Писемский Алексей

Леший

Алексей Феофилактович Писемский

Леший

Рассказ исправника

{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.

I

Я был командирован для производства одного уголовного следствия в Кокинский* уезд вместе с тамошним исправником, которого лично не знал, но слышал о нем много хорошего: все почти говорили, что он очень добрый человек и ловкий, распорядительный исправник, сверх того, большой говорун и великий мастер представлять, как мужики и бабы говорят. Получив общее с ним поручение, я хотел сам за ним ехать в Кокин, но он меня предупредил и дожидался уже в усадьбе Маркове, которая стоит на самом повороте с кокинского торгового тракта на проселок, ведущий к месту нашего назначения.

______________

* Название вымышленное. (Прим. автора.)

Только что я вышел из повозки, он подошел ко мне и проговорил официальным голосом:

- Честь имею представиться: кокинский земский исправник.

Он был уже человек пожилой, но еще бодрый, свежий и вообще имел наружность приятную и умную. За его служебную вежливость, на которую, впрочем, давали мне некоторое право наши служебные отношения, я поспешил ответить ему тем же и взаимно представился, чем он остался с своей стороны, кажется, весьма доволен. Я спросил его, когда мы выезжаем.

- Я думаю, сейчас же: зачем золотое время терять! - отвечал он и тут же распорядился мне об обывательских, а себе велел закладывать свой тарантас.

В ожидании лошадей мы сели с ним на привалок около избы.

- Давно вы служите? - начал я.

- Давненько-с: по вниманию дворянства, выбираюсь три трехлетия и второе шестилетие.

- Хлопотлива ваша служба?

- Не без того-с... привычка: сначала, когда поступил, так очень было дико; только что вышел из военной службы, никого, ничего не знаю; первое время над бумагами покорпел, а тут, как поогляделся, так понял, что, сидя в суде, многого, не сделаешь, и марш в уезд, да с тех пор все и езжу.

- А суд как же?

- В суде что-с? Все эти суды, я вам доложу, пустое дело; ежели по правде теперь сказать, так ведь только мы, маленькие чиновники, которые по улицам-то вот бегаем да по проселкам ездим, - дело-то и делаем-с, а прочие только ведь и есть, что предписывают, - поверьте, что так!

Пока мы разговаривали таким образом, около нас собралась толпа мальчишек. Маленький, худощавый, со всклокоченными волосами горбун притащил с ведро величины дегтярницу и силился на жерди поднять задок моей брички.

- Перестань, косолапый, достатки хребет сломаешь! - крикнул исправник.

- Ничаво, кормилец: може, и смогу, - отвечал тот.

- Перестань, надорвешься! - крикнул опять исправник. - Матвей! Смажь бричку. Где этому хрычу возиться тут! - сказал он хлопотавшему около тарантаса своему кучеру, парню лет двадцати пяти, с намасленною головою, в красной рубашке, в плисовых штанах и с медною сережкою и ухе.

Матвей подошел.

- Что, дядя, видно, это не кузовья таскать? А на спине, кажись, и подкладка есть... Не замай, пусти, - сказал он и молодцевато поднял задок брички, подставил дугу под жердь, одним взмахом руки сдернул колесо и начал мазать.

- Здоров, паря, - проговорил горбун, глядя с удовольствием на кучера.

- Эй ты, горбатка! Тройка, что ли, у тебя завелась? Извозничать, что ли, начал? - спросил его исправник.

- Нету-тка, сударь. Какая тройка! Всего две: одна-то кобылка, а другой меринок - почесть что жеребенок: всего весною три годка минуло.

- А третья чья же?

- Третья от дяди Захара пойдет.

- По охоте, что ли, везете?

- Какое, родимый, по охоте: время рабочее, сам знаешь... какое по охоте!.. От Егора Парменыча приказ был, меня и Захара нарядил... Какое уж по охоте!

- А Егор Парменов дома?

- Дома-тка, надо быть: дома утрось был.

- Для чего же барскими лошадьми не справляют подвод: барин это разрешил, я вам толковал.

- Ты-то, кормилец, толковал, да где! Всё мы справляем.

Исправник нахмурился.

- Вы не поверите, сколько у меня битвы с этими управителями. Только и ладят себе в карман; а чтобы барину угодить, так едет на мужике, - отнесся он ко мне и потом крикнул: - Федька!

Один из мальчиков, повыше и поумнее лицом, подошел.

- Поди, позови ко мне управителя. Знаешь, где он?

- Знаю, - отвечал мальчик.

- А где?

- Во хлигеле, - чай, поди, во хлигеле пьет.

- Ну, так ступай и позови его сюда... Валяй!

Мальчишка побежал вприскочку; за ним побежали двое и еще двое; осталась только лет трех девчонка, которая заревела во все горло, приговаривая: "Нянька ушел, нянька ушел".

- А кто здесь управитель? - спросил я.

- Здесь управитель персона важная-с, - отвечал исправник, - бывший камердинер господина и вступивший в законный брак с мамзелью, исправлявшей некоторое время при барине должность мадамы, а потом прибыл сюда отращивать себе брюхо и набивать карман; не знаю, чем кончится, а я его поймал на одну штуку - кажется, что сломлю ему голову. Не могу, сударь, видеть этого лакейства, особенно когда они в управители попадут.

- Стало быть, вы думаете, что бурмистры из мужиков лучше? - заметил я.

- Не в пример лучше-с, - отвечал исправник, - я, скажу вам, наблюдал над этим много. Конечно, и из них есть плуты, особенно который уж много силы заберет, но вместе с тем вы возьмите, сколько у него против лакея преимуществ: хозяйственную часть он знает во сто раз основательнее, и как сам мужик, так все-таки мужицкую нужду испытал, следовательно, больше посовестится обидеть какого-нибудь бедняка; потом-с, уваженья в нем больше, потому что никогда не был к барину так приближен, как какой-нибудь лакей, который господина, может быть, до последней косточки вызнал, - и, наконец, главное: нравственность! Я вам прямо скажу, все эти господа камердинеры, дворецкие, они с малых лет живут на свободе, в городе, а город - баловник для людей; в деревне чего бы и в голову не пришло, а тут как раз научат. Он и трубку курит, и в карты играть охотник, и шампанское пить умеет, и выходит поэтому, что толку-то на деле нет, а только форс держат, да еще какой, посмотрели бы вы! Ни один господин не решится над мужиком так важничать, как ломаются эти молодцы. Я многим из них посшибал головы.

- Каким же образом вы принимаете участие в их управлении?

- Да и сам уж не знаю, как это вышло: по службе-то ведь беспрестанно сталкиваешься с этими молодцами, и я, как, бывало, прежние исправники, не сближаюсь с ними, а вхожу прямо в переписку с барами и такой своей манерой добился теперь до того, что на все почти имения имею доверенные письма; и если я теперь какие-нибудь распоряжения делаю, мне никто из них не ткнет в зубы: "Барину напишу", - врешь! - Я первый напишу.

- Вам, я думаю, и все помещики благодарны?

- Ну, не все-с. Впрочем, - продолжал он с некоторым самодовольством, многие важные особы, когда сюда приезжают, со мной знакомятся, ласкают меня, благодарят... Я даже, милостивый государь, имею несколько собственноручных писем от князя Дмитрия Владимирыча{247}, бывшего московского генерал-губернатора, удостоился потом чести быть лично с ними знакомым и пользовался их покровительством. Чего ж мне больше? Я бьюсь не так, чтобы уж особенно из-за денег. Дети у меня, благодаря бога и по милости этого моего хорошего знакомства, все уж пристроены, на своих местах, и не только что от меня ничего не требуют, но еще мне же помогают. Если вам откровенно сказать, так я и служу больше по привычке; силы еще есть, начальству, вижу, приятна моя служба, потому что, кто ни будет на моем месте, другой, неопытный, так не вдруг еще привыкнет; на первых порах, как ни бейся, а того не сделает, что я... Привычка-с!.. Вот катит, полюбуйтесь: какой гог-магог{248}, заключил исправник, указывая глазами на идущего управителя, который с первого же взгляда давал в себе узнать растолстевшего лакея: лицо сальное, охваченное бакенбардами, глаза маленькие, черные и беспрестанно бегающие, над которыми шли густые брови, сросшиеся на переносье. Одет он был очень презентабельно и, как требовало время года, совершенно по-летнему: в сером казинетовом пальто, в пике-жилете, при часах на золотой цепочке, с золотым перстнем на грязной руке и в соломенной шляпе, которую он, подойдя к нам, приподнял и расшаркался.

- Приказание получил явиться к вам! - отнесся он к исправнику.

- Здравствуйте, батюшка Егор Парменыч! Повидаться с вами захотелось; сами вы уж заспесивились и глаз не кажете, - отвечал исправник.

Управитель переступил с ноги на ногу.

- Сбирался еще до присыла вашего, да так полагал, знав усердие ваше, что делами изволите заниматься, а очень было бы приятно, если бы осчастливили меня и пожаловали ко мне чаю или кофейку откушать или закусить бы чего-нибудь: дело дорожное.

Исправник взглянул на меня.

- С удовольствием бы, да не охотник я до закусок-то, - сказал он.

- Уж это точно справедливо изволили сказать про себя. Чем только вы живы, мы тому удивляемся! Эдакого постника, как вы, я и в Петербурге не видывал, хотя и там господа тоже очень воздержны на пищу, - проговорил управитель и потом, видя, что исправник ничего ему не возражает, продолжал, вздохнув: - Все это, я полагаю, от вашей заботливости происходит. Вот хоть бы и наш господин - проходит он, как небезызвестно вам, должности большие, и часто, бывало, когда я еще при особе их состоял, если получат они какое-нибудь повышение или награждение, поздравишь их, одевая поутру, они только головкой помотают: "Эх, говорит, Егор Парменов, повышению я рад, да и забот прибавится". И точно-с: и сна, посмотришь, лишатся и пищи уж меньше употребляют... Очень тоже старательный к службе.

- Что и говорить! - возразил исправник с усмешкою. - Ты не только что на господине, и по себе можешь судить это.

- Именно могу, Иван Семеныч. Если сравнить свое положение с простым мужиком, так увидишь большую разницу: какая ему забота! Отпашет он свою полосу, натреплется тюри да и спать; а ты, например, пять запашек одних: всё надобно присмотреть; конский завод, сплавные леса, четыре тяжебных дела на руках, межеванье теперь идет; а неприятностей-то сколько получишь! Иногда какая-нибудь посконная бабенка, за которую двух грошей дать нельзя, и та тебя так расстроит, что ничему не рад. Все это в воображении имеешь: какой тут сон или пища! Ничего на ум не пойдет.

При последних словах исправник взглянул на управителя пристально; тот остановился и начал глядеть по сторонам.

- Приказанья больше никакого не будет? - спросил он, помолчав.

- Да приказанье такое: ты все прежней своей методы не оставил - подводы мужиками справляешь! Я уж об этом барину писал и ответ получил.

- Я, признаться, и сам об этом господину описывал. Неужели же, Иван Семеныч, я смел бы иметь против вас какое-нибудь сопротивление, если бы сил моих только хватало; сами изволите знать, половина запашки идет на барских лошадях - сморены так, что кожа да кости. Вдруг барин наедет, куда я тогда поспел?

- А у мужика разве лошадь не в работе? Она больше твоих барских работает.

- У них лошади особенные: сносливые, - ихным лошадям ничего; а наши кони нежные, их должно беречь пуще зеницы ока.

- Зачем же сам-то по праздникам на тройках гоняешь?

- Мне, сударь, нельзя не выехать: должность моя такая, что я должен ездить.

- Экая у тебя должность славная - все по праздникам! Вот этта ездил в Введенское на храмовой праздник, к скарловановскому Федору Диеву на новоселье, к вонышевским мужикам на Никольщину... Отличная у тебя должность! Хоть бы и нам такую.

- На соседстве без знакомства не проживешь; без этого уж нельзя: сам принимаешь к себе, так и меня тоже просят.

Горбун привел своих двух лошадей, которых он весьма справедливо называл уменьшенными именами, потому что в каждой из них было немного более двух аршин росту; вслед за ним вел и дядя Захар свою; она была в том же роде, только гораздо худее и вся обтерта. Горбун начал было закладывать.

- Не можете ли вы доехать со мною в тарантасе? Бричку вашу здесь оставим: сюда же вернемся, - сказал мне исправник.

Я согласился.

- Эй, вы, не надо! Ведите лошадей домой, - проговорил он мужикам.

- На том те спасибо, кормилец, - проговорил горбун и, сняв шапку, поклонился в пояс.

Захар тоже, хотя не так скоро и не сказав ничего, но приподнял шапку и поклонился. Оба мужика повели лошадей назад. Меринок горбуна, кажется, был рад не менее своего хозяина, избежав необходимости везти; он вдруг заржал и лягнул задом.

- Эка, паря, веселый какой! - проговорил ласковым голосом горбун и повел коней в поле.

Дядя Захар иначе распорядился: он вывел свою худощавую лошаденку на половину улицы, снял с нее узду и, проговоря: "Ну, ступай, одер экой!", что есть силы стегнул ее поводом по спине. Та, разумеется, побежала; но он и этим еще не удовольствовался, а нагнал ее и еще раз хлестнул.

- Эй, ты, длинновязый, зачем ты лошадь бьешь? - вскрикнул исправник.

- Что, бачка?

- За что ты бьешь лошадь?

- Я, бачка, не бью ее, а так только шугнул.

- Я тебе дам, шугнул! Эдакой лошадиный живодер! Каждый год, сударь мой, лошади две заколотит... Только ты у меня загони эту лошадь, я с тобой справлюсь.

- Ништо бы ему! Кормилец, справедливо баешь, - отозвался подошедший и ставший около нас, с сложенными руками, рыжий мужик, - эдакой озорник на эту животинку, что и боже упаси!

Управитель на всю эту сцену глядел с насмешливою улыбкою.

- Зверь бесчувственный, и тот больше понимает, чем этот народ, заговорил он, - сколько им от меня внушений было, - на голове зарубил, что блажен человек, иже и скоты милует... ничего в толк не берут!

- Не все такие, - хоть бы и из нашего брата, Егор Парменыч, - возразил рыжий мужик, - може, во всей вотчине один такой и выискался. Вот горбун такой же мужик, а по-другому живет: сам куска не съест, а лошадь накормит; и мы тоже понимаем, у скота языка нет: не пожалуется - что хошь с ней, то и делай.

- Понимаете вы! Ничего вы не понимаете, - кто вас знает хорошо!

- Твое дело как знаешь, так и бай, а нам Захарка не указ: худой человек, худой и есть - не похвалим.

Подали тарантас. Мы начали с исправником усаживаться. Егор Парменов немного струсил.

- Батюшка Иван Семеныч, что вы изволите тесниться, - отнесся он к нам, - если вам угодно, я сейчас же велю господских лошадей изготовить, самую лучшую тройку велю заложить.

- Спасибо! Доедем как-нибудь... пошел! - отвечал исправник.

Мы тронулись.

- Я того очень опасаюсь... не подумайте вы чего-нибудь, - говорил управитель, хватаясь за край тарантаса и идя за нами, - к капризу моему не отнесите. Мы никогда этим не потяготимся. Толком мне давеча не сказали, потому такое распоряжение и вышло. Смею ли я что-нибудь! Как это возможно! У нас и от помещика есть приказ, чтобы чиновников не останавливать. Сделайте милость, - продолжал он, - приостаньтесь на минуту, а тем временем, как лошадей закладывают, пожаловали бы ко мне... Если вас, Иван Семеныч, не смею попросить чего-нибудь откушать, так, может, господин губернаторский чиновник не откажут мне в этой чести. Мы высоко должны ценить ваше внимание: если вы к нам милостивы не будете, что ж мы после этого значим? Ничего.

- Нет, брат, теперь некогда... Трогай живее! - крикнул исправник.

Кучер взмахнул кнутом и как-то особенно присвистнул; лошади разом хватили, так что Егор Парменов отлетел в сторону и едва устоял на ногах.

II