, как же он во всем новом и чистом в иллюзион пойдет ночевать?.. И вот, когда я читал его книгу, меня очень удивило: как человек, будучи совсем неустроенным, мог создать такое светлое произведение - мечту, сказку об удивительной стране, где живут люди коммунистического общества?.."

Кто объяснит?

Несколько иначе смотрел на будущее другой советский фантаст - Яков Окунев (1882-1932).

"Грядущий мир".

Утопия.

Профессор Моран, погрузив в анабиоз свою дочь и некоего Викентьева, смелого человека, решившегося на опасный эксперимент, отправляет их в далекое будущее. В отличие от классических утопий, роман Окунева динамичен, чему в немалой степени помогает и то, чтоОкунев еще не подпал под влияние большевистских догм, и то, что сам язык романа пока не превращен в язык расхожий, газетный.

"Один из магнатов - нефтяной король. Его рыхлое вспухшее лицо, синее, бугристое, изъеденное волчанкой; его оттопыренные, как ручки вазы, красные уши; его яйцевидный блестящий череп - все это, заключенное в пространстве между башмаками и цилиндром, носит громкое, известное во всех пяти частях света имя - Эдвард Гаррингтон..."

Портрет гротескный, запоминается.

Или:

"На палубе: равнодушные квадратные лица англичан, итальянские черные миндалевидные глаза; белокурые усы немца, закопченные сигарой; узенькие щелочки, а в них юркие черные жучки - зрачки японца; ленивый серый взгляд славянина; резко сломанный хищный нос грека..."

Конечно, описывать мир будущего, грядущий мир - это не набрасывать портреты пассажиров обреченного парохода. Страшновато читать о том, что вся Земля покрылась всемирным городом - "вся зашита в плотную непроницаемую броню"; не очень радует и то, что женщины и мужчины грядущего одеты совершенно одинаково. Правда, корабли в грядущем мире Якова Окунева работают на внутриатомной энергии, люди умеют общаться друг с другом мысленно, никакого разделения труда нет - сегодня ты метешь метлой двор, завтра решаешь математические задачи, наконец, полностью отсутствует собственность, личное жилье. "Зачем? У нас нет ничего своего. Это дом Мировой Коммуны." Нет в грядущем мире Я.Окунева и преступности, а все дети там - достояние Мирового Города (мотив, развитый в конце 50-х И.Ефремовым). Это поистине счастливый мир, единственной реальной драмой которого остается драма неразделенной любви. Впрочем, и такое несчастье лечится.

"Всякая утопия намечает этапы и вехи будущего, - писал в послесловии к своему роману Я.Окунев. - Однако, утопист - не прорицатель. Он строит свои предположения и надежды не на голой, оторванной от жизни, выдумке. Он развивает воображаемое будущее из настоящего, из тех сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время.

Возможно, что многие читатели, прочитав этот роман, сочтут все то, что в нем изображено, за несбыточную мечту, за детскую выдумку писателя. Но автор вынужден сознаться в том, что он почти ничего не выдумал, а самым старательным образом обобрал современную науку, технику и - самое главное - жизнь.

Здесь изображается будущий коммунистический строй, совершенно свободное общество, в котором нет не только насилия класса над классом и государства над личностью, но и нет никакой принудительной силы, так как человеческая личность совершенно свободна, но в то же время воля и желание каждого человека согласуются с интересами всего человеческого коллектива. Выдумка ли это? Нет. Вдумайтесь в то, что началось в России с 25 октября 1917 года, всмотритесь в то, что происходит во всем мире. Девять десятых всего человечества - трудящиеся - борются за идеал того строя, который изображен в этом романе, против кучки паразитов, противодействующей осуществлению абсолютной человеческой свободы. В умах и сердцах теперешнего пролетариата грядущий мир уже созрел.

Все чудеса техники грядущего мира имеются уже в зародыше в современной технике. Радий, огромная движущая и световая энергия которого известна науке, заменит электрическую энергию, как электрическая энергия заменила силу пара и ветра. Работы ученых над продлением человеческой жизни, над выработкой искусственной живой материи, над вопросами омоложения, над гипнозом, над психологическими вопросами - достигли за последние десятилетия крупных успехов. Современная наука делает чудеса и шагает семимильными шагами к победе над природой. Все то, что изображено в этом романе, либо уже открыто и применяется на деле, либо на пути к открытию. Поэтому автор имеет даже основание опасаться, что он взял слишком большой срок для наступления царства грядущего мира и убежден, что через 200 лет действительность оставит далеко позади себя все то, что в романе покажется человеку выдумкой".

Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты...

"В то время, когда диалектика истории привела один класс к истребительной войне, а другой - к восстанию; когда горели города, и прах, и пепел, и газовые облака клубились над пашнями и садами; когда сама земля содрогалась от гневных криков удушаемых революций и, как в старину, заработали в тюремных подвалах дыба и клещи палача; когда по ночам в парках стали вырастать на деревьях чудовищные плоды с высунутыми языками; когда упали с человека так любовно разукрашенные идеалистические ризы, - в это чудовищное и титаническое десятилетие одинокими светочами горели удивительные умы ученых" (Алексей Толстой).

Не из рассуждений ли Якова Окунева проросла пышно впоследствии так называемая экстраполярная фантастика?

Впрочем, реализация идей, какими бы они ни были, прежде всего зависит от таланта.

Евгений Замятин (1884-1937), работая над антиутопией "Мы", тоже мог сказать, что "...развивает воображаемое будущее из настоящего, из тех сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время". Правда, выводы Е.Замятина никак не совпадали с выводами Я.Окунева.

Е.Замятин попадал в тюрьму, побывал в ссылке. Закончив политехнический институт, работал в Петербурге на кафедре корабельной архитектуры, позже, в Англии, строил ледоколы. Вернувшись в революционную Россию, и будучи глубоко убежденным в том, что именно писатель обязан предупреждать общество о первых симптомах любых зарождающихся социальных болезней, Е.Замятин не только не замалчивал своих взглядов и сомнений, но, напротив, считал обязательным доводить эти взгляды и сомнения до читателей.

"По ту сторону моста - орловские: советские мужики в глиняных рубахах; по эту сторону - неприятель: пестрые келбуйские мужики. И это я орловский и келбуйский, - я стреляю в себя, задыхаясь, мчусь через мост, с моста падаю вниз - руки крыльями - кричу..."

Остро, почти болезненно реагировал Е.Замятин на быстрое появление, как он выразился, писателей юрких, умеющих приспосабливаться. "Я боюсь, писал он в своей знаменитой статье, опубликованной еще в 1921 году, - что мы этих своих юрких авторов, знающих, "когда надеть красный колпак и когда скинуть", когда петь сретенье царю и когда молот и серп, - мы их преподносим народу как литературу, достойную революции. И литературные кентавры, давя друг друга и брыкаясь, мчатся в состязании на великолепный приз: монопольное писание од, монопольное право рыцарски швырять грязью в интеллигенцию..."

И дальше:

"Писатель, который не может стать юрким, должен ходить на службу с портфелем, если он хочет жить. В наши дни - в театральный отдел с портфелем бегал бы Гоголь; Тургенев во "Всемирной литературе" , несомненно, переводил бы Бальзака и Флобера; Герцен читал бы лекции в Балтфлоте; Чехов служил бы в Комздраве. Иначе, чтобы жить - жить так, как пять лет назад жил студент на сорок рублей, - Гоголю пришлось бы писать в месяц по четыре "Ревизора", Тургеневу каждые два месяца по трое "Отцов и детей", Чехову - в месяц по сотне рассказов. Это кажется нелепой шуткой, но это, к несчастью, не шутка, а настоящие цифры. Труд художников слова, медленно и мучительно радостно "воплощающего свои замыслы в бронзе", и труд словоблуда, работа Чехова и работа Брешко-Брешковского, - теперь расценивается одинаково: на аршины, на листы. И перед писателем выбор: или стать Брешко-Брешковским - или замолчать. Для писателя, для поэта настоящего - выбор ясен."

Чрезвычайно далекий мир - XXX век - написанный в романе "Мы" ничем не похож на миры, написанные Я.Окуневым или В.Итиным. В замятинском будущем, экстраполированном из настоящего, человеческое "я" давно исчезло из обихода, там осталось лишь "мы", а вместо имен человеческих - номера. Чуда больше нет, есть логика. Мир распределен, расчислен, государство внимательно наблюдает за каждым нумером, оно любого может послать на казнь - на "довременную смерть" - если посчитает, что человек этого заслуживает. В сером казарменном мире все обязаны следить друг за другом, доносить друг на друга. А самое парадоксальное: при всей разности, и утопия Я.Окунева и антиутопия Е.Замятина вышли все из тех же "...сил науки и форм человеческой борьбы, которые находятся в своей зачаточной форме в настоящее время".

Наверное, дело тут в складе ума.

Ну, а результаты...

Когда в середине 20-х годов роман "Мы" вышел за рубежом, реакция в официальном СССР однозначна. "Эта контрреволюционная вылазка писателя, указывает все та же Литературная Энциклопедия, - становится известной советской общественности и вызывает ее глубокое возмущение. В результате широко развернувшейся дискуссии о политических обязанностях советского писателя Замятин демонстративно выходит из Всероссийского союза писателей".

О дискуссии, конечно, сказано в запальчивости. Никакой дискуссии быть не могло, была травля. Трибуна съездов ВКП(б) была хорошо приспособлена для доносов, даже стихотворных. Небезизвестный А.Безыменский на XVI съезде с энтузиазмом закладывал Замятина и Пильняка, а с ними и "марксовидного Толстого" (Алексея, конечно):

"Так следите, товарищи, зорко, чтоб писатель не сбился с пути, не копался у дней на задворках, не застрял бы в квартирной клети.

Чтобы жизнь не давал он убого, чтоб вскрывал он не внешность, а суть, чтоб его столбовою дорогой был бы только наш ленинский путь..."

И так далее.

А В.Киршон, лицо в литературе тех дней официальное, с той же трибуны говорил: "Как характерный пример можно привести книжку Куклина "Краткосрочники", где автор сумел показать Красную армию в таком виде, как описывал царскую армию какой-нибудь Куприн..."

Эх, если бы ты что-нибудь понимал Булгаков!..

Доведенный до отчаяния, но всегда последовательный в своих действиях, Е.Замятин в июне 1931 года пишет письмо Сталину.

"Уважаемый Иосиф Виссарионович, приговоренный к высшей мере наказания - автор настоящего письма - обращается к Вам с просьбой о замене этой меры другою.

Мое имя Вам, вероятно, известно. Для меня как для писателя именно смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу, потому что никакое творчество немыслимо, если приходится работать в атмосфере систематической, год от году все усиливающейся травли.

...Я знаю, что у меня есть очень неудобная привычка говорить не то, что в данный момент выгодно, а то, что мне кажется правдой. В частности, я никогда не скрывал своего отношения к литературному раболепству, прислуживанию и перекрашиванию: я считал - и продолжаю считать - что это одинаково унижает как писателя, так и революцию.

...В советском кодексе следующей ступенью после смертного приговора является выселение преступника из пределов страны. Если я действительно преступник и заслуживаю кары, то все же думаю, не такой тяжелой, как литературная смерть, и потому прошу заменить этот приговор высылкой из пределов СССР - с правом для моей жены сопровождать меня. Если же я не преступник, я прошу разрешить мне вместе с женой, временно, хотя бы на один год, выехать за границу - с тем, чтобы я мог вернуться назад, как только у нас станет возможным служить в литературе большим идеям без прислуживания маленьким людям, как только у нас хоть отчасти изменится взгляд на роль художника слова..."

Е.Замятину посчастливилось: вождь разрешил уехать "преступнику". На перроне железнодорожного вокзала Е.Замятина провожал друживший с ним М.Булгаков...

Замятин уехал.

В исполинской мастерской, в раскаленном пекле творения, в гудящем от напряжения горниле чудовищного эксперимента по созданию Нового, совсем Нового человека, остались писатели юркие и неюркие, слабовольные и волевые, честные и продавшиеся. Одни уже торопились лепить великий образ, другие предчувствовали долгий тоскливый путь по примечательным местам уже обустраивающегося ГУЛАГа.

Короткая эпоха утопий (и антиутопий) закончилась. Начиналась эпоха зрелищ.