— Ты у меня ушами дергать начнешь, если еще слово скажешь. Идем.

— Не могу я, Саша, — заревела я. — Боюсь я, не могу. Он замер в дверях.

— Марья Павловна, нет здесь крыс, ну какие крысы? Что им тут жрать-то?

— Вот нас и сожрут.

— Да что ж ты за дура упрямая, — всплеснул он руками, сам чуть не плача. — Давай руку, и пошли. Нельзя на улице, замерзнем, а здесь в сено зароемся. Идем.

Он взял меня за плечи и втащил в сарай, потом со скрипом закрыл дверь. Я стояла, зажмурившись, боясь пошевелиться.

— Руку дай, — сказал Сашка. — Иди за мной.

Я преодолела несколько метров, ежесекундно готовясь упасть в обморок. Глаза зажмурила, голову втянула в плечи, а руки сцепила на груди, слыша, как Сашка возится и шуршит сеном, сооружая что-то вроде норы. Наконец он удовлетворенно пророкотал:

— Люкс. Давай сюда. Мышей нет, все ушли в гости в соседний сарай, проверено.

Удивляясь своей живучести, я приземлилась рядом с Сашкой.

— Кроссовки сними, — сказал он.

— Не буду, — испугалась я. — Они пальцы объедают.

— Кто?

— Крысы.

— Насмотрелась чертовщины. Снимай, и носки тоже. На, возьми сухие.

Сашка дал мне носки, и я с удивлением поняла, что они мои собственные. Он разулся, определил обувь в сторонку и стащил куртку.

— Куртку тоже сними, — поучал он меня ворчливо. — Накроемся, как одеялом, теплее будет.

Мы улеглись лицом друг к другу, я подтянула ноги к животу, так теплее и от Сашки подальше. Через пять минут он спал, а я прислушивалась к тишине: внизу кто-то шнырял и вокруг шуршало. Я лежала и плакала. Спина замерзла, надо бы лечь поудобнее, но шевелиться было страшно. Ко всем моим бедам прибавилась еще одна: очень хотелось в туалет. Промучившись еще с полчаса, я не выдержала и позвала:

— Саша.

Он сразу открыл глаза.

— Ты чего?

— Саша, ты только не злись, мне в туалет надо.

— Ну?

— Я боюсь, там внизу кто-то ходит.

— Кто там ходит?

— Крысы.

— О, Господи. Дались они тебе, — покачал он головой и проронил со вздохом:

— Пойдем. Куртку надень, озябнешь.

Сашка спустился вниз и помог мне.

— Такой сон видел, закачаешься, — заявил он обиженно. — Ты все испортила.

— Я понимаю. Извини, — промямлила я. Сашка открыл дверь, я быстро выскочила. — Ты не уходи, — испугалась, — подожди меня.

— Не уйду, — зевнул Сашка. — Не бойся.

Минут через пять мы опять залезли в нору.

— Ты ко мне прижмись, дрожишь вся, — поучал Сашка. — Ноги сюда давай, вот так, сейчас согреешься и уснешь и ничего не будешь бояться.

От Сашки веяло жаром, как от печки, я потеснее прижалась к нему, он подоткнул мне куртку за спину, руки на моей спине так и остались. Свои я прижала к его груди и уткнулась носом в его плечо.

— Ты засыпаешь быстро, — пожаловалась я. Крысы не давали мне покоя.

— Ага, привычка.

— Слышишь, опять побежали.

— Глупости, просто сено шуршит. Не думай ты о них.

— Поговори со мной немного. Может, я усну. Ты спать очень хочешь?

— Уснешь теперь, весь сон перебила.

— Ты не сердишься?

— Чего на тебя сердиться, — хмыкнул он и спросил:

— Согрелась?

— Немного, — поежилась я.

Сашка обнял меня крепче, прижал к груди, а я замерла: рука его нырнула мне под свитер.

— Сашка, — испуганно сказала я, он шевельнулся, приподнялся на локте, тихо произнес:

— Красивая ты…

— Сашка, — еще больше испугалась я.

— Помолчи немного, ладно? — попросил он и стал меня целовать.

Я дрожала то ли от холода, то ли от страха, а он ласково говорил:

— Ты не бойся меня, не обижу.

Потом были звезды в дырявой крыше, разбросанная на сене одежда и острое, ни с чем не сравнимое ощущение счастья.

Пропел петух, я открыла глаза, сквозь щели в двери пробивалось солнышко. Я вспомнила прошедшую ночь и зажмурила глаза. Сашка рядом потянулся с хрустом, позвал:

— Машка, просыпайся, пора мотать отсюда, пенсионеры народ бойкий.

Я подняла голову, старательно избегая Сашкиного взгляда, испытывая неловкость, некстати вспомнив, что я замужем. Тут выяснилось, что я одета, это меня удивило.

— Моя работа, — улыбнулся Сашка. — Боялся, озябнешь. — Он съехал со стога вниз и подхватил меня. — Что, двигаем? — спросил весело.

— Какой у нас следующий пункт? — бойко поинтересовалась я.

— Конечный. Сегодня должны дойти.

К обеду солнце стало по-летнему жарким, мы устроились на пригорке и закусили остатками колбасы. Я разглядывала Сашку, вид его казался мне попеременно то бандитским, то безопасным.

— Сашка, — расхрабрилась я. — Ты из тюрьмы сбежал?

— Из тюрьмы? — поднял он брови. — А… Вроде того.

— Значит, ты от милиции скрываешься?

— Точно. Пятерка тебе за догадливость.

— А можно… — воодушевилась я, но он перебил:

— Нельзя. Честно, нельзя.

— А ты вообще кто?

— Как это?

— Ну, кто ты, что за человек? — Чужая бестолковость слегка раздражала, и я нахмурилась.

— А… да так, бегаю…

— Не всегда же ты бегал. Чем-то еще занимался?

— Да у меня все как-то бегать выходило. Машка, а тебя как в детстве дразнили? — раздвинув рот до ушей, вдруг спросил он.

— Лихоня, — растерялась я.

— Как, как?

— Ты же слышал, зачем спрашиваешь?

— Ладно, не злись. Я думал, тебя Мальвиной звали. Волосы у тебя на солнце голубые. И вообще… красавица ты у нас, девочка из сказки. Как есть Мальвина.

— Ты меня так не зови, меня так папа зовет, а ты не смей! — разозлилась я.

— Ладно, мне что, как скажешь. — Сашка почесал нос, откинулся на руках и стал смотреть в небо, щурясь на солнце и позевывая. Потом спросил:

— А почему Лихоня, фамилия, что ль, такая?

— Ага. Лихович, Лихоня.

— Как твоя фамилия?

— Теперь Назарова, а была Лихович.

— Отца-то как зовут?

— А что? — Теперь я насторожилась.

— А то. Отец-то Павел Сергеевич?

— Да. А ты откуда знаешь?

— От верблюда. — Сашка хохотнул и покачал головой:

— То-то я удивился, больно ты на папу напирала, когда с муженьком разговаривала — “скажи папе”, ясно.

— Ты чего к моему отцу привязался? — разозлилась я.

— Да нет, не то думаешь, — успокоил Сашка. — Письмо у меня к нему. Надо передать. — Он помолчал немного и спросил:

— Машка, а ты знаешь, кто твой отец?

— Мой отец — это мой отец, вот кто. Чем занимается, не знаю и знать не хочу. Зато знаю, что человек он хороший и меня любит. Пожалуй, только он и любит.

— А муж-то как же, Марья?

— А муж — не твое дело.

— Понял. Мне когда толково объяснят, я завсегда пойму. — В Сашкиных глазах появились два средней величины черта и нахально на меня уставились.

— Саш, а за что тебя посадили? — помолчав немного, спросила я.

— Зa убийство.

— Что? — Рот у меня открылся, а вот закрываться не желал, хотя я очень старалась.

— Вот до чего доводит любопытство, — развеселился Сашка. — Уже боишься, а тут место тихое, ты да я, и никого больше.

— Врешь ты все. Я тебе не верю. Кого же ты убил?