Тут я и застал его на веранде. За чаем. В первый раз за годы знакомства увидел я нашего командующего в домашней одежде, в тапочках. И, удивленный его новым обликом, по-видимому, не сумел этого скрыть.

- Что, непохож на себя? - усмехнулся он. - Да, и наш брат не всегда на все пуговицы застегивается. Садитесь, попьем чайку. Самое российское занятие. В детстве бывала самая большая радость в семье, когда на столе поет самовар. Я ведь и сейчас самовар люблю. Только вот затерялся где-то мой при переездах. Вам как, покрепче? С сахаром?

Я напомнил о его обещании. Конев снова усмехнулся:

- А вы памятливы. Ну что ж, как в народе говорят: не дал слова крепись, дал - держись. От своего обещания не отступают.

- Тем более, что теперь рассказать вашу биографию нужно уже и из политических соображений, - сказал я, вспоминая о вчерашней пресс-конференции. - А то вон какие вопросы задавали вам иностранные корреспонденты в Праге.

- И это верно. Смешные, однако, и не простые вопросы. Уж очень им всем не хочется признавать, что хваленых немецких генералов опрокинули и разбили в войне рабочие и крестьяне... Бумага у вас есть? Сегодня я себе выходной сделал. Первый выходной с начала войны.

И тем же твердым голосом, каким четыре с половиной года назад диктовал свою статью в занесенной снегом избушке, он начал:

- "Родился я в деревне Лодейно* на Вологодчине 28 декабря 1897 года в семье крестьянина-бедняка. Деревня наша была большая, лежала на большаке, ведущем из Котельнича в город Великий Устюг. По этому большаку непрерывно в оба конца, в особенности зимой, ходили длинные обозы с хлебом в глубь страны и с водкой для всех казенок в обратную сторону. Вот этот оживленный тракт в значительной степени и определял жизнь нашей деревни..."

_______________

* Ныне Подосиновского района, Кировской области.

Он диктовал четко, страницу за страницей. И, поражаясь его памятливости, я легко рисовал себе картины того уже далекого прошлого. Дореволюционная вологодская деревня, высокие дома с подклетьями, рубленные из толстенных бревен. Колодезные журавли. Корыта для пойки лошадей и коновязи чуть ли не под каждым окном. Это для проезжавших подводчиков, останавливавшихся на ночлег или постой. И леса - густые, вековечные вологодские леса, где в ту пору только еще начинали по-настоящему стучать топоры.

Матери Иван Конев не помнил. Она умерла при родах. И рос он на попечении сестры отца, тетки Клавдии, пожертвовавшей своей личной жизнью для воспитания племянника и младшего брата, тоже сироты, Григория. Этот дядюшка Григорий и по годам и по повадкам мало отличался от племянника: вместе играли, вместе ходили по грибы, ягоды, вместе ловили пескарей в речушке Пушма, вместе "откалывали" разные озорные штуки. Однажды Григорий пообещал Ивану научить его летать. Он спустил племянника на полотенце из окна. Избы в тех краях высокие, и Иван завис "между небом и землей", а когда полотенце вырвалось из рук дядюшки, упал и довольно сильно ушибся. Впрочем, отцу было сказано, что синяки и царапины получил, выгоняя из огорода чужого козла.

С шести лет Иван приучился помогать по хозяйству. В страдную пору, когда все взрослые уходили на сенокос или на полевые работы, его оставляли домовничать, снабдив краюхой хлеба, кринкой молока и наказав караулить дом. Он мел полы, присматривал за курами, кормил их, носил свиньям пойло...

Дом Коневых, как говорят на Вологодчине, стоял на юру, на бойком месте. В нем постоянно останавливались подводчики. Иногда в горнице размещали приказчиков, приезжавших от лесоторговцев. Ивану приходилось ставить для них самовар, бегать в лавочку за баранками, за махоркой, выполнять мелкие поручения. Приказчики эти - народ бывалый, много видавший, любящий побаловаться водочкой, а под хмельком и развязать языки. Мальчик с интересом прислушивался к их беседам, рассказам, побасенкам и, вероятно, поэтому всегда казался старше своих лет.

Подростком взялся Иван и за настоящую работу, стал помогать отцу вывозить с лесосек бревна. Зимний лесоповал - нелегкое мужское дело. Огромные сосны надо подрубить, спилить, свалить в нужную сторону, ошкурить, поднять на сани и отвезти к речке Пушма...

- Работа, конечно, не для мальчика, - говорю я.

- Не для мальчика, что верно, то верно, - подтверждает маршал. Однако работа научила нас многому. Так, благодаря колу и ваге, которыми мы поднимали и перехватывали бревна, - улыбается он, - я понял, что такое рычаг первого рода, задолго до того, как узнал о нем в школе на уроке физики.

С большой теплотой вспоминает маршал сельскую трехклассную школу, куда он пошел вместе со своим дядюшкой Григорием, будучи на год моложе остальных своих однокашников. Преподавал там немолодой уже учитель. Он любил детей, понимал их, имел подход к каждому. Человек был, по-видимому, незаурядный. На уроках умел увлечь весь класс. Особенно преуспевал Иван в чтении. После первого класса соседи уже заставляли его читать письма, а то и старые газеты, которые завозил в глушь из города какой-нибудь подводчик.

В эти годы Иван привязался к сельскому кузнецу Артамонову. Его все в деревне - и взрослые и дети - звали Алешей. Был он ярославским рабочим с фабрики Корзинкина. За неблагонадежность полиция выслала его из города, как говорится, по месту жительства, в деревню Лодейно, и он стал соседом Коневых. В свободные часы Иван постоянно торчал в кузнице. Смотрел, как Алеша кует лошадей, ошиновывает колеса, наблюдал, как под точными ударами молотка раскаленное до вишневого цвета железо приобретает форму подковы или какого-нибудь нехитрого, нужного в хозяйстве инструмента. Иногда кузнец разрешал любопытствующему мальцу покрутить колесо мехов, подержать оправку, а когда наступал перекур, рассказывал всякую бывальщину. Особенно любил Иван его рассказы из русской истории - о князе Игоре, о боевых походах Ивана Грозного, о Петре Великом, которым сельский кузнец особенно восхищался не только за его полководческие качества, но прежде всего за мастерство в ремеслах.

Был у Коневых еще сосед - тоже Алексей, старый уже человек. Односельчане прозвали его Алешка-турка. Прозвали так потому, что отслужил он двадцать пять лет в царской армии и участвовал в войне с Турцией. Сидя на завалинке, Алешка-турка любил рассказывать ребятам о событиях этой нелегкой войны, о боях у Плевны и на Шипке. И особенно нравился им добродушный рассказ о том, как во время наступления, желая сократить путь, он, перелезая забор, повис на колу, зацепившись за него ремнем ранца, да так и провисел до конца боя, за что не понявшее добрых намерений солдата начальство пропустило его потом сквозь строй под шомполами.

- Ничего не попишешь, провинился - терпи, - с пониманием говорил старый ветеран, любивший пословицы и афоризмы.

Иногда в праздники, потолкавшись возле казенки и слегка охмелев, ветеран надевал старую солдатскую гимнастерку, нацеплял медаль, на голову напяливал изъеденную молью папаху и диким голосом начинал выкрикивать:

- Стройсь... Равняйсь... Кругом марш... Курицыны дети!..

Было в этом старом чудаке что-то такое, за что любили его мальчишки, что потом заставляло их выискивать в библиотечке учителя, помещавшейся в посудном шкафу, книжки о минувших войнах русского народа. Эти книги стали постоянными друзьями Ивана Конева.

Учитель, друживший с ребятами, поощрял в них страсть к чтению. Книги крохотной школьной и его личной библиотечек всегда были в ходу. К Ивану учитель благоволил и иногда доверял ему, второкласснику, заниматься с "перваками".

Приходскую школу Иван Конев закончил с похвальным листом, и к листу этому учитель приложил от себя книжечку Гоголя "Ревизор" с очень лестной надписью: "За выдающиеся успехи и примерное поведение".

- Учись, учись дальше, Ваня, - напутствовал он своего ученика. Наберешься знаний, окрепнешь умом, хорошо послужишь отечеству и ближним своим. - И, склонный пофилософствовать, учитель добавил: - Что может быть лучше, чем послужить отечеству и отдать живот свой за други своя?

Почти в ту же пору получил Иван и первый политический урок. Дядя его по матери, грамотный крестьянин Маргасов, книгочей, снабжавший племянника книгами русских классиков, однажды то ли по ошибке, то ли нарочно дал мальчику почитать брошюрку о революции 1905 года. Понял ли до конца тринадцатилетний крестьянский мальчик суть брошюры или нет, трудно сказать, но некоторые выводы определенно сделал.

На стене в избе висела лубочная карта мира. На ней по территориям разных стран были соответственно размещены фигуры царей, королей и президентов. У двух августейших особ на лубочной карте - у японского микадо и русского царя - Иван выколол глаза.

Тут, как на грех, в гости нагрянул старший брат отца - урядник, крикун и службист из унтер-офицеров. Увидев расправу, учиненную над двумя августейшими особами, он сейчас же принялся рыться в книжках. Отыскав брошюру о 1905 годе, заорал:

- Чья? Кто читает?

Иван ответил простодушно:

- Я.

- Ах, ты! - Дядя ударил племянника брошюрой по лицу. - Степан, видишь, куда твой косит? - сказал он брату. - Я эту книжку у вас изымаю. Если твой щенок еще за что-нибудь такое возьмется, узнаю - обоих посажу. Понял?..

Осенью возник вопрос о продолжении учебы. Ближайшее земское училище было в селе Пушма, в десяти верстах от деревни Лодейно. Десять верст пешком отмахать зимой туда и обратно - не шутка. Но тяга к учению была сильная, и Иван ходил, пока его не устроили в приюте, открытом при училище. Учителем в нем был либерал, толстовец, человек с широким кругозором, любитель литературы. Иван окончил училище с похвальным листом.

- Сейчас вот вспоминаю моих учителей, и сельского кузнеца, и ветерана Алешку-турка, всех вспоминаю с большой благодарностью, - рассказывал маршал. - Общение с такими людьми обогащает душу, а это ох как надо было в те глухие времена!

Иван Конев стал грамотным, начитанным парнем. Отец устроил его табельщиком по приемке леса. Это была уже совсем серьезная работа. Помимо знания сортов леса, требовалось умение хорошо и точно считать, а в этом Ивана не могли превзойти и взрослые.

Но табельщик на складе - работа сезонная. Семья продолжала остро нуждаться. И пошел Иван Конев, как тогда говорили, в люди. С караваном плотов, с берестяным коробом за плечами, в который уложена запасная пара белья, косоворотка, ложка, вилка, ножик - нехитрый багаж путника, он направился в город с письмом к дяде Димитрию, работавшему грузчиком в порту. Небогато жил и этот дядя. Но племянника принял, разместил в углу, помог устроиться табельщиком на пристани.

Шла империалистическая война. Русская армия несла большие потери. Требовались новые и новые резервы. Все больше рекрутов призывали в армию. И вот в мае 1916 года Иван Конев получил от воинского начальника повестку. С мобилизационной повесткой отправился он в уездный город.

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Из уездного города Никольска Иван Конев попал не на фронт, а в запасной полк в Моршанск.

Здесь новобранец показал себя грамотным и дисциплинированным. Ему не пришлось, как бывало с иными рекрутами, засовывать в голенища сапог сено и солому, чтобы отличить правую ногу от левой. Но он никак не мог свыкнуться с самодурством ефрейтора. Не сразу усвоил, что ефрейтор, например, может заставить тебя чистить сапоги, и тяжело переживал, еле сдержался, когда рядом с ним ефрейтор влепил его однодеревенцу в ухо.

После месяца обучения полк выстроили на плацу. Пришли офицеры. Вызывали солдат, расспрашивали, выясняли способности, грамотность и, взвесив всё, направляли в тот или иной род войск.

Ивана Конева, хотя и был он в полку чуть ли не самым младшим по возрасту, определили в артиллерию и послали на учебу в тяжелую артиллерийскую бригаду, стоявшую в Москве на Ходынском поле.

Военное дело, несмотря на тяжкие условия быта армии тех дней, увлекло крестьянского парня. Иван готовился стать разведчиком-наблюдателем. Он приучал себя быстро составлять данные для стрельбы батареи. Тут уже приходилось прибегать к геометрии и тригонометрии, а поскольку в школе он постиг лишь начала этих наук, то теперь усердно сидел за учебниками, иногда и за счет сна. Учеба от восхода до заката. Тяжелая. Изнурительная. Но интересовавшая новобранца.

Февральская революция застала солдата-фейерверкера Ивана Конева в Москве. Он принял активное участие в освобождении арестованных за антивоенные выступления солдат бригады. С волнением слушал выступления большевиков. Разоружал жандармов.

Именно в эти дни стало по-настоящему проясняться его сознание. С волнением читал он в газетах про новые и новые неудачи русской армии.

Видел бесконечные тоскливые очереди у продовольственных лавок. И как у всех солдат той поры, назревало в нем и искало действенного выхода глухое недовольство окружающим.

Он видел: Февральская революция сменила власть. Офицеры прикрепили к шинелям красные бантики. Но все остается по-прежнему: и очереди у лавок, и тяжелые вести с фронтов о новых поражениях, и вопли газет о том, что надо спасать "единую, неделимую", и то, что прежние хозяева страны из своих кабинетов, контор, помещичьих домов продолжают командовать этой "единой и неделимой" и разворовывать ее.

В дивизионе тяжелых орудий, где служил Иван Конев, был писарь худой, бледный человек, избавленный по болезни от строевой службы. Он называл себя большевиком. Газеты, попадавшие в дивизион, обычно быстро шли на цигарки. Но та, что приносил этот писарь, газета "Правда", долго ходила по рукам.

Иван Конев в те дни еще не очень разбирался в сложных переплетениях политической борьбы. Сначала просто по-человечески привязался к этому писарю, как-то ухитрявшемуся находить прямой и точный ответ на любой вопрос молодого любопытного фейерверкера. А правда "Правды" становилась правдой и самого Ивана Конева. Он читал иные статьи вслух своим малограмотным, а то и вовсе неграмотным товарищам. Твердо усвоил большевистский лозунг: "Фабрики - рабочим, земля - крестьянам, власть трудящимся". Он верил в справедливость этого, сердцем принимал правду маленькой, нечетко отпечатанной газеты.

В те дни Временное правительство по требованию союзников спешно готовило наступление на Юго-Западном фронте. Дивизион, в котором служил Иван Конев, был снабжен английским обмундированием и снаряжением, оснащен английскими орудиями. Его погрузили в эшелоны и направили в Тернополь.

И в этот следовавший на фронт эшелон садился уже не просто крестьянский парень из вологодской глуши, не просто солдат-фейерверкер, а убежденный молодой большевик, хотя и не оформивший еще своей принадлежности к партии. Он умел уже не только угадывать сердцем, но и сознательно отыскивать истину в кипучей путанице политических событий.

- Тогда и произошло мое боевое политическое крещение, навеки связавшее меня с партией Ленина, - обобщает Иван Степанович воспоминания о далеких днях своей юности.

...Он сидит в дачном плетеном кресле. Перед ним недопитый стакан чаю. За оградкой веранды буйствует яркая саксонская весна. Сирень самых диковинных расцветок тянет из палисадника свои ветки, а мне вспоминается вьюжный декабрь 1941 года, тесная изба, раскаленная труба печки, первая наша встреча.

Сколько с тех пор пришлось пройти, увидеть, пережить, прежде чем удалось осуществить свой замысел, получить это большое интервью и подготовить материал для очерка о выдающемся полководце Великой Отечественной войны!

ВОЕНКОМ ГОРОДА НИКОЛЬСКА

Лишь в середине зимы 1918 года фейерверкер дивизиона тяжелых орудий особого назначения Иван Конев возвратился в родные края. Ехал на родину, мечтая поскорее взяться за привычные мирные дела, по которым истосковался в окопах. Знал, что деревни разорены, что война высосала из них все соки, что женщины, дети, старики крестьяне перебиваются с хлеба на квас. Но твердо знал он и то, что весь уклад жизни теперь изменится. В стране совершилась пролетарская революция, на местах укреплялась новая власть Советов, корни старого строя были подорваны, начиналась новая, особая жизнь - без помещиков, фабрикантов.

Об этой жизни и размышлял Иван Конев, с волнением посматривая с верхней полки на перелески и боры родной Вологодчины, местами подступавшие прямо к железнодорожному полотну.

С мечтой о сельской тишине, о мирной, любимой с детства работе сошел Иван с поезда и, перебросив за плечи вещевой Мешок, зашагал по знакомой дороге. Его нагнала попутная подвода. Мужичок, ехавший в том же направлении - на деревню Лодейно, посадил солдата. И здесь, по дороге домой, в крестьянской подводе, растаяла мечта артиллериста об отдыхе и покое.

- Власть-то новая, может, она и правильная, кто спорит. Свой брат в волости, да не крепко она на ногах стоит, эта самая власть. Ноги у нее дрожат, - говорил подводчик.

- Как это дрожат? Что ты такое порешь?

- А так вот и порю, - продолжал мужичок, помахивая кнутом. Подламывают ей ноги, этой самой новой власти. Устоит ли, нет ли? Это еще большой вопрос.

- Никаких вопросов. Власть перешла к Советам везде. Наша власть рабочая и крестьянская, - отвечал Конев. - Никакой другой власти у нас не будет.

- И это еще на воде вилами писано, - уклончиво ответил мужичок. - Мое дело сторона. Мне что ни поп, то батька. Мое дело - пахать да сеять. А только ты, служивый, не очень надейся. Может, у вас в Питере все там гладко, а у нас, заметь, лесные края, и многие жители на новую власть свое мнение имеют. Ты, служивый, поди-ка, ярый большевик?

- Пока еще нет. Но сочувствующий.

- А коли сочувствуешь - остерегись. Погляди-ка лучше по сторонам, чья возьмет. Ох, какой это еще вопрос, служивый! А впрочем, мне что, мое дело сторона. Но-о, Лыска...

Лошадь, сбруя - все это у подводчика было справное, наверно, и хозяйство у него немалое, крепкое, и хлеба в достатке. Иван Конев понял, что это один из тех, кого в их краях звали "справными хозяевами". Стал расспрашивать, что, как, откуда-де у тебя такие опасения, но "справный хозяин", крепкий середняк, уже закрылся в своей раковине, ответил только:

- Говорю тебе, солдат, я в эти дела не лезу. До дому доедешь, узнаешь.

И, оказавшись дома, Иван Конев узнал, что во многом попутчик его был прав. И хотя земля у помещиков была уже отобрана, красные флаги висели и на сельсовете и на вновь открытой избе-читальне, в лесном этом уезде было неспокойно. Наряду с молодыми Советами существовала и заправляла делами старая земская управа. Сидевшие в ней сторонники старого режима не выполняли распоряжений новой власти, гнули свою линию. То тут, то там вспыхивали контрреволюционные мятежи, жестокие и кровавые.

Едва переступив порог родного дома, едва выпив с отцом "со свиданьицем" и попарившись вместе в бане, о чем солдат давно мечтал, он уже расстался с мыслью об отдыхе: здесь, на Вологодчине, молодая, неокрепшая Советская власть была действительно в опасности, нуждалась в помощи, защите.

И, не дав даже как следует высохнуть выстиранному с вечера теткой белью, Иван Конев на утренней заре запихал его в солдатский мешок, сунул туда же лепешек на дорогу, забрал привезенные с собою книги и уже шагал, держа путь к уездному городу Никольску. По дороге он решал, куда ему следует обратиться: в уездный исполком или в уком партии? И хотя он, большевистски настроенный солдат, был тогда еще формально беспартийным, пришел все-таки в уком: вот он я, Иван Конев, крестьянин, бедняк из Лодейно, сочувствующий. Чем я могу помочь Советской власти и партии?

Вскоре Конева приняли в партию. Он активно включился в работу Никольской большевистской организации. Вчерашнего солдата, едва достигшего двадцати лет, избрали членом исполкома и назначили уездным военным комиссаром. Двадцатилетний военный комиссар! Впрочем, в ту пору, на острых ветрах революции, люди росли быстро.

Едва приняв эту должность, уездный комиссар сразу же начал формировать боевой революционный отряд. В лесных волостях вспыхнул мятеж, спровоцированный эсерами. Вспыхнув, он, наподобие лесного пожара, стал расползаться по уезду, захватывая все новые и новые волости, угрожая и самому городу Никольску. В базарные дни в городе стали появляться разведчики мятежников, ведущие себя весьма нагло. Разбрасывали листовки, пускали слухи: скоро придем, ждите - большевикам болтаться на фонарях!

В уезде было объявлено военное положение. И хотя отряд Конева еще как следует не сформировался, хотя рабочие, составлявшие его ядро, еще только проходили военное обучение, они под руководством своего военкома выступили на подавление восстания.

Для только что принятого в партию коммуниста Конева этот поход против вологодской контрреволюции был суровым испытанием. В тяжелой классовой борьбе с хитрым, коварным врагом он приобретал первые командирские и комиссарские навыки. Командирские и комиссарские в неразрывном сочетании.

В этой борьбе Иван Конев проявляет не только способность командовать, управлять боем, но и умение влиять на человеческие сердца, привлекать на свою сторону колеблющихся, убеждать сомневающихся, заводить в селах среди самых мирных крестьян друзей, советчиков, помогавших его мобильному отряду нащупать верный след, внезапно напасть на неприятельский стан.

Молодой командир не забывает своей беседы с попутчиком-земляком, подбросившим его со станции до родной деревни. Таких, как тот, много. Они хотят жить по принципу: моя хата с краю, я ничего не знаю, подожду, кто кого одолеет. В зависимости от обстоятельств они могли быть друзьями и врагами, и важно, очень важно добрым словом, хорошим примером сделать их друзьями. И Конев не жалеет времени на работу с населением. Из нескольких оказавшихся в его отряде интеллигентов он создает группу агитаторов, разъясняющих населению политику Советской власти.

Вероятно, это и обеспечивало отряду успех в сложной, запутанной войне. В Никольск отряд возвратился окрепшим, закаленным и, несмотря на понесенные в боях потери, значительно выросшим.

Да, как помогало Ивану Степановичу Коневу это полученное еще в молодые годы комиссарское умение доходить до сердца солдата! Маршала Конева можно было увидеть и на передовой, и в окопе, беседующим с бойцами, спрашивающим их мнение о проведенном бое, о настроении, о новом, только что испробованном оружии.

НА ФРОНТ, НА ФРОНТ!

Тяжелый, беспокойный 1918 год. Со всех сторон на молодую Страну Советов наступают армии белогвардейцев и иностранных интервентов. Положение порой критическое.

6 июля в Москве, где работает V съезд Советов, левые эсеры поднимают мятеж. Их удар направлен в самое сердце Советской Республики. В этот грозный час большевистская фракция съезда мобилизуется на подавление левоэсеровского мятежа. Среди мобилизованных делегат с Вологодчины Иван Конев. О боевом отряде Никольского военного комиссара и о том, как действовал командир этого отряда, в Москве уже известно. И Конева направляют в район Каланчевской площади, площади трех вокзалов, командовать рабочим отрядом, посланным для поддержания революционного порядка в этом стратегически важном пункте города. В отряде старая рабочая гвардия, многие коммунисты. Это суровые люди, на которых можно положиться. Но большинство из них не очень еще умело держит в руках винтовку. И все с сомнением поглядывают на своего юного, безусого командира. Но уже при разработке плана обороны Конев проявляет такое знание военного дела, показывает такую предусмотрительность, что недоверие исчезает.

Вокзалы взяты под строгий контроль, и ни один из них мятежники не сумели использовать в своих целях. Так успешно была написана еще одна страница биографии молодого большевика.

Обстановка в стране продолжала накаляться. Мобилизация следует за мобилизацией. Военком города Никольска формирует и направляет на фронт одну за другой маршевые роты. Дел по горло. Времени не хватает даже для сна. И хотя Конев знает, что тут, в тылу, он делает все, что может, и делает немало, его все сильнее тянет на фронт. Туда, где, сражаясь, люди отстаивают Советскую власть. Там, именно там его место.

Он осаждает начальство рапортами. Просит, уговаривает, требует послать на фронт. И наконец, с этой своей мечтой, облеченной в форму рапорта, он предстал перед Михаилом Васильевичем Фрунзе.

С нескрываемым удовольствием смотрит Фрунзе на коренастого светловолосого юношу, подтянутого, немногословного.

- Ну что же, пойдете на фронт, если так настаиваете, - говорит он, проводя рукой по коротким, бобриком стриженным волосам. - Смотрите, сколько их теперь, фронтов. И везде нужны военные люди, преданные революции.

Фрунзе поднял взгляд на карту страны, висевшую на стене позади его рабочего стола. На ней была нанесена лаконичная схема. Тяжелая, очень тяжелая обстановка. Черные стрелы со всех сторон глубоко врезаются в тело молодой Республики.

- Поедете во главе отряда земляков. - Фрунзе крепко пожимает Коневу руку. - Командуйте. Желаю успехов.

Стремясь вникнуть в обстановку тех дней, так сказать, вдохнуть ее воздух, листаю пожелтелую, потрепанную подшивку газеты "Плуг и молот" и в номере от 18 июня 1918 года нахожу заметку:

"14 июня из города Никольска отправился на фронт добровольцем один из лучших, честных, всей душой преданных революции организатор ячейки коммунистов, военком, дорогой товарищ Конев И. С".

В той же газете приведены слова военкома, сказанные им своим землякам на прощание на митинге перед выступлением Никольского отряда из города. Вот эти простые слова, как бы запечатлевшие романтическое революционное кипение тех давних лет:

"...Свора империалистов со всех сторон нападает на Советскую власть. В предсмертных судорогах она все свои средства и силы отдает на борьбу с ненавистным ей большевизмом, который отнял землю у помещиков и отдал ее крестьянам, а фабрики рабочим. Момент серьезный... Но мы идем на фронт с полной уверенностью в победе и в том, что наш священный долг выполним".

Однако сразу попасть на фронт Никольскому военкому не удается и теперь. В Костромской губернии вспыхнул крупный кулацкий мятеж. Мятежники разгоняли Советы, убивали коммунистов, пытались организовывать свою, кулацкую власть.

Конев получил приказ остановить эшелон, выгрузить отряд, выступить на борьбу с этой новой опасностью.

Он пытался возражать.

- Но мы же движемся на фронт. Товарищ Фрунзе поручил мне...

- Здесь тоже фронт. Очень опасный. Нацеленный в сердце России.

- Но...