Она достигла скита, когда ночь уже поворачивала к рассвету. Конечно, не следовало тратить время на умпи, но и собственную клятву нарушать нельзя. Давши — держи, как всегда говорили ей.

Скит стоял в совершенно непролазной чащобе, что Ниакрис даже подивилась — не на крыльях же слетались к нему вожаки восстания? Ей самой пришлось изрядно попотеть, прежде чем она достигла первого охранного круга.

Наверное, это сказывалась усталость — она почти что налетела на него, почувствовав пульсирующую холодную нить, мало что не коснувшись. Конечно, защиту ставили не настоящие волшебники, так что дело скорее всего обошлось бы лишь несколькими синяками и несильными ожогами, но задание она бы точно провалила. И тогда — хоть не возвращайся назад.

Пока она проследила всю тревожку, край неба начал предательски светлеть. Ниакрис закусила губу и одним рывком выдернула всю нить — разумеется, при этом не пошевеля и пальцем, но рывок отозвался в груди мучительной тупой болью, словно кто-то поддел ее крюком под ребра.

Дальше на пути попался увалень-дозорный — Ниакрис просто проскользнула мимо неслышной серой тенью. Часовому скорее всего показалось, что это прошелестел ветер.

На третьем кольце она остановилась. Здесь уже чувствовалась рука мастера — словно кто-то бывалый и опытный запер дома неразумных детей и отправился по делам, рассчитывая вот-вот вернуться.

Ниакрис постаралась ощутить конец сигнальной нити — бесполезно. Нить оказалась вообще живой, змейка, вцепившаяся в свой собственный хвост. Такую тронь — не только что зашипит, руку оттяпает.

Ниакрис зло сощурилась. Неужто какие-то пахари-косари могут оказаться искуснее ее, ученицы Храма Мечей?

Размышляла она недолго, утро подступало, а ей еще предстояла самая трудная часть задания.

Взмах платка — и по лесу, по поваленным стволам и мертвым, давно-давно сухим пням заплясали веселые огненные язычки. Пламя вообще слушалось Ниакрис охотнее остальных стихий — как ей говорили, чувствуя родственную душу.

Раздались испуганные крики. Ниакрис не шевелилась, невидимая, не отличимая от все еще густых тут сумерек. Теперь надо только немного подождать…

Ветер лениво поворчал, но все-таки подчинился, гоня пламя к бревенчатому срубу скита. Миг спустя из двери ринулись людские фигуры в плащах.

Дальнейшее было просто. Без всяких там молний, огненных шаров и тому подобного истребительного арсенала, Ниакрис просто приказала четырем сердцам остановиться. Это заклятье она специально приберегала для сей четверки, хорошо, хватило духу не потратить его на умпи.

Выл и гудел огонь, с треском пожирая бревенчатые стены скита, кричали мечущиеся люди — Ниакрис больше тут ничего не задерживало. Бесшумно, не хуже заправского эльфа, она скрылась в ночном сумраке. Несколько мгновений поплясали у нее на спине отблески пожара — и все.

Оставалось последнее заклятье.

…Найти седьмого главаря оказалось не так просто. Едва ли этот тип где-то учился магии, скорее всего просто обладал неплохими задатками, и заклятья у него, как у Ниакрис когда-то, получались порой просто сами по себе. И он сумел хорошо укрыться. Девочка не чувствовала его — точнее, чувствовала, но далеко не так остро, чтобы отыскать до наступления утра, уже, кстати, совсем близкого.

И все-таки она нашла выход. Когда, отринув нахлынувшую было панику, стала перебирать возможности — вспомнилось, что эти взрослые, помимо всего прочего, еще и обожают «заниматься любовью». И если предположить, что наш главарь сейчас этим как раз и занят…

Она не ошиблась.

След, теперь ясный и четкий, вывел ее прямо к безымянной деревушке. Утро уже полностью вступило в свои права, свет разлился по неширокому кругу полей, на краю которого в зарослях притаилась девочка. Далеко за ее спиной над лесом поднимался столб дыма, даже не один — несколько, пожар расширялся, и Ниакрис вновь поругала себя, что потратила на него столько сил — вполне обошлась бы и меньшим.

Дома в деревеньке, обычные для этого лесного края, длинные, с острыми крышами, покрытыми дерном, скаты спускаются почти до самой земли, так что все строение напоминает скорее земляную нору, нежели человеческое жилище.

Главарь был здесь. Внутри. И — отчего-то насторожен. То ли почувствовал приближение ее, Ниакрис, то ли — смерть своих соратников. Так или иначе, ближе подходить нельзя. Но ее заклятье того и не требует…

Ниакрис застыла, притаившись среди облетевших ягодных кустов. Сейчас. Еще немного — и делу конец…

Она плела свою убийственную сеть — последнее, пятое заклинание было самым мощным, но и самым долгим в придачу; когда внезапно скрипнула дверь, и на здоровенной коряге, заменявшей дому крыльцо, появился мальчуган лет семи-восьми, с чумазой рожицей, в короткой рубашонке. Стремглав выскочил — да так и застыл, широко раскрытыми глазами глядя на Ниакрис.

Проклятье!

У девочки не было оружия, один короткий нож, какой удобно метать. Она, не мигая, всадила бы железное жало прямо между глаз неосторожного мальца, пока он не поднял тревогу, но… руки дрогнули.

А мальчик как-то сразу, вдруг, резко извернулся и опрометью кинулся в дом, что-то истошно голося.

Миг спустя — заклятье Ниакрис все еще не поспело — на нее саму обрушился ответный удар. И притом такой силы, что наспех возведенную защиту смело начисто.

Тьма покрыла взоры, мир тонул в этой тьме, и, когда темные воды сомкнулись над ее головой, Ниакрис увидела лицо Учителя.

Нахмуренное и разочарованное.

Понятно — она не справилась.

Но — в следующий миг морщины на лице Стоящего во Главе разгладились, словно он хотел сказать — не печалься, ведь ты еще только учишься, и это была просто иллюзия… хотя, конечно, того мальчишку ты обязана была убить. Ты не имела права его отпускать.

Ниакрис виновато опустила голову.

Больше всего хотелось подойти к Учителю и уткнуться ему лбом в плечо — чтобы погладил по голове, чтобы сказал бы наконец хоть одно живое слово, не только взгляды…

Но она знала, что это совершенно невозможно.

Вздохнув, девочка поплелась к выходу — принимать заслуженное наказание за нерешенную задачку.

* * *

Она никого не видела из других обитателей Храма Мечей. Грозная сила смерти, которой здесь служили, не нуждалась в торжественных многолюдных молениях. Ученик знал трех — своего наставника, помощника наставника и того, кто стоял во главе Храма. Его, Стоящего во Главе, не называли ни настоятелем, ни игуменом, ни командором — не называли просто никак. Наверное, каждый из прошедших Храм находил для этого человека (впрочем, человека ли?) свое собственное прозвание.

И Стоящий во Главе охотно откликался на них. Он мог быть господином и милордом, преосвященством и доном — кем угодно. Видящим, познающим, ведающим, ведущим — все вместе.

Когда он говорил с учеником, тому казалось, что весь этот величественный Храм воздвигнут с одной-единственной целью — наставить его, ученика, на путь истинный.

И никто не знал, о чем Стоящий во Главе говорит с остальными. Чему их учит. К чему готовит. Этого не знали даже его собственные помощники.

К Ниакрис учитель — или, вернее, Учитель — потому что два других наставника были просто учителями — приходил раз в семь дней.

И мир вокруг нее тотчас менялся. Учитель не утруждал себя какими-то там классными комнатами или тому подобным. Каждый раз Ниакрис ждало необычайное, невероятное приключение — правда, от которого пробирал самый настоящий мороз.

Учитель не говорил ни слова. Та фраза — «а у тебя есть характер!» очень долго оставалась единственной, услышанной девочкой. Учитель просто разворачивал перед ученицей целый мир — то ли творил на самом деле, то ли всего лишь являл ей видение, но совершенно неотличимое от «реальности».

Он бросал ее, точно щенка, в воду и смотрел, выплывет она или нет. Пару раз, когда она начинала тонуть, он в конце концов вытаскивал ее — но лишь после того, как она, образно говоря, успевала нахлебаться воды.

Задачи…

Сначала он учил ее разрушать. Ни одной «задачки на созидание».

Сперва это было просто. И походило на игру. Толпы отвратительного вида чудовищ набрасывались на нее со всех сторон, и не оставалось ничего другого, как убивать — всеми доступными ей способами, которые двое наставников успели показать ей за неделю.

Огонь, молнии, лед, холод, камни — весь простой и немудреный арсенал начинающих волшебников, не умеющих ничего, кроме как придавать привычную форму яростному буйству чистой энергии. Это она освоила на удивление быстро. И еще быстрее привыкла к отвратительным, не переносимым для обычного человека картинам смерти — рассеченным телам, вывороченным кишкам и тому подобному. Чудищ она разила направо и налево, не колеблясь.

Потом пришло время, когда после чудовищ ей требовалось сравнивать с землей крепостные башни и развеивать по ветру дворцы. Здесь уже надо было стараться изо всех сил. И Ниакрис словно на собственных плечах перетаскивала всю немереную тяжесть уложенных в фундаменты каменных глыб. Здесь уже требовались другие заклинания, совсем другие.

Заклинания… Оказалось, что она знала их всегда, сама не отдавая себе в этом отчета. А теперь они ложились в ее память удобно и легко, словно она просто вспоминала нечто давным-давно забытое.

О природе самого волшебства с ней говорили мало. Иногда ей казалось, что ее не учат, а просто натаскивают, словно охотничью собаку, — она пыталась задавать вопросы, но наставники только качали головами.

«Мы не можем говорить об этом. Спроси того, кто сильнее нас».

Она пыталась. Стоящий во Главе молчал.

Потом, после «чистого разрушения», Учитель резко изменил их занятия. Заклинания и магия сменились долгими упражнениями в том, что можно было б назвать «воинским искусством». Десятилетняя девочка училась управлять армиями, сталкивавшимися на поле битвы, — наставники объяснили ей, что далеко не всегда чистая магия может достичь успеха.

Потом… в кого только не превращалась она! В нищую побирушку — и могущественную королеву. Беспощадную амазонку — и милосердную целительницу. Она становилась монахиней и инквизиторшей, наемницей и дамой высшего света.

И Учитель не отступался, пока она не добивалась успеха.

И после этих, казалось бы, приключений в иллюзии на теле Ниакрис прибавлялось все новых и новых шрамов, притом — самых настоящих.

Однако это было интереснее любых игр и забав. Есть люди, которые, раз познав прелесть смертельной игры, где ставка — их собственная жизнь, уже не могут от этого оторваться. Ниакрис, похоже, оказалась именно из этой породы. Предчувствие смерти не заставляло внутренности леденеть, а руки — бессильно опускаться. Напротив, кровь вскипала, и она шла навстречу очередной опасности — с открытым забралом. Она знала, что теперь ее Учитель может и не выручить — если она сделает какую-то глупость, не достойную ученицы Храма Мечей. Она не бросалась вперед слепо, подобно объевшемуся мухоморов берсерку, она билась обдуманно и точно, и заклятья послушно выстраивались в нужной последовательности.

Из нее ковали отравленную стрелу, которая, быть может, и слабее громадного топора или копья, способного пробить кольчугу тройного плетения, но зато разящую наверняка и от которой не спасут никакие снадобья.

А вот зачем ковали и против кого ей предстояло выступить, по мысли набольших Храма, — этот вопрос Ниакрис просто не волновал. Он даже не приходил ей в голову.

* * *

Годы торопились, подгоняя один другого, точно боясь куда-то опоздать, — хотя куда могут торопиться могущественные Духи Часа? К какому безвестному концу, к какому жуткому и непредставимому людским разумом устью несет свои воды великая Река Времени?.. Нет ответа. И потому веками, тысячелетиями человек смотрит в ночное небо — ему уже мало просто бесконечности, ему подавай Беспредельность, где нет границ ни для чего — ни для мысли, ни для духа, ни для тела.

Ниакрис превратилась в худенькую девушку-подростка, сухую и жилистую, словно выдубленный ветром и солнцем старый корень. Пять лет она провела в Храме. Пять лет… пять лет, которые для кого другого показались бы пятью веками.

Ошибается считающий Храм Мечей суровой воинской школой, откуда выходят беспощадные и свирепые ассасины, против которых бессильны замки, яды, ловушки и наемные мечи. Ошибается считающий затерянный в пустынях Храм средоточием отвратительного колдовства, имеющего исток, подобно некромантии, в мучительстве и страданиях. Ошибается считающий Храм последней твердыней бросающих вызов Спасителю магов и волхвов, крепко блюдущих до сих пор старую веру и не принявших новую.

Потому что Храм — это и то, и другое, и третье вместе и еще многое-многое другое, о чем за пределами его стен если кто и догадывался, то почитал за лучшее держать язык за зубами — в том числе и такие персоны, как милорд ректор ордосской Академии Высокого Волшебства, и хозяйка Волшебного Двора Мегана, несмотря на все свое могущество.

Ведь меч — это не только и не столько прямой (или как-то изогнутый) кусок заостренного и заточенного по краям железа. Меч — это выражение пути, способа, цели. Меч — то, что возвышает и возвеличивает. Меч берет в руки человек, стремясь достичь чего-либо; и неважно, собирается ли он при этом проливать потоки чужой крови или, скажем, всего-навсего составить ученый трактат или достойную компиляцию из древних авторов.

В Храме учили Пути. Умению ставить цели и достигать их, отрешаясь от средств. И притом совсем не обязательно мечами.

Ниакрис прошла все круги. Прожила десять жизней. Когда ты живешь в сотворенной для тебя мастером иллюзии, время в настоящем мире почти что не движется. В иллюзии пройдут недели и месяцы, а здесь, в жаркой пустыне к востоку от Стены Салладора, — считаные часы.

Она побывала на всех континентах и островах. Бродила по сотням дорог. Горела, тонула, падала в пропасть, срывалась с гор, бессчетное число раз погибала в поединках с чудовищами или вражескими колдунами — но куда чаще одерживала победу. Она могла легко и непринужденно станцевать на королевском балу и пить всю ночь наигнуснейшую брагу в логове лесных разбойников. Она управилась бы со столовым прибором из двадцати четырех предметов и не побрезговала бы ничем из кухни поури. Она без запинки прочитала бы наизусть все восемьсот с лишним строф «Деяний Спасителя» и любой из многочисленных символов веры. Ее сочли бы своей в высшем свете и на самом дне.

Настала пора уходить.

Храм отпускал ее. На один год. Она была свободна и могла идти куда возжелается, делать все, что угодно. Но через год — ее ждали обратно.

…Мрак в низком подземном зале, казалось, щекотал ее кожу мягкими шелковистыми лапками. Она стояла в полной темноте, на коленях, как и в тот далекий день, перед воротами Храма. Сегодня — ее последний день. Впереди — год свободы. Потом она должна вроде как вернуться… что-то там такое совершив, о чем намеками и околичностями говорили два ее наставника, те, что позволяли себе разговоры с ней. Но на самом деле все это значения не имеет. За прошедшие годы ее Враг набрал поистине великую силу. Храм Мечей, казалось бы, наглухо отгородился от мира, но какие-то слухи все же проникали. Ниакрис подозревала, что именно Стоящий во Главе определял, о чем можно обмолвиться с ней обычным наставникам и о чем — нет.

Конечно, никто не знал, что она имеет своего собственного Врага, да еще такого. Никто в Храме ее ни о чем не спрашивал. Ее прошлое умерло в тот миг, когда за ней захлопнулись черные ворота. Теперь она — воин Храма, и этим все сказано.

Во мраке возникло движение. Нет, это не заколебался воздух, не возникло легчайшее эхо, не вздрогнул едва-едва пол под ногами — Стоящий во Главе появился совершенно беззвучно, словно соткавшись из этой самой темноты. Ниакрис, несмотря на все годы ученичества, так и не смогла понять, что же за чародейство стоит за этим. Как не смогла понять, кстати, кто вообще такой этот Стоящий и чего, собственно говоря, добивается Храм. Власти? — с такими воинами ничего не стоило покорить пару-тройку соседствовавших с пустыней королевств или княжеств. Несколько десятков ассасинов — и к ногам Стоящего падет любая столица, быть может, даже блистательный Ордос.

Но никто не отдавал подобного приказа, и Храм жил как бы сам по себе, не допуская Ниакрис, несмотря на все ее старания, к своим сумрачным тайнам.

Сегодня она надеялась узнать чуть-чуть побольше.

Стоящий во Главе заговорил. Ниакрис услыхала его голос впервые за пять с лишним лет, с того самого достопамятного дня, когда он нашел, что у нее «есть характер».

— Мы закончили, — самым что ни на есть будничным голосом сказал глава Храма. — Больше тебе здесь делать нечего.

Сама Ниакрис так не считала — но не станешь же сейчас спорить!

— Да-да, не станешь же, — подтвердил Стоящий во Главе, даже не считая нужным скрывать то, что он читает ее мысли. — Ты вполне готова.

Ей очень хотелось спросить: «Готова к чему?» — но вместо этого Ниакрис лишь еще ниже наклонила голову, не сомневаясь, что Стоящий во Главе, несмотря на мрак, видит каждый ее жест и движение.

— Ты покидаешь Храм. Немедля, как только закончится наш разговор. Ты свободна идти куда хочешь и делать что хочешь. Через двенадцать месяцев, в этот же день, ты вновь придешь к воротам Храма. И узнаешь свою судьбу. А за этот год ты должна… — он сделал паузу, — ты должна отнять жизни у троих. Троих людей, или эльфов, или гномов, или… словом, трех любых разумных. Выбор за тобой. Можешь говорить, — неожиданно позволил он.

Ниакрис не знала, как обращаться к Стоящему во главе. Все принятые у людей и нелюдей вежливые «господин», «сир», «милорд», «тан» и так далее явно не годились. И она заговорила просто, без всяких словесных вывертов, хотя по спине на миг и пробежал холодок — а ну как ему подобная дерзость не понравится?..

— Поменьше думай о том, кому и что не понравится, и побольше о том, что предстоит сделать, — суховато заметил ее собеседник. — Ну, говори, говори, я слушаю.

— Как я смогу определить…

— Плохой вопрос, — покачал головой Стоящий. — Попробуй еще раз.

— Я должна угадать?..

— Да. Ты должна угадать. Не каждое отнятие жизни удовлетворит Храм. Не меня, запомни это хорошенько, — Храм. То, частью чего ты должна стать. Я знаю истории, когда люди выходили за ворота, убивали трех первых попавшихся пастухов, возвращались в Храм, и Он принимал их. И я знаю истории, когда воины преодолевали немыслимые трудности, проникая в святая святых королей и прелатов, убивая тех, кого, как считалось, убить невозможно, — и заканчивали свои дни храмовыми рабами, потому что их деяние оказалось неугодно той силе, которой мы все служим.

— То есть… — кажется, Ниакрис следовало бы испугаться. Но пора испугов давно прошла. У нее одна-единственная цель — ее Враг, и как она доберется до него — уже неважно. Клятвы, обязательства — все это ничто перед тем, что она обязана совершить.

— То есть никто не может тебе ничего посоветовать, не может приказать, не может попросить. Ты — сама по себе и сама за себя. Ни твои наставники, ни я — мы больше ничем тебе не поможем. Вслушивайся в себя и, когда поймешь, что должна убить, — убивай. Вот и все, что я могу тебе сказать на прощанье.

И у девушки не возникло даже мысли спросить о том, что происходит с теми, кто не выполняет волю Храма и не возвращается.

* * *

Истину говорили о Храме Мечей — прошедшим его не нужно оружие. Ниакрис не дали с собой ничего. Ничего, кроме легкого серого плаща да грубой веревки подпоясаться. Все остальное она оставила за черными воротами, молча и равнодушно захлопнувшимися за ней.

Это странное чувство — свобода. Оголодавший человек может умереть, дорвавшись до еды, привыкший к цепям и ошейнику раб оказывается сущим зверем, едва только выйдя на волю; Ниакрис стояла, крепко зажмурившись, запрокинув голову. Даже сквозь веки она видела яростное в здешних краях солнце, яркий белый круг — теперь она может доверять только ему, дневному светилу. Поиск не может затянуться, у нее в запасе двенадцать полных лун, о том, что будет потом, если она не вернется в Храм, сейчас лучше даже и не думать. Бессмысленно. А первое, чему ее научили в Храме, — не думай о недостижимом, невыполнимом и бессмысленном. Даже если ты ошибаешься, и это окажется потом вполне достижимым, очень даже выполнимым и совершенно не лишенным смысла. Это неважно. Важно лишь, как ты думаешь об этом сейчас. Сомнения обессиливают. Не берись, если сомневаешься. И потому столько времени в Храме тратилось на то, чтобы понять, понять без сомнений, можешь ты сделать то или иное — да или нет?..

Едва заметная дорога вела через пустыню к черным воротам. В двух неделях пути на юг — океан, о котором она столько слышала, но никогда не видела. Там — города, большие, шумные, где звучит речь с таких дальних концов Эвиала, что плыви по океану хоть год — не доплывешь. А можно повернуть на запад. Одолеть пустыню, выжженные горы Восточной Стены — и попадешь в сказочный Салладор, где дворцы, говорят, и вовсе не опишешь словами.

На востоке за пустынями и лесами, особыми, не знакомыми ей лесами-джунглями, за крошечными лесными городами-государствами, по-ученому прозывавшимися «полисы», за страной каменных идолов, если взять чуть севернее, — Царство Синь-И, а еще дальше на полночь — и вовсе незнаемые черные леса, одним плечом упирающиеся в ледяные тундры.

Но это далеко не все. Карты изобиловали «белыми пятнами», державы, королевства и герцогства возникали и исчезали, оставаясь только на желтеющих пергаментах.

Она свободна. Она может идти куда угодно. У нее нет ничего, ни одной привязанности, она никому ничего не должна и ее нигде не ждут. Храм?.. О, об этот думать не стоит. Она все равно не успеет отработать потраченное на нее. Потому что если Враг и впрямь настолько силен, шансов выйти из боя живой у нее нет.

Но это тоже неважно…

Если б она попробовала подсчитать, скольким вещам в своей жизни она успела сказать «неважно»…