— Ты сказал вполне достаточно, — оборвала его девушка. — С обманщиками и лгунами мне не по пути.

— Ну, не по пути так не по пути, — неожиданно легко согласился монашек. — Я вижу, твой характер тверд, как гномья сталь, сестра. Грех против Спасителя препятствовать тебе в осуществлении твоей воли. Легкой тебе дороги… и легкой смерти, ибо, я вижу, ты идешь умирать.

Ниакрис равнодушно пожала плечами.

— Это не слишком правильное времяпрепровождение, — заявил монашек, — но опять же это твое решение и, значит, так тому и быть. Вот только не знаю, сумеешь ли ты дойти до замка…

— Замка? Какого замка? — насторожилась Ниакрис. Ни о каком замке она и слыхом не слыхивала и, собственно говоря, даже не могла сказать, почему ее это должно касаться, но… Грудь сдавило странной тревогой, а во рту ни с того ни с сего пересохло. Ей показалось, что на миг потемнело само небо над их головами.

— Ты ведь идешь убивать одного оч-чень-очень злого волшебника, с недавних пор выстроившего себе грандиозный замок в северных горах? — как бы невзначай осведомился монашек.

Ниакрис пожала плечами. Она ничего не знала о своем Враге, кроме лишь одного — ее заклятье должно привести прямо к нему.

— Этот чародей пришел туда не столь давно, может, лет пять назад, — принялся рассказывать монашек, хотя никто его об этом не просил. — На голом месте воздвиг крепость. Строили мертвецы. Орды мертвецов. Он разорил все до единого кладбища в предгорьях. Целые орды зомби уходили за перевал сплошными колоннами, где он затеял строительство своей цитадели. Никто не дерзнул их остановить — разумеется, кроме Красных монахов.

— Ну и?.. — не удержалась Ниакрис.

— Они погибли мученической смертью, и вся братия ещенощно с тех пор молится за спасение их душ, — очень серьезно ответил монашек.

— Тьфу, глупость, — проворчала девушка. — Если у них не было никаких шансов — зачем же ввязывались? А если шансы были — значит, они плохо подготовились. Потому что идти в бой надо не для того, чтобы геройски умереть. Так нас учили в Храме.

— Что ж, правильно учили, — кивнул ее собеседник. — Вот только почему ж ты нарушаешь завет своих же собственных учителей?

— А это мое дело, — буркнула Ниакрис. — Тебя не касается.

— Хорошо, пусть не касается, — вновь согласился монашек. — Но идти-то я могу куда угодно, правда? Здесь дороги общие.

На это Ниакрис не нашла что возразить.

Какое-то время они молча шагали рядом. Монашек ловко перемахивал через попадавшиеся у них на пути рытвины и щели, казалось, земная тяга над ним не властна совершенно, и захоти он — в ту же минуту взлетит в небеса. Дорога выдалась не из легких, по всхолмленной равнине, наверное, прошлась палица какого-то разгневанного великана — столько на ней встречалось ям, ямищ и ямин. Да еще и трещины, как после землетрясения. Угрюмые еловые леса с обеих сторон сдавили узкую дорогу, не дорогу даже, а скорее звериную тропу, изредка используемую и людьми. Но вела она в правильном направлении, а все остальное Ниакрис волновало мало. Все равно возвращаться ей этим путем уже не придется.

Монашек и впрямь никак не старался разговорить девушку. Даже своего имени он не называл. Шагал себе то рядом, то чуть сзади, но на саму Ниакрис не смотрел. Опасности от него не исходило — в этом Ниакрис не сомневалась, своему чутью на угрозу она привыкла доверять. Похоже, монашек и в самом деле был тем, кем назвался; а раз так, то пусть идет себе, дорога ведь и впрямь общая.

Как и Ниакрис, монах шагал налегке, даже без заплечного мешка, и непонятно было, как же он сам-то оказался в этих диких краях без всяких припасов? Девушке пришлось сделать дневку, потому что даже воспитанники Храма странствовать так уж особенно долго на голодный желудок все-таки не умели.

— Не стоит, — вдруг сказал монашек, когда Ниакрис решительно свернула с тропы в чащу. — Не теряй времени, Ниакрис. Чародей становится сильнее с каждым днем и, быть может, даже с каждым часом. Ты вот не дала мне рассказать о его замке, а зря…

— Так рассказал бы, кто ж мешает, — буркнула мстительница. — И, кстати, поделился бы секретом — как это ты ноги не протянешь, если не ешь ничего?

— Плоть не должна властвовать над духом… — затянул было монашек знакомые девушке еще по Храму Мечей объяснения, и она нетерпеливо прервала своего спутника:

— Про это будешь на базаре зевакам заливать. Дело говори!

— Дело и говорю, — обиделся монашек. — Ты вот смеешься, а на самом-то деле так оно все и есть. Плоть сильна, только мы этого сами не знаем. Потакаем ей во всем, а ее надо в строгости держать, в строгости!..

— Это вериги носить, что ли? — хмыкнула Ниакрис.

— Зачем вериги? — удивился монашек. — Вериги это уже вчерашний день… даже, наверное, позавчерашний. Просто я вот един с этой землей, с небом, с водой, текущей в недрах…

— Да оставишь ты эту ерунду или нет! — рассвирепела Ниакрис. — Кому голову задурить хочешь — мне, Храм Мечей прошедшей?! Будешь пытаться — честное слово, проверю, так ли ты и в самом деле неуязвим, как хочешь казаться!

— Погоди, погоди, — примирительно поднял руку монашек. — Экая ты горячая. Ты вот не веришь ни во что, а это неправильно. Верить надо, иначе…

— Я и верю, — усмехнулась Ниакрис. — В себя верю, в свое оружие… в умение… а больше, извини, ни во что. И в Спасителя твоего тоже не верю, ты уж извини. Наслушалась я сказок этих.

— Ну, ты ж меня своими глазами видишь — где ж тут сказки? — кротко заметил монашек. — Вера меня питает и поддерживает. Вера, и больше ничто. Ибо сказано в Писании…

— Знаю, знаю, имей веру с горчичное зерно и сможешь горы двигать, — насмешливо перебила монашка Ниакрис.

— У тебя ведь тоже есть вера, — неожиданно заметил ее спутник. — Только ты веришь в неверие. Вот и все. А спроси тебя, почему так получилось, — не ответишь, потому что на такое даже и ответить нельзя. Вбила ты себе в голову — «не верю!», мол, — и с концами. А на самом-то деле Спаситель, он…

— Заткнись, — Ниакрис остановилась, в упор глядя монашку в невольно забегавшие глаза. — Замолчи. Или будем драться. Насмерть. Здесь и сейчас. В эти мои слова ты веришь?!

Монашек поперхнулся и умолк. Несколько секунд он вглядывался прямо в глаза девушки; потом шумно вздохнул и с сокрушенным видом развел руками.

— Прости, сестра. Прости, я потерял терпение и впал в соблазн. Буду молить Спасителя, чтобы он отпустил бы мне этот грех…

— Потом молиться станешь! — с яростью перебила его Ниакрис. — Хочешь идти со мной — иди, что ж с тобой поделаешь, ты еще хуже рыбы-прилипалы! Иди, только молча! Понял меня, краснопузый?!

— Понял, сестра, — ухмыльнулся монашек. — Постараюсь тебе больше не досаждать. Только вот есть тебе все равно что-то надо.

— Так вот не трепал бы языком, а помог бы дичину добыть, — не удержалась Ниакрис.

— Не могу, — монашек виновато развел руками. — Трупоядством не занимаюсь. Злаки еще куда ни шло… все, молчу, молчу, — поспешно добавил он, очевидно, заметив выражение на лице Ниакрис.

…Охота отняла у мстительницы целый день, пока ей наконец не удалось сбить тупой стрелой неосторожного тетерева. Все это время Красный монах таскался за Ниакрис тенью, правда, не проронив ни единого звука и вообще стараясь не слишком отличаться от ее собственной тени.

— Так ты собирался что-то там про этот замок рассказать, — как бы невзначай обронила Ниакрис, после того как тетерев был запечен в углях.

— Замок? Ах да, замок… — монашек сосредоточенно потер лоб, словно вся округа усеяна была замками злых волшебников, которым шли мстить пятнадцатилетние девчонки. — Замок, конечно, всем замкам замок. Строили его, если помнишь, я тебе говорил, зомби, так что заказчик с рабочими не церемонился. Три рва. Три кольца стен. Ну, башни, как положено. С трех сторон — голая скала, не вскарабкаешься.

Ниакрис непочтительно фыркнула. Для нее, прошедшей Храм, не существовало ни стен, ни скал, на которые она не смогла б подняться.

— Не вскарабкаешься, — уже строже повторил монашек. — Наши пробовали. Не смогли.

— Не смогли вскарабкаться или прорваться не смогли? — уточнила Ниакрис, и монаху пришлось волей-неволей сознаваться:

— Влезть-то они влезли… да прямо там их и повязали.

— Кто? Стража?

— Стража. Мертвые в том замке служат, живых на десять лиг в округе не сыщешь…

Ниакрис пожала плечами. После всего случившегося в Пятиречье и потом ее не испугаешь никакими зомби и прочими страхами.

— Ладно, — она махнула рукой. — Дальше говори. Я слушаю.

Монашек кивнул:

— Думаю я, в замке не меньше пяти тысяч воинов-мертвецов. Целая армия. Спать они, само собой, не спят, не едят и не пьют. Что и говорить, выгодные воины! Да только бойцы они никудышные. Мертвяки, одно слово. Конечно, от дуновения одного не упадут, но хороший воин запросто с пятком справится… а такой, как ты, — то, наверное, и с сотней, да только все это без толку — уж больно их там много собрано…

— Много — не мало, — равнодушно сказала Ниакрис. — Жарче гореть будут.

Ей и в самом деле было как-то все равно, пять воинов Врага поджидает ее впереди или пять тысяч. Драться с ними в планы мстительницы никак не входило.

— Гореть! — монашек всплеснул руками. — Надо ж такое сказать! Чему тебя только в твоем Храме хваленом учили, хотел бы я знать!.. Мертвецы не солома, так просто не вспыхнут. Что, погребального костра никогда не видела?

Ниакрис помотала головой. В Храме было не до того, а поури своих мертвых просто зарывали в землю, не отягощая себя лишними мыслями об огненном погребении.

— Ты про замок говори, не про охрану, — попросила она, решив до конца оставаться терпеливой. — Замок меня интересует, понятно? Замок и больше ничего. Россказни о зомби оставь для другого раза. Подходы, подступы, подъездные пути, дороги, все прочее.

— Дороги… — выразительно скривился монашек. — Подъездные пути… надо ж, слова какие ученые… Нету там никаких дорог, кроме лишь одной, что к воротам идет из долины. С трех сторон — обрыв, голые скалы, там и хорек не взберется.

Ниакрис еще более выразительно подняла бровь.

— Хочешь сказать — я, мол, не хорек, взберусь? — спросил монашек. — Может быть, может быть. Только наши, я тебе скажу, лазили. И тоже не из последних ребята были. Однако ж где они теперь? Нету, сгинули, может, среди таких же зомби тот замок проклятый сторожат…

— Я не сгину, — заверила спутника Ниакрис, хотя могла бы и вовсе не отвечать.

— Они тоже так говорили, — раздалось в ответ.

— Опять ни о чем разговор, — девушка начинала сердиться. — Ты дело говорить будешь или только чепуху молоть? Высота стен, глубина рвов, сами стены — из чего сложены? Бутовый камень, блоки, кирпич?..

— Блоки, — злорадно сказал монашек. — И один к другому пригнаны так, что и шила не всунешь. Видел я их — каждый блок с телегу размером. Мертвецов передавило, пока их на место ставили, — страсть! Да только хозяину-то что, он новых себе в одну ночь целую армию наделает…

— А чего ж он тогда в тех горах сиднем сидит? — неожиданно спросила Ниакрис. — Коли у него такая силища — так надо идти равнинные земли завоевывать, власть Тьмы устанавливать… чего ему, спрашивается, на тех перевалах делать? Над кем владычествовать, над кем злодейства творить? Что-то не пойму я этого…

— Ну откуда ж мне знать? Я с тем чародеем пива накоротке не пивал, — съехидничал монашек. — Сидит, значит, так надо. Может, силы копит. Может, какое особое злодейство замышляет. Может, он вообще с того места двинуться не может. Может, он в землю намертво врос. Или там в стену. Я о таком слыхал. Сидит в пещере чудище, и хотело б выйти, а не может — кости в камень вросли. Говорят, таких колдуны сокровища сторожить сажали, и притом специально не кормили, чтобы, значит, злее были.

— Так если пса сторожевого не кормить, так он любому, кость бросившему, служить станет, если прежде от голода не подохнет, — заметила Ниакрис.

— А эти страховиды добычу свою зовом подманивали, на манер вампиров, — продолжал болтать монашек. — Да только все равно вымирали, потому как народишко те места не то что за лигу — за пять дней пути начинал обходить, а тут уже никакого зова не хватит…

Разговор о замке как-то сам собой умер и больше не возобновлялся. Ниакрис все больше и больше осознавала, что ей придется полагаться не на тщательно разработанный детальный план, где просчитаны каждое мгновение и каждое движение, а на то, что в западных землях порой именуется furor, если пользоваться их смешной нелюдской азбукой.

Фьюрор — это когда боец сам вызывает у себя состояние, схожее с боевым опьянением берсерков, только в отличие от оных аколит Храма Мечей не нуждался в настойке из мухоморов. В состоянии фьюрора Ниакрис не будет нуждаться в планах и тому подобном. Она превратится в саму смерть, что находит врага, даже не прибегая к такой медленной вещи, как обычное сознание.

Но фьюрор еще и смертельно опасен. Воин сжигает себя, и, если он перейдет черту, — возврата уже не будет.

Впрочем, Ниакрис ни на какой возврат и не рассчитывала.

Минул день, минул другой — Ниакрис знала, что замок ее Врага приближается, она чувствовала нарастающую, казалось, в самих костях тупую ноющую боль — она знала, что ее заклинание повлечет за собой отдачу, но никогда и представить себе не могла, что это окажется настолько болезненно.

Леса вокруг стали совершенно безжизненны — то есть в них совсем не стало обычного зверья и птицы. Зато все чаще и чаще стали попадаться совсем другие создания, что обычно крутятся вокруг да около подобных посвященных Злу мест, собирая обильную жатву, пируя ли на останках принесенных колдуном неведомым силам жертв, разрывая ли на куски безжалостно выброшенных им слуг, в чем-то провинившихся или же почему-то ставших просто ненужными. Попадались тут и совсем ни на что не похожие существа, как предположил спутник Ниакрис, — то, что чернокнижник пытался превратить во что-то иное, но почему-то не добился успеха и тоже вышвырнул этих уродцев прочь.

Как ни странно, путников никто не побеспокоил. Горели по ночам в зарослях красные и желтые огоньки глаз, но напасть твари не решились. Ниакрис чувствовала истекавшую из кустов голодную злобу, засевшие там существа пускали слюну, но что-то более могущественное, чем голод, сильнее, чем даже страх смерти, удерживало их от нападения.

— Тебя они чуют, — ответил на невысказанный вопрос Красный монах. — Собравшийся умирать и твердо на это решившийся — страшный противник. Если б они напали на тебя сейчас, от них не осталось не только бы их поганых шкур, но и того, что они имеют наглость именовать «душой». Ты не знаешь сама, на что способна, моя дорогая. И… должен признаться, что и сам не стремлюсь это узнать. Начинаю думать, что добиться с тобой ничьей оказалось бы весьма непросто, — он усмехнулся и помешал прогоравшие угли. Взлетел сноп красных искр, на миг ожило пламя, вырвав из темноты лицо Ниакрис — закаменевший бронзовый профиль, сухие и резкие линии…

— Ты словно наконечник стрелы… — внезапно осипшим голосом произнес монах. — Тебе никто никогда не говорил, какая ты красивая? Ох, извини меня, что я несу…

Ниакрис внезапно ощутила, что к щекам подкатила жаркая волна. Она смутилась — и в самом деле, неужто на нее могут подействовать эти пошлые словечки, на нее, обученную повергать к своим ногам принцев крови и королей?..

— Говори, мне-то что, — постаралась она ответить как можно равнодушнее. — Или ты думаешь, что я, точно деревенская дурочка, с визгом брошусь тебе на шею?

— Нет, не думаю, — принужденно рассмеялся монах. — Хорош бы я был!.. Нет, не бойся.

— Бояться?.. — Ниакрис состроила гримаску. — Вот еще!.. Скажи лучше, ты не можешь зачаровать дюжину-другую наших соглядатаев? Пригодятся, когда мне на штурм идти.

— Этих — могу, но не советую, — заметил монашек. — Тьма невероятно сильна в них, ты можешь внушить им покорность на какое-то время, но рядом с замком они тотчас стряхнут все твои заклятья. Враг куда сильнее нас, не забывай. Вообще-то лезть в его логово — самоубийство, это ж яснее ясного. Но, — он остановил сам себя, — кто я такой, чтобы тебя отговаривать? Ты все равно пойдешь до конца… и я вместе с тобой, — неожиданно закончил он.

— Ты?! — поразилась Ниакрис. Этого она никак не ожидала. Монашек, думала она, вполне может проводить ее до замка, но идти вместе с ней на штурм?..

— Я, — кивнул монашек, резко отбрасывая капюшон. Теперь пламя играло уже на его лице, властно смывая рябые оспины, сглаживая и скрадывая черты: на девушку смотрело властное и сильное лицо прирожденного бойца, такого же одинокого волка, как и она сама, только на время прибившегося к какой-то стае, какой — сейчас уже значения не имело. — Почему это тебя так удивляет?.. Ну хорошо, я мог говорить глупые слова, но я хочу, чтобы за меня говорили б мои дела.

— Но зачем тебе это? — слабо запротестовала Ниакрис. Представить монаха, идущего на смерть ради нее, она никак не могла. В голове такое никак не укладывалось — она ж не пыталась сделать его своим орудием, наверное, Стоящий во Главе остался бы ею недоволен — но это была ее месть и ее война, и никто, никто в целом мире не смел вставать между ней и Врагом!

— Знаешь, а я уже тебя к нему ревную, — вдруг признался монах, опять же не скрывая того, что читает ее мысли. — Ты думаешь только о нем. Ты живешь им. Отними у тебя эту месть — и что останется от тебя, ты никогда не думала? Неужели тебя так плохо учили в Храме?..

— Послушай, ты опять? — поморщилась Ниакрис. — Высокие слова, слова и больше ничего.

— Это твоя душа, — тихо сказал монашек. — Твоя душа состоит из высоких слов и чувств, пусть даже тебе самой они не слышны. Ты не сказала мне ни слова о том, что случилось с тобой, но, думаю, мне не составит труда самому восстановить всю твою историю. Ты побывала у поури — достаточно посмотреть, как ты держишь нож, когда забываешь следить за собой. Словно горло вспарываешь. Приметное движение… Школу поури непросто одолеть даже самому расхрамовому Храму.

— Ну и что? — медленно сказала Ниакрис. Проницательность монашка ей отчего-то очень не понравилась. Словно в нем проявилось что-то от этих… из монастыря.

— Ничего, — пожал плечами ее спутник. — Если ты думаешь, что у меня какая-то особая неприязнь к поури… просто мне странно, что они не убили тебя и не разделали на мясо без всяких долгих разговоров. Очень не похоже на поури, очень… Интересно все-таки, почему они ради тебя отказались от любимейшей привычки?

— Мне-то откуда знать? — буркнула Ниакрис, отворачиваясь.

— Конечно, ты такого знать не можешь, — вновь легко согласился монашек. — Но… продолжим. Поури тебя почему-то не убили, даже не продали в рабство, как они порой поступают с пленниками, когда у них изобилие пищи…

— Поури не каннибалы! — резко сказала Ниакрис. — Не самые приятные создания, что верно, то верно, — но не людоеды. По крайней мере, при мне они никого не ели. Каша да лепешки — вот и вся еда. Наговаривают на них много, вот что я тебе скажу…

— Может, и наговаривают, — монашек весело блеснул глазами, — да вот только скажу тебе, что сам видел, как поури пленных в котлы кидали. У них ведь так — чем дольше мясо в котле живым продержится, тем навар сочнее получается… Дикари, правда ведь?

— Чушь какая! — фыркнула Ниакрис. — Никогда они при мне никого не варили, ни живьем, никак.

— Ладно, ладно, — примирительно поднял руки монашек. — Не буду спорить… только если они при тебе никого не варили и не ели, то еще интереснее все это дело становится… Ну, словом, потом ты от них… нет, не сбежала. Не дали б они тебе сбежать. А тебе тогда до себя нынешней, что целое войско поури положить может, далеко было…

— Ну, допустим, — не выдержала девушка, — и что с того?

— А то, что кого попало в Храм не примут, — охотно пояснил монашек. — Много желающих находилось к силе да могуществу приобщиться, да только берут они только тех, в ком магический дар чувствуют. Да не просто дар, а… словом, оформленный уже, как у тебя. Способности-то у тебя врожденные, и немалые притом… а вот где тебя учили… а! Стоп! Ну конечно! Монастырь! Ищущие! То-то разговоров было — кто ж их прикончил, кто перебил эдакую ораву не самых слабых, право же, чародеев!.. А это вот кто!.. Ну, дева, сильна ты, ничего не скажешь. Но… школа их тоже сказывается. Потому что до них настоящего учителя магии у тебя не было. Так ведь?

Запираться смысла не было. Ниакрис молча кивнула. В конце концов, какое ей дело до этого монашка? Пусть себе говорит. Все равно ей, Лейт-Ниакрис, дорога предстоит только в один конец.

— Вот потому-то тебя и взяли в Храм, — отчего-то вздохнул монашек. — Странно-то как все совпало… Поури научили тебя быть жестокой и убивать ради еды не колеблясь. В монастыре тебя научили азам колдовства, и… и ты показала, что поури учили тебя не зря. Не знаю, что вы там не поделили с аколитами Ищущих — но с ними ты тоже разделалась. Потом Храм… эти, правда, как-то твое присутствие пережили… и вот ты идешь убивать врага — не того ли, по чьей милости ты оказалась на этой дорожке? Родные-то у тебя, конечно, погибли?

— А тебе что за дело? — яростно прошипела Ниакрис. — Вот этого ты не касайся, монах, понял или нет?! Не касайся! Не про тебя те вещи!