Думенк лгал или говорил слишком безответственно. Почти в это время, а именно 15 августа, Черчилль был в Париже и писал своему правительству о том, что Франция "будет бороться за свое существование, вот и все". О наступлении с участием английских войск между ним и Даладье разговора не было. Почти тогда же и Гитлер на совещании высших офицеров германских войск заявил: "Я познакомился с этими жалкими существами - Даладье (французский премьер-министр) и Чемберленом (английский премьер). Они слишком трусливы, чтобы нападать. Они не пойдут дальше блокады".

На вечернем заседании 13 августа генерал Хейвуд рассказал о состоянии вооруженных сил Англии. Он нарисовал безотрадную картину. Рассеивая надежду генерала Думенка об английском подкреплении, Хейвуд сказал, что программа Великобритании - отмобилизовать к началу войны всего 16 дивизий.

В зале все удивленно переглянулись. Ворошилов счел нужным вмешаться:

- Что-то неясно. Скажите, если завтра вспыхнет война, то сколько английских дивизий могут быть переброшены во Францию?

Хейвуд, наклонив голову, ответил:

- Пять пехотных и одна механизированная.

- А когда?

- На этот вопрос я ответить не могу.

Замечу сразу же: Хейвуд назвал очень скромные цифры, но и они, мягко говоря, были взяты с потолка. 22 августа Даладье скажет своим министрам: "Англичане не смогут подготовить серьезной армии ранее чем за два года".

Пытаясь уточнить возможную численность сухопутных войск на Западном театре военных действий, Ворошилов спросил генерала Думенка, рассчитывает ли Франция на участие Польши, которая в то время имела договор о взаимной помощи с Францией. Последовал весьма расплывчатый ответ о том, что в соответствии с договором Польша обязуется помочь, но какими именно силами, пока не обусловлено.

Ворошилов хмурился. Расплывчатость ответов французов и англичан удручала его. А французская делегация предлагала уже свою преамбулу военного соглашения трех держав.

- По-моему, еще рано нам говорить об этом,- сказал Климент Ефремович. Возникает вот какой вопрос: как СССР будет осуществлять помощь Англии и Франции, не имея с ними общих границ?

Климент Ефремович подошел к висевшей на стене карте и тупым концом карандаша показал пространство между нашей границей и границей фашистского рейха.

- Как видите, наше участие в войне возможно лишь в том случае, если советские войска получат возможность пройти по территории Польши и Румынии. Можете ли вы гарантировать такую возможность, ведь у вас существуют договоры с этими государствами?

Англичане и французы молча переглядывались. После долгой заминки заговорил генерал Думенк:

- Наша первая задача - каждому держаться на своем фронте и группировать силы на этом фронте. Что касается Польши, Румынии и Турции, им надо защищать свою территорию, но мы должны быть готовыми прийти им на помощь.

- А если они не потребуют помощи, а попросту поднимут руки и сдадутся врагу, что тогда предпримет французская армия?

Думенк лишь растерянно развел руками.

- Так как же все-таки рассматривать вопрос о пропуске советских войск к районам боевых действий? - снова спросил Ворошилов. - Это очень важное предварительное условие наших переговоров, и если на этот вопрос не будет получен ответ, то возникнет сомнение в их целесообразности.

Англичане и французы несколько минут обменивались репликами, пока не заговорил генерал Хейвуд:

- Польша и Румыния - самостоятельные государства, и такое разрешение могут дать только они. Мы должны связаться с нашими правительствами, чтобы они вместе с Польшей и Румынией рассмотрели эту проблему.

- Хорошо, - согласился Ворошилов.- Я думаю, что нам придется прервать наши переговоры, пока вы не получите ответа от ваших правительств.

Обстановка осложнялась. Все чаще объявлялись перерывы, но они ничего не давали. Адмирал Дракс каждый раз удрученно сообщал, что правительства Великобритании и Франции пока не прислали ответа на "кардинальный вопрос".

Как-то утром Ворошилов, собрав членов советской делегации, сказал, что, по-видимому, ответ из Англии и Франции придет нескоро, но мы все равно должны высказать свои соображения, подчеркнуть еще раз наше серьезное отношение к переговорам. Меня Климент Ефремович предупредил:

- Сегодня переводите особенно тщательно.

В тот день с докладом выступал Б. М. Шапошников. Четко и убедительно он изложил военный план Генерального штаба РККА на случай агрессии в Европе. Адмирал Дракс, не особенно стесняясь, велел своим коллегам как можно полнее записывать слова Шапошникова.

- Главное - цифры, - приказал адмирал.

Б. М. Шапошников сообщил, что СССР предполагает выставить против агрессора 120 пехотных и 16 кавалерийских дивизий, 5 тысяч тяжелых орудий, 9 - 10 тысяч танков и 5 - 5,5 тысячи боевых самолетов. Советский Генеральный штаб предлагал три варианта совместных действий вооруженных сил Англии, Франции и СССР.

В зале воцарилась тишина. Иностранные делегации ловили каждое слово начальника Генштаба. Чувствовалось, что они никак не ожидали такой ясной и прямой постановки вопроса. А доклад Шапошникова был обстоятельным, подробным. В нем содержались данные о составе и боевой готовности наших сухопутных войск, авиации и флота, их использовании в случае войны.

Это произвело сильное впечатление на иностранные делегации. После доклада Шапошникова они стали характеризовать свои вооруженные силы, но было видно, что в конце концов разговор снова сводили к общим декларациям. Само собой, мое внимание больше всего привлекали вопросы, связанные с авиацией. Маршал Бернот весьма скупо познакомил советскую делегацию с состоянием английской авиации. Авиация первой линии метрополии, по его словам, насчитывала 3000 самолетов, производство их перешагнуло уже за 700 машин в месяц. Англичанин не упустил случая напомнить, что к концу первой мировой войны Англия имела самую мощную в мире авиацию, насчитывавшую 22 тысячи самолетов,

- Реклама для дураков, - шепнул мне Локтионов,

Генерал Вален, тоже ограничиваясь общими цифрами, сказал, что французская авиация в 1940 году будет располагать 3000 самолетов первой линии, из которых две трети современные. Бомбардировщики - со скоростями 450 - 500 километров в час при радиусе действия 800 - 1000 километров и бомбовой нагрузке 1000 - 2500 килограммов.

Генерал заверил, что вся авиация может быть приведена в боевую готовность за четыре часа, что в стране созданы специальные авиационные базы, не менее трех для каждого соединения, снабжение которых строится с учетом всех случаев военных действий. Эта часть доклада французского генерала заинтересовала Локтионова. После заседания он попросил Валена остаться и через меня задал ему несколько вопросов. Француз с виноватым видом извинился: никакими добавочными сведениями он не располагает.

На очередном заседании я переводил выступление Локтионова. Начальник ВВС обстоятельно доложил, что представляет собой советская военная авиация. Были приведены данные о дальности и бомбовой нагрузке самолетов-бомбардировщиков, о количестве самолетов, выпускаемых промышленностью. Локтионов назвал число авиационных училищ, упомянул нашу академию, коснулся вопросов боевого применения авиации и ее взаимодействия с наземными войсками, подробно рассказал о работе тыла.

Эти проблемы особенно заинтересовали французов и англичан. Локтионову было задано много вопросов, на которые он отвечал по-прежнему четко, исчерпывающе. Конкретного же разговора о совместных действиях против агрессора англичане и французы упорно избегали, по-прежнему камнем преткновения оставался вопрос о пропуске советских войск к границам Германии.

- Все это дает основание сомневаться в стремлении Англии и Франции к действительному сотрудничеству с СССР, - заявил Ворошилов на одном из заседаний. - Ответственность за неудачу переговоров, естественно, падает на французскую и английскую стороны.

За столом произошло замешательство. Английский генерал вскочил с места.

- Вероятно, - он взглянул на меня, - полковник перевел неправильно, исказил слова маршала?

Я вначале смутился. Может, действительно что-то спутал?

Ворошилов кивнул мне, тихо сказал:

- Все правильно. - И добавил громко, чтобы все слышали:- Мы просили пропустить наши войска, чтобы они смогли оказать отпор агрессору. Неужели нужно выпрашивать, чтобы нам дали право драться с нашим общим врагом?

По существу, переговоры на этом закончились. Вечером Климент Ефремович с горькой усмешкой сказал мне:

- Плохие мы с тобой дипломаты.

Маршал явно наговаривал на себя. Советская делегация делала все для успеха переговоров. Но усилия представителей Англии и Франции сводились к тому, чтобы под прикрытием московских переговоров заключить коварную сделку с фашистской Германией и заставить ее устремиться на Восток. Ради этого они пошли бы на любой сговор с фашистскими диктаторами, готовы были отдать на растерзание им всю Европу, так как считали фашизм меньшим злом по сравнению с "советской опасностью".

Убедившись, что с Англией и Францией общего языка не найти, СССР заключил советско-германский договор о ненападении. И 26 августа Ворошилов заявил представителям печати: "Не потому прервались военные переговоры с Англией и Францией, что СССР заключил пакт о ненападении с Германией, а наоборот, СССР заключил пакт о ненападении с Германией в результате, между прочим, того обстоятельства, что военные переговоры с Францией и Англией зашли в тупик в силу непреодолимых разногласий".

Двурушничество правителей Франции и Англии дорого обошлось этим странам. Оценивая события 1939 года, генерал де Голль скажет: "Причиной одного из самых тяжелых поражений в истории страны являлось то, что Франция не была с Россией, не имела с ней соглашения, не имела эффективного договора". Черчилль подтвердит: "Союз между Англией, Францией и Россией вызвал бы серьезную тревогу в Германии в 1939 году, и никто не может доказать, что даже тогда война не была бы предотвращена".

Советско-германский договор был ненадежен. Но он дал нам какое-то время, которое было использовано для укрепления обороноспособности нашей страны.

Я вернулся к исполнению своих прямых обязанностей. Начальник академии строго спросил, где я пропадал столько времени.

- Здесь срочные дела накопились, а вас нигде не могли найти. Кстати, ни в одном архиве вас не было.

Дело оборачивалось круто, меня обвиняли в обмане, нарушении дисциплины. Пришлось прибегнуть к крайнему средству:

- На все ваши вопросы может ответить только товарищ Ворошилов.

- Ворошилов? - недоверчиво посмотрел на меня начальник.

- Да, нарком обороны. Обращайтесь к нему.

Расспросами меня больше не донимали. А дел действительно накопилось много. К повседневным заботам прибавились неожиданные. Срочно создавалось новое высшее учебное заведение - Военная академия командного и штурманского состава ВВС. В нее пришлось откомандировать часть наших преподавателей, помогать в создании учебной базы, налаживании учебного процесса. Наша академия теперь получала четко определенный профиль по подготовке авиационных инженеров высокой квалификации.

В обстановке растущей военной угрозы укреплялась мощь авиации. С предельной нагрузкой работали исследовательские лаборатории. Проектировались и строились новые самолеты, возводились новые авиационные заводы. У нас в академии шли поиски новых материалов - прочных и легких, скрупулезно изучалась сущность вибраций крыла, самолета. Это диктовалось совершенствованием аэродинамических форм боевых машин, ростом скоростей, удельных нагрузок. Теоретические поиски сочетались с экспериментальными. При одной из кафедр инженерного факультета была создана прекрасно оборудованная лаборатория, где можно было осуществлять самые разнообразные испытательные работы. Еще теснее стало содружество академии с научно-исследовательскими институтами и конструкторскими бюро. Так объединенными усилиями ученых разрабатывались методики испытаний самолетов на устойчивость, управляемость, маневренность. Преподаватели и слушатели факультета принимали участие в испытании новых авиационных двигателей. Организовать это дело удалось без проволочек. Испытаниями двигателей в НИИ руководил В. П. Кузнецов, бывший старшина нашего курса в петроградской военно-технической школе, а Всесоюзный институт авиационного моторостроения в промышленности возглавлял друг моей юности А. В. Каширин. Дело, конечно, не в старой дружбе - просто товарищи понимали, какую пользу принесут молодые специалисты, приобщившиеся к исследовательской работе. Мы же в свою очередь широко привлекали ученых НИИ к преподаванию в академии, прежде всего по вопросам аэродинамики, авиационной электротехники, внешней и внутренней баллистики, теории механизмов и прицелов, использования ракетного оружия.

Летом 1940 года я услышал в телефонной трубке:

- Саша!

Давно уже меня так никто не звал.

- Простите, кто вы?- спрашиваю.

- Нехорошо, нехорошо, братец, забывать друзей. Горбунов говорит.

- Володя! Откуда ты звонишь?

- С Центрального аэродрома. Жду тебя здесь.

- Лечу!

Это был тот самый Володя Горбунов, с которым мы вместе комсомолили в Зарайске, потом уехали в Москву, учились на петроградских курсах, работали в Борисоглебской школе летчиков. А потом надолго расстались. Я слышал, что Горбунов уволился из армии, закончил Московский авиационный институт. И вот мы обнимаемся после долгой разлуки.

- Привезли на экзамен свое первое детище.- Владимир подвел меня к новенькому истребителю: - Вот наш "лагг".

- Значит, одна из этих букв - твоя?

- Моя. Знакомься с обладателями других букв. Семен Алексеевич Лавочкин, наш руководитель. Михаил Иванович Гудков.

Все трое молодые, веселые и откровенно довольные - их машина победила в трудном конкурсе, в котором участвовали многие конструкторы. О Лавочкине я уже слышал. Родом он был из Смоленска, оттуда добровольцем ушел в Красную Армию. После гражданской войны окончил Московское высшее техническое училище и некоторое время работал в конструкторском бюро француза Ришара. Потом трудился с конструкторами В. А. Чижевским, Д. П. Григоровичем, в 1936 году вместе с конструктором С. Н. Люшиным спроектировал истребитель, но машина эта в серию не пошла. За создание нового истребителя Лавочкин принялся уже в Главном управлении авиационной промышленности. Главный инженер управления А. Н. Туполев подсказал тогда мысль включиться в конкурс, и вот удача - "лагг" запускался в серийное производство еще до окончания государственных испытаний.

Осматриваю самолет. Небольшой моноплан с низко расположенным крылом. Фонарь кабины летчика слит воедино с узким фюзеляжем. Плавные обтекаемые формы от капота двигателя до хвостового оперения. Постучав по фюзеляжу, я откровенно удивился: дерево!

Да, - ответил Горбунов. - С легкими сплавами у нас туго. Вот и решили использовать дельта-древесину.

Дельта-древесина - слоистый материал из дерева, попросту говоря, фанера, пропитанная особыми смолами и склеенная под высоким давлением.

- Хорошая вещь,- пояснял Владимир. - Легкая, а по прочности металлу не уступит. И шлифуется превосходно. Гляди, блестит, как зеркало. Ну а о боевых качествах "лагга" рассказывать не буду. Сейчас Семен Алексеевич будет об этом докладывать командованию.

К самолетной стоянке подходила группа генералов во главе с моим знакомым по Парижу П. В. Рычаговым. После Испании он успел побывать в Китае, где тоже сражался геройски. Позже его назначили начальником ВВС.

Слегка волнуясь, Лавочкин докладывал о самолете. Истребитель был вооружен пушкой, двумя пулеметами. Скорость его превышала 600 километров в час. На высотах до 6100 метров он превосходил в скорости лучшие немецкие истребители, хотя несколько уступал им в скороподъемности.

- Так "мессера" одолеет? - спросил Рычагов.

- Одолеет,- заверил Лавочкин. - Тем более если мотор получим более мощный.

Опережая события, напомню: ЛаГГ-3, на которых был поставлен двигатель М-82 с впрыском топлива непосредственно в цилиндры (что увеличило его мощность с 1330 до 1550 лошадиных сил), отлично показали себя уже в начале Великой Отечественной войны. Таких самолетов было выпущено 6528. Затем на базе "лагга" был создан Ла-5. Эти истребители появились в небе Сталинграда в сентябре 1942 года, а в середине 1943 года промышленность освоила Ла-5ФН. Снабженные еще более мощным мотором (АШ-82ФН, 1700 лошадиных сил), они достигали скорости 650 километров в час и потолка 11 000 метров. Истребители Лавочкина летчики полюбили за высокие маневренные качества, надежность. В войну их было выпущено около 10 000.

В тот же день демонстрировали свои новые самолеты конструкторы Александр Сергеевич Яковлев и Артем Иванович Микоян. Конструкторское бюро Яковлева, в 1935 году создавшее замечательные учебно-тренировочные самолеты УТ-1 и УТ-2, представило на конкурс истребитель И-26 (в серию он пошел под маркой Як-1). Этот истребитель по всему комплексу летно-технических характеристик превосходил модернизированные "мессершмитты". В годы Великой Отечественной войны самолеты Яковлева (Як-1, Як-3, Як-9) оказались лучшими в мире. Их было выпущено более 36 000.

Группа молодых инженеров под руководством А. И. Микояна и М. И. Гуревича тогда представила на конкурс истребитель "миг". Скорость "мигов" достигала 540 километров в час, дальность полета 1250 километров. Вооружение - три пулемета, из них один крупнокалиберный (12,7 мм). В последующих модификациях на истребитель устанавливались две 20-миллиметровые автоматические пушки. Самолеты конструкторского бюро А. И. Микояна были одними из самых высотных истребителей периода Великой Отечественной войны. Не случайно они использовались главным образом в частях противовоздушной обороны.

Тогда же, летом 1939 года, в серийное производство были запущены знаменитый штурмовик Сергея Владимировича Ильюшина Ил-2, дальний бомбардировщик Ил-4 и пикирующий бомбардировщик Владимира Михайловича Петлякова Пе-2.

Партия и правительство приняли все меры, чтобы как можно быстрее оснастить нашу военную авиацию новыми самолетами. К сожалению, не хватило времени - к моменту нападения Германии на нашу страну новых самолетов в строю было еще мало, а эвакуация авиационной промышленности почти на целый год задержала их массовый выпуск.

Новейшая техника ставила сложные задачи перед учебными заведениями, готовившими кадры для авиации. Мы пересматривали учебные планы, заново оснащали лаборатории. По итогам учебного 1939/40 года наш факультет занял первое место в академии. Полный радужных планов, я намечал, как еще лучше строить учебный процесс и научные работы, когда меня вызвали к начальнику ВВС. Рычагов принял радушно, расспросил, как идут дела, потом вдруг сказал:

- Вот что. Побыстрее сдавайте свой факультет. Поедете в Ленинград.

И объяснил, что правительство приняло решение о создании новой военно-воздушной академии на базе Ленинградского института инженеров Гражданского воздушного флота. Академия будет готовить военных авиационных инженеров по нескольким специальностям.

- В том числе и такой, о которой вы, наверное, и представления не имеете.

Разговор был коротким, закончился словами:

- Вы назначаетесь заместителем начальника новой академии по научной и учебной работе. Сами понимаете, львиная доля ответственности за подготовку инженеров ляжет на вас. Да что я объясняю, вы лучше меня знаете, кто и за что отвечает.

- Но без опытных преподавательских кадров новой академии не создать.

- Это ясно. У вас есть предложения?

- Я попросил бы откомандировать часть таких кадров из академии имени Жуковского.

- Можете назвать фамилии?

- Могу.

Тут же мы стали составлять список. Рычагов то и дело сдерживал меня:

- Погодите, погодите. Слишком широко размахиваетесь.

Спорим по каждой кандидатуре. Наконец список составлен, и Рычагов решительно наложил резолюцию. Совсем еще молодой генерал в душе оставался летчиком-истребителем, привыкшим действовать обдуманно, но быстро.

- Эти товарищи будут направлены в ваше распоряжение. Вам в Москве делать больше нечего. Завтра же отправляйтесь в Ленинград.

Глава шестая.

Кадры фронту

И снова я в Ленинграде. Чистый, ухоженный, он гляделся своими дворцами и ажурными мостами в широкое зеркало Невы. Проспекты и улицы его были заполнены народом. Все хорошо, со вкусом одеты - в этом тоже любовь к городу: ленинградец не выйдет из дому в чем попало. С вокзала я намеренно пошел пешком, чтобы окунуться в веселую и сдержанную сутолоку Невского, полюбоваться Зимним, Петропавловкой.

Институт инженеров ГВФ разыскал на окраине. Здания его новые, но ленинградские архитекторы умеют и современные, строгие по своим формам постройки так искусно вписать в общий ансамбль, что они не выделяются, кажутся родными братьями старинных дворцов.