Однако несмотря на некоторое смягчение международной напряженности, отношения между СССР и США, между Советским Союзом и западным миром в целом были крайне неровными. Краткосрочные полосы потепления перемежались с острыми международными кризисами, порой ставившими человечество на грань ядерной войны. В военно-политических кругах обеих сторон преобладало конфронтационное мышление, опиравшееся на противостоящие друг другу военные блоки НАТО и Варшавского Договора. Любой возникавший кризис сопровождался угрозами применить силу против другой страны или демонстрацией силы.

Крайнее недоверие между правящими кругами СССР и стран Запада не позволяло разработать и применить на практике действенные меры контроля над различными вариантами разоружения, разработать меры доверия.

Более того, учитывая рост обороноспособности СССР, наличие у него атомного оружия и его носителей, военно-политическое руководство США считало, что они смогут создать превосходящие по отношению к Советскому Союзу стратегические силы за счет «преимущества» в ядерном оружии и средствах его доставки к объектам удара. США пытались найти новый путь, который привел бы к созданию превосходства над военной мощью стран советского блока в первую очередь в стратегической авиации. Силам, предназначенным для воздействия по группировкам войск на театрах военных действий, отводилась второстепенная роль.

Создание превосходства в стратегических силах американская правящая элита намеревалась достичь за счет принятия на вооружение водородного оружия, более мощного по сравнению к атомным, и оснащения сил, действующих на ТВД, тактическим ядерным оружием. Как отмечал известный американский политолог Г. Киссинджер, «приход к власти правительства Эйзенхауэра в 1953 году ознаменовался принятием новой оборонительной политики, которая делала гораздо больший упор на ядерные силы, как стратегические, так и тактические» {231}.

Таким образом, с начала 50-х годов США, хотя и утратили монополию на ядерное оружие, но, имея превосходство по его количеству и по средствам доставки и продолжая в какой-то мере оставаться недосягаемыми для ответного удара, разработали новую стратегию. Эта стратегия, вошедшая в историю под названием стратегии «массированного возмездия», была принята в США вскоре после избрания Д. Эйзенхауэра президентом страны. Она предусматривала ведение против СССР и других социалистических стран исключительно всеобщей, и никакой другой, ядерной войны. Главное средство войны американские правящие круги видели в мощной стратегической авиации, способной наносить ядерные удары по глубокому тылу Советского Союза. При этом предполагалось, что воюющие державы или их коалиции, обладающие ядерным оружием, используют все имеющиеся средства, без каких-либо ограничений, в том числе и ядерного оружия. «…Наша стратегическая доктрина, — писал Г. Киссинджер, — почти не признавала никаких промежуточных состояний между тотальной войной и тотальным миром. Она рассматривала всеобщую войну как единственное решение проблемы» {232}.

Всеобщая ядерная война мыслилась как односторонний и безнаказанный акт со стороны США, и в отличие от стратегических концепций первых послевоенных лет ведение войны против СССР без применения ядерного оружия исключалось. Предполагалось путем массированных ударов с широким применением ядерного оружия, осуществляемых силами стратегической авиации, уничтожить военно-промышленные объекты и административно-политические центры противника, в решающей степени подорвать экономику, нарушить управление страной, сломить волю противника к сопротивлению и достигнуть таким путем стратегических целей войны. Окончательный разгром возлагался на все имеющиеся силы и средства, и прежде всего на войска европейских стран НАТО. Основным способом развязывания войны считалось внезапное нападение.

«Массированное возмездие» как официальная стратегия США была объявлена в речи государственного секретаря США Д. Ф. Даллеса перед Советом по международным отношениям в Нью-Йорке 12 января 1954 года. Он заявил, что впредь США будут полагаться в проведении своей внешней и военной политики прежде всего на «устрашающую силу массированного возмездия», на свою «огромную способность к возмездию, мгновенно, средствами и в районах по собственному выбору {233}. В декабре того же года эта стратегия стала официальной для НАТО под названием стратегии „щита и меча“.

Основные положения этой коалиционной стратегии были разработаны Пентагоном еще в 40-е годы и одобрены Советом НАТО в 1952 году. Решающая роль разящего «меча» отводилась, как и прежде, американской бомбардировочной авиации. Однако в отличие от 1952-го, в 1953—1954 годы Пентагон исходил в своих военно-стратегических принципах из применения не только стратегического, но и тактического и оперативно-тактического ядерного оружия. Европейским государствам НАТО отводилась роль «щита», своего рода дополнения к вооруженным силам США на Европейском театре военных действий. Эти силы должны были:

спровоцировать концепцию вооруженных сил социалистических стран, с тем чтобы они могли быть уничтожены ядерными ударами НАТО;

захватить территорию стран Центральной и Юго-Восточной Европы;

подготовить и организовать контрреволюционные выступления в социалистических странах {234}.

Принятие на вооружение НАТО военно-стратегических концепций США произошло в расчете на включение ФРГ в этот военный блок. Это обещало и значительное повышение его ударной силы, и существенное усиление обычных вооруженных сил, в частности сухопутных войск на Центрально-Европейском театре военных действий. Выходило, что народы стран Западной Европы, и прежде всего ФРГ, поведут чреватые наибольшими потерями войны, отстаивая интересы США.

Были приняты меры к тому, чтобы надежнее привязать западноевропейские страны НАТО к ядерной колеснице Вашингтона, сделать их соучастниками готовившейся Пентагоном ядерной войны против СССР и его союзников. На сессии Совета НАТО в апреле 1953 года был поставлен вопрос об оснащении ядерным оружием вооруженных сил НАТО.

«Чтобы нейтрализовать возможность отрицательного отношения союзников к американским планам атомных ударов, — говорил государственный секретарь США Дж. Даллес на секретном совещании в январе 1954 года, — следует обменяться с западноевропейцами некоторой информацией по данному вопросу и позволить кое-кому из них приобрести несколько атомных бомб» {235}.

В связи с такими установками американский конгресс пересмотрел в 1954 году закон Макмагона от 1946 года, по которому запрещалось распространение информации о ядерном оружии. По новому положению в распоряжение союзников США по блоку могли выделяться средства доставки ядерных устройств.

Вообще в те годы, как свидетельствует двухтомный сборник «Внешняя политика США, 1952—1954 годы», содержащий рассекреченные документы, на заседаниях Совета национальной безопасности многократно поднимался вопрос о применении атомного оружия против корейского, вьетнамского и китайского народов. Так, 31 марта 1953 года президент Эйзенхауэр высказал мысль, что нельзя исключать необходимости «расширить войну за пределы Кореи и пустить в ход атомную бомбу». 3 декабря 1953 года представитель госдепартамента Боуи отметил, что «поскольку в рекомендациях комитета начальников штабов под противником подразумеваются все коммунисты, потребуется подвергнуть атомному удару советские и китайские вооруженные силы и военные объекты на Дальнем Востоке. Это означает атомные бомбардировки по существу всех городов Китая».

8 января 1954 года президент Эйзенхауэр заявил: «Если мы сможем одновременно совершить атомное нападение на все передовые базы ВВС коммунистов, противник будет обескровлен с самого начала боевых действий. Это — и наш план для Европы» {236}.

В американской прессе тех лет было много публикаций, подобных статье в журнале «Кольерс», о которой говорилось выше. Их цель состояла в том, чтобы приучить американский народ и общественность западного мира к мысли о неизбежности атомной войны, победителем в которой несомненно окажутся Соединенные Штаты и поддерживающие их страны.

Поскольку главный упор в достижении победы во всеобщей ядерной войне делался на «воздушную мощь» — создавался огромный флот реактивных стратегических бомбардировщиков. С принятием новой стратегии им была отдана пальма первенства в программе вооружений. На развитие ВВС ассигновалась почти половина всех средств министерства обороны США. Бюджет распределялся следующим образом: около 46 процентов — ВВС, около 28 — ВМС и примерно 23 процента — армии. Что касается ассигнований на приобретение новой техники, то эта разница еще более ощутима: ВВС получали около 60 процентов отпускаемых средств, ВМС — около 30, а армия — всего около 10 процентов.

Бюджетные ассигнования на развитие и строительство ВВС росли с каждым годом. Если в начале 50-х годов они не превышали 8—9 миллиардов долларов, то в 1954 году они составили 11,5 миллиарда, а в 1956—15,8 миллиарда долларов, тогда как ассигнования на армию остались примерно на том же уровне (около 7,8 миллиарда долларов). В течение 1950—1955 годов количество стратегических бомбардировщиков в составе стратегического авиационного командования (САК) было доведено до 1500 самолетов, из которых около 1000 находились в боевых частях.

Столь интенсивному вводу в строй новых типов стратегических бомбардировщиков в немалой степени способствовала искусственно поднятая в прессе США паника об отставании США от СССР в области строительства стратегических бомбардировщиков. Поводом к тому послужил авиационный парад в Москве в июле 1955 года, на котором присутствовавшие американские специалисты воочию увидели первые советские стратегические бомбардировщики. Возглавлявший в то время Центральное разведывательное управление США А. Даллес впоследствии писал:

«В 1954 году появились свидетельства того, что СССР производит тяжелые межконтинентальные бомбардировщики дальнего радиуса действия, сравнимые с нашими В-52. Сначала все данные, включая парад 1955 года, приводили к выводу, что русские принимают на вооружение эту систему оружия в качестве главного элемента своих наступательных сил и планируют выпускать тяжелые бомбардировщики с темпом, который позволяет их экономика и технология… Все это привело к предположениям в нашей стране об „отставании по бомбардировщикам“ {237}.

Надо сказать, что уже на первомайском воздушном параде 1954 года впервые был продемонстрирован новый советский реактивный тяжелый бомбардировщик с 4 реактивными двигателями. Он стал именоваться М-4. Это было детище конструкторского бюро В. М. Мясищева. Создатели самолета готовили его как межконтинентальный бомбардировщик. Однако хотя по дальности он мог достичь Американского континента, но на возвращение на свои базы его возможностей не хватало. Дозаправка в воздухе в СССР в те годы еще не была освоена. Поэтому вопрос о том, считать ли М-4 межконтинентальным бомбардировщиком, было весьма проблематичным. Конструкторы полагали, что после нанесения ядерного удара по континентальной части США их бомбардировщик мог бы совершить посадку в нейтральной стране (например, в Мексике). Но советское правительство отвергло такой способ применения М-4, резонно указав его создателям, что в случае мировой войны рядом с США вряд ли окажутся нейтральные страны {238}.

Так, видимо, расценили это и иностранные специалисты, наблюдавшие парад 1954 года в Москве. Новый бомбардировщик был отмечен ими как самолет дальнего радиуса действия, но сенсации не было.

Совершенно другой эффект имел воздушный парад в Москве летом 1955 года, где был показан новый туполевский турбовинтовой дальний бомбардировщик — ТУ-95, способный на достаточно высоких скоростях и значительных высотах наносить ядерные удары по США и возвращаться на свои базы.

Эксперты ведущего научно-исследовательского учреждения США — «РЭНД корпорейшн» А. Горелик и М. Раш констатируют: «Советский авиационный парад в июле 1955 года был, вероятно, одной из наиболее успешных военных демонстраций в мирное время. Он в значительной степени повлиял на западную оценку стратегического баланса» {239}.

Сам по себе этот факт свидетельствовал о ненадежности стратегии «массированного возмездия». Он еще раз напомнил о том, что в ХХ веке при бурном развитии научно-технического прогресса во многих индустриально развитых странах упование на длительную монополию какого-либо вида оружия (каким, например, виделись Пентагону стратегические бомбардировщики) абсурдно. Между тем на самом деле никакого отставания США, которые к тому времени уже имели более 1500 стратегических бомбардировщиков, не было. Это прекрасно знали организаторы крикливой кампании об «отставании» США.

«Бомбардировочное отставание так и не стало реальностью», — отмечал руководитель американской разведки Аллен Даллес {240}. Действительно, эта выдумка была нужна Пентагону для того, чтобы напугать американского обывателя-налогоплательщика, заставить его безропотно отдавать деньги на наращивание, на гонку вооружений.

Программа строительства стратегической авиации в США к тому времени уже достигла значительного размаха. Еще с начала 50-х годов основным самолетом САК стал 6-двигательнй турбореактивный средний стратегический бомбардировщик В-47 «Стратоджет», первые образцы которого имели максимальную скорость 960 км/ч, практический потолок 12 500 метров и дальность полета 8000 километров. Этот бомбардировщик считался в то время высшим достижением самолетостроения, и командование САК США возлагало на него большие надежды по преодолению советской противовоздушной обороны, рассчитывая на его максимальную скорость и высоту полета. К началу 1955 года почти все части и подразделения САК, имевшие ранее на вооружении самолеты В-29 и В-50, были перевооружены на самолеты В-47. В середине 50-х годов стратегическое авиационное командование США насчитывало всего 375 В-36 и уже 1200 В-47. Однако дальность полета этого самолета не давала возможности при базировании его на аэродромах континентальной части США достигать объектов СССР, находящихся в глубоком тылу. Поэтому с 1954 года устаревшие тяжелые бомбардировщики В-36 стали заменять реактивными тяжелыми бомбардировщиками В-52 с дальностью действия 16 000 километров (в дальнейшем — 18 000 километров) и скоростью 960 км/ч. Для того чтобы форсировать программу их строительства, и была раздута выдумка о том, что СССР «обгоняет» США в стратегической авиации. Это позволило Пентагону и военно-промышленному комплексу добиться огромных ассигнований на новую программу. В 1959 году на вооружении уже было 500 В-52. Но вопрос о недосягаемости внутренних районов Советского Союза все время не давал покоя американским стратегам. Эту проблему они пытались решать, с одной стороны, освоением дозаправки бомбардировщиков в воздухе, а с другой — созданием передовых — ближе к границам СССР — баз.

Для однократной и многократной дозаправки топливом в воздухе на самолет-бомбардировщик устанавливалось специальное оборудование, а в составе стратегического авиационного командования был создан флот самолетов-топливозаправщиков (к 60-м годам — до 1000 самолетов) на базе транспортных самолетов С-97 и «Боинг-707», получивших соответственно названия КС-97 и КС-135. В Англии для этой цели использовались переоборудованные бомбардировщики типа «Валиант».

Поскольку флот специальных самолетов-заправщиков, имевшихся в САК, из-за своей малочисленности не мог обеспечить одновременно дозаправку в воздухе всех бомбардировщиков, САК решило часть В-47 содержать в постоянной боевой готовности на своих передовых авиационных базах в Англии, Испании, Марокко, на Аляске и островах Тихого океана. Эта система дежурства на передовых авиабазах получила в САК условное наименование «ответные действия» («Рефлекс экшн»). Названием «ответные действия» американская военщина прикрывала агрессивную сущность передового базирования, цель которого состояла в том, чтобы обеспечить успех первого, внезапного ядерного удара по СССР. В Пентагоне полагали, что такое дежурство части сил стратегической авиации на передовых авиабазах, расположенных в непосредственной близости от СССР и других стран социалистического лагеря, дает возможность более быстрого, одновременного и массированного ее применения.

В рамках стратегии «массированного возмездия» на свет появилась так называемая «ядерная авиационная доктрина», в которой были пересмотрены не только принципы боевого использования, но и тактика действий различных родов авиации и ракет в условиях применения ядерного оружия. Эта доктрина, текст которой был опубликован в журнале «Эр Форс» за январь 1956 года, гласила, что из всех видов вооруженных сил военно-воздушные силы обладают наибольшей способностью к ведению решительных боевых действий. Указывалось также, что ВВС являются основным военным средством, обеспечивающим захват инициативы и достижение решительных результатов в войне. Главное место среди родов авиации отводилось стратегическим бомбардировщикам как силе, способной в короткий срок нанести противнику невосполнимый или трудновосполнимый урон. Вооруженная атомными, водородными, а если необходимо, и бактериологическими и химическими бомбами, стратегическая авиация должна была стать силой, обеспечивающей Америке, как выражались ее стратеги, «национальную безопасность», а точнее — оружием устрашения и запугивания народов, основным средством политики «с позиции силы». Военные теоретики США возлагали такие надежды на стратегическую авиацию исходя из способности стратегических бомбардировщиков того времени с достаточной степенью вероятности быстро достигать любой точки на территории любой страны, независимо от ее удаления от государственной границы, действовать в любое время суток, сравнительно неожиданно наносить мощные удары, применяя новые средства поражения большой разрушительной силы.

По мысли американских «ястребов», особую роль стратегическая авиация должна была сыграть в начальном, решающем периоде ядерной войны. Первые удары по наиболее жизненно важным центрам военного и экономического потенциала противника предполагалось производить сугубо внезапно. Основными принципами применения стратегической авиации считались как раз внезапные и массированные действия. Но в отличие от 40-х годов, когда все надежды возлагались только на стратегическую авиацию, теперь ей предстояло действовать в сочетании и во взаимодействии с другими родами авиации. Задачи, решаемые стратегической авиацией в этот период, изложил в то время командующий САК генерал Лимэй, сформулировав их так:

первостепенной задачей является выигрыш воздушного сражения путем поражения жизненно важных объектов страны: в первую очередь — аэродромов базирования атомоносной авиации, а также предприятий атомной промышленности; в дальнейшем — важнейших промышленных центров и коммуникаций;

вторая задача состоит в систематическом и полном разрушении промышленных объектов и других источников мощи противника путем проведения координированных атак против большого количества заранее намеченных целей;

третья задача — постоянная готовность к поддержке действий сухопутных войск. (Однако в Пентагоне считали, что стратегическая авиация, выполняя две первые задачи, не должна использоваться, кроме исключительных случаев, в интересах сухопутных войск.)

Наиболее эффективной формой боевого применения стратегической авиации была признана воздушная операция по плану верховного командования. В операции мыслилось участие не только всех или большинства сил стратегической бомбардировочной авиации, но и тактической и палубной авиации, находящейся на театрах военных действий, причем действия всех этих воздушных сил должны быть заранее запланированы и по времени, и по объектам.

Естественно, большое внимание уделялось передовым базам в европейских странах НАТО, с которых предстояло действовать носителям ядерного оружия.

Главнокомандующий объединенными вооруженными силами НАТО в Европе генерал Гюнтер в 1954 году заявил: «Мы определили, что наша стратегия требует применения ядерного оружия независимо от того, будет ли оно применено противником или нет {241}. Такая стратегия предполагала однозначно: в случае военных действий в Европе ядерное оружие будет применено с самого начала. Между тем на Западе было известно о наличии у СССР атомного, а затем и (с 1953 года) водородного оружия, и неотвратимость сокрушительного ответного удара по авиабазам США в Европе страшила лидеров западноевропейских держав. „Европа густо населена, — подчеркивал американский профессор Спаниер, — ее города расположены слишком близко один от другого, гражданские, военные, тактические и стратегические цели взаимно переплетаются. Ядерная война на суше была бы катастрофой для Европы, вероятно, означая конец европейской цивилизации“ {242}.

Действительно, на учении НАТО «Карт Бланш», проведенном в 1955 году, условными ядерными ударами было «убито» 1,7 миллиона и «ранено» 3,5 миллиона человек, а число «пораженных радиацией» спрогнозировать попросту не было возможности {243}. Такие потери для малых стран (например, для Норвегии — 3,8 миллиона человек населения в 1955 году) означали бы катастрофу.

Но американские стратеги беспокоились главным образом за свои военные базы в Западной Европе. Успех стратегической авиации США зависел от живучести передовых баз, а они-то легко могли быть выведены противником из строя. Кроме того, с каждым годом возрастала уязвимость американских бомбардировщиков от средств советской системы ПВО, которая непрерывно совершенствовалась и представляла для них все большую угрозу, особенно при их следовании через огромные пространства к объектам в глубине советской территории. Преодолевать систему ПВО, насыщенную радиолокационными средствами, оснащенную сверхзвуковыми истребителями и возрастающим числом зенитных ракет, становилось теоретически все более сложно. Да и время следования к объектам удара, измерявшееся часами, позволяло стороне, подвергшейся нападению, успеть принять эффективные меры противодействия и тем сорвать планы агрессоров. Все это ставило под сомнение успех внезапного массированного авиационного нападения. Неотвратимость же сокрушительного ответного удара представлялась несомненной.

Вот почему военно-политическое руководство США рассчитывало теперь на создание иных носителей ядерного оружия: баллистических и крылатых ракет. Ракеты большой и средней дальности безусловно превосходили самолеты. Баллистические ракеты — неуязвимостью, скоростью, дальностью и способностью нести мощный ядерный заряд. Они могли действовать независимо от погоды и времени суток; ПВО страны, по которой наносились удары, не могла оказать им противодействия. Крылатые ракеты, несмотря на то что они по скорости и высоте полета приближались к самолету, тоже являлись перспективным оружием: их стоимость по сравнению с самолетом была гораздо ниже, они не зависели от метеоусловий; обладали небольшими размерами, что затрудняло их обнаружение, особенно при действиях на малых высотах; могли запускаться с земли, с корабля, с самолета — и в силу всех этих качеств при массовом использовании представляли собой очень трудные цели для ПВО противника. Кроме того, оба типа ракет не требовали столь дефицитного и дорогостоящего летного состава. Ну а меньшая точность поражения цели с избытком перекрывалась мощностью ядерного заряда и позволяла действовать по обширнейшим объектам: городам, аэродромам, полигонам, гидроузлам и пр.

«По мере того, — писал американский военный теоретик Г. Кан, — как мы переходим в качестве основы наших стратегических сил от самолетов к ракетам, война становится более поддающейся расчету, чем раньше… Ракета является в первую очередь продуктом инженерного успеха. Ее главные параметры включают такие данные, как вероятное круговое отклонение, взрывная сила, надежность, уязвимость цели, точность в определении местонахождения цели. Суммарный эффект этих переменных величин может быть весьма точно выражен математической формулой… Так что военные кампании, которые по своему размаху не имеют прецедента в прошлом, становятся, по существу, проблемой прикладной математики» {244}.

Планами Пентагона предусматривалось создание в ближайшем будущем весьма мощных ядерных сил из межконтинентальных в первую очередь и оперативно-тактических ракет, а также стратегических бомбардировщиков. К тому времени в США и в других капиталистических странах уже широко развернулись работы по созданию ракетного оружия на основе известного опыта фашистской Германии.

В 1954 году Министерство ВВС, Отдел баллистических ракет Управления исследований и разработок при главном штабе ВВС, «Комитет фон Неймана» и инженерная корпорация «Рэмо Фолдридж» начали совместную разработку межконтинентальной баллистической ракеты (МБР) «Атлас», контракт на изготовление которой получила фирма «Конвэйр». В 1955-м было начато создание МБР «Титан» и баллистической ракеты средней дальности «Тор» (соответственно компаниями «Мартин Мариэтта» и «Дуглас Эйркрафт»). А в 1957-м фирма «Боинг» начала разработку МБР «Минитмен», которая в отличие от предыдущих МБР работала не на жидком, а на твердом топливе.

Управление специальных проектов при главном штабе ВМС занималось разработкой баллистических ракет «Поларис», предназначенных для применения с атомных подводных лодок. Контракт на эту систему получила фирма «Локхид Эйркрафт».

Продолжала разработку ракетного оружия и армия (сухопутные войска) США.

Командование армии, которая с принятием стратегии «массированного возмездия» была отодвинута на задний план, увидело в ракетном оружии шанс сравняться по значению с ВВС и ВМС и предприняло в середине 50-х годов попытки принять участие в разработке управляемых ракет средней дальности. В связи с этим с 1955 года В. фон Браун под эгидой фирмы «Крайслер» начал на основе «Редстоуна» разрабатывать ракету средней дальности «Юпитер», которая в дальнейшем была передана в ведение ВВС.

Вот так сначала в стратегических бомбардировщиках, а потом в ракетах руководители США видели то «абсолютное оружие», которым они собирались поставить в зависимость от «национальных интересов» Америки все мировое сообщество.

Баллистическая ракета, писали американские специалисты по ракетной технике, «может пролетать мимо любого известного ныне средства перехвата. Она способна поразить любую цель» {245}.

Одновременно с работой над баллистическими ракетами разрабатывалась модель крылатых ракет, которые в то время называли самолетами-снарядами. Крылатые ракеты, созданные на рубеже 40—50-х годов — «Матадор», «Регулус», «Навахо», — имели дальность полета в несколько сот километров. Они должны были существенно дополнить удары стратегической авиации, а крылатая ракета «Снарк» (дальность — до 10 тысяч километров) могла действовать уже прямо из США по территории СССР.

Однако ракетам того времени были присущи и явные недостатки. Одним из них была их малая техническая надежность. Так, даже в 1963 году надежность ракет «Атлас» и «Титан» составляла 70 процентов (то есть из 100 запусков лишь 70 были удачными). Другим крупным недостатком, особенно ракет стратегического назначения, продолжала, как и в годы войны, оставаться их низкая точность поражения целей. Увеличение дальности полета требовало надежных систем управления, а радионавигационные, астроинерциальные и корреляционные системы управления не нашли широкого применения из-за их малой помехозащищенности и других недостатков. Автономные инерциальные системы управления, установленные на борту самолета, не были подвержены воздействию помех, но с увеличением дальности полета при их применении возрастало круговое вероятное отклонение (КВО), то есть понижалась точность попадания в цель. (У крылатых ракет КВО достигало 0,5 процента дальности вплоть до середины 60-х годов.) Это, в частности, явилось одной из причин снятия с вооружения крылатой ракеты «Снарк».

Широкое распространение инерциальные системы управления получили на баллистических ракетах большой и средней дальности, поскольку их мощный ядерный заряд обеспечивал поражение цели даже при значительном отклонении, а также на крылатых ракетах с дальностью порядка 1000 километров («Матадор» — 960 километров) и с КВО около 3 километров. Таким образом, это поколение ракет, так же как и оружие «Фау», могло действовать лишь по достаточно крупным целям с заранее известными координатами. Однако при сравнении с баллистическими ракетами той же дальности крылатые ракеты имели ряд преимуществ. Они стоили намного дешевле, быстрее вводились в строй и обеспечивали значительные дальности полета при меньшем весе. А то, что крылатым ракетам могли противостоять средства ПВО, в те годы не считалось крупным недостатком. Полагалось, что при массированном применении крылатых ракет, оснащенных ядерными зарядами, и умелой тактике (как это было вначале с Фау-1) даже небольшое количество крылатых ракет, преодолевших ПВО противника, сможет выполнить задачу. В 1954 году на вооружение ВВС и ВМС США поступили оперативно-тактические крылатые ракеты «Матадор» и «Регулус». Уже на учениях вооруженных сил США и НАТО в 1953—1956 годы («Карт Бланш», «Уипсоу», «Темп», «Дивиденд», «Корона» и др.) широко отрабатывались способы их боевого применения.

В 1957 году бомбардировщики В-47 были оснащены крылатой ракетой «Раскал» класса «воздух — земля» с дальностью действия 160 километров и скоростью 1700 км/ч. Завершались работы по созданию крылатой ракеты «Хаунд Дог», которая обладала сверхзвуковой скоростью, оснащалась термоядерной боевой частью и имела дальность полета 800—1000 километров. Она предназначалась для вооружения бомбардировщиков В-52. Новая авиационная и ракетная техника, поступавшая на вооружение ВВС и других видов вооруженных сил, вдохновила генералов из Пентагона на поиски новых способов глобальной войны против социалистического блока. Авиационный «ядерный меч» превращался в «ракетный меч».

Но, как показали события, это было обоюдоострым оружием: Советский Союз ведь тоже не стоял на месте.

2. Ракеты выходят на авансцену

Советский Союз, с начала «холодной войны» приняв военно-стратегический вызов США, а позднее и НАТО, решил противопоставить их мощи военную мощь стран социализма. В ответ на политику Вашингтона «с позиции силы» Москва стала проводить свою силовую политику. Новые виды боевой техники во всевозрастающих количествах стали поступать в армию и на флот. Создание блока НАТО привело к тому, что Советский Союз, сокративший в 1945—1948 годы свои вооруженные силы с 11 365 тысяч человек до 2874 тысяч, с 1949 года начал вновь их увеличивать {246}. В 1952—1953 годы завершилась полная моторизация и механизация Советской Армии, авиация была перевооружена реактивными самолетами, совершенствовался флот. В войска поступали новые образцы танков, зенитных орудий, радиолокационной техники, автоматического оружия. Крупные советские силы, находившиеся в странах Восточной Европы, в случае войны могли быстро овладеть значительными территориями к западу от Эльбы и выйти к Ла-Маншу.

Развивалось и ракетное оружие. Непосредственно к созданию ракеты с дальностью полета до 1200 километров (Р-5) отечественные конструкторы приступили лишь после успешных испытаний ракет Р-1 в 1951 году. Испытания, проведенные с 30 декабря 1954 года по 7 февраля 55-го, подтвердили, что ракета в основном отвечает заданным требованиям {247}.

Здесь уместно вспомнить эпизод, приведенный академиком А. Д. Сахаровым в его воспоминаниях. На встрече Нового, 1955 года в высоких военно-промышленных и военных кругах Сахаров, говоря об успешных испытаниях Р-5, заметил: «Пусть эти снаряды так же успешно, как сегодня (речь, видимо, шла о пуске 30 декабря 1954 года. — А. О.), взрываются над полигонами, но никогда над городами». После его тоста, как вспоминает Сахаров, за столом «воцарилось молчание, как будто я сказал что-то неприличное». Неловкую паузу разрядил заместитель министра обороны Митрофан Неделин. Он рассказал анекдот: «Жена лежит в постели, а муж перед иконой молится: „Господи! Укрепи и направь“. Она говорит: „Ты моли о том, чтобы укрепил, а направить я и сама смогу“. Так выпьем же за то, чтобы укрепить!» {248}.

Однако ракета Р-5 разрабатывалась только с неядерной головной частью. В связи с успехами ученых-атомщиков постановлением Совета Министров СССР № 674—292 от 10 апреля 1954 года было решено создать ракету, способную нести ядерный заряд. Ею стала ракета Р-5М. 2 февраля 1956 года были проведены зачетные испытания этой ракеты, оснащенной ядерным зарядом. Испытания прошли успешно. Постановлением СМ СССР № 842—464 от 21 июня 1956 года ракета Р-5М с дальностью полета от 500 до 1200 километров принимается на вооружение {249}. К 1 августа 1956 года было выпущено уже 30 ракет Р-5М, на 1957 год заказано 80, на 1958-й — 100 ракет.

Принятие на вооружение ракетно-ядерного оружия стратегического назначения потребовало коренного пересмотра роли средств вооруженной борьбы в современной войне.

И это было сделано. 1946—1959 годы отличались напряженной работой государственных и военных органов по созданию баллистических ракет стратегического назначения, оснащению ими боевых частей и разработке принципов, форм и способов их применения. В 1957—1958 годы на ракету Р-5М были перевооружены практически все дивизионы инженерных бригад РВГК, в ВВС эту ракету осваивали 15 полков {250}. Согласно плану использования ракетных частей в случае военных действий, утвержденном в ноябре 1957 года, началось их перебазирование в приграничные районы. Два ракетных дивизиона 72-й инженерной бригады РВГК были размещены в декабре 1958 года на территории ГДР {251}. Такая дислокация позволяла нанести ракетно-ядерный удар на всю глубину Западного и Ближневосточного театра военных действий, где располагались основные группировки войск и военные базы США и стран НАТО.

Боевое применение частей с ракетами Р-5М в те годы планировалось по аналогии с неядерными комплексами Р-1 и Р-2 и предусматривалось для обеспечения действий сухопутных войск во фронтовых наступательных и оборонительных операциях.

Это, конечно, не соответствовало требованиям к боевому применению частей ракет средней дальности (РСД), но в то время обусловливалось объективными факторами, а именно:

огромным влиянием опыта Великой Отечественной войны;

разработкой теории боевого применения РСД одновременно с освоением этого оружия в войсках;

включением ракетных частей в различные виды вооруженных сил;

строгой засекреченностью всей информации, относящейся к ракетно-ядерному оружию.

С принятием на вооружение ракеты Р-12 (постановление СМ СССР № 238—106 от 4 марта 1959 года {252} и успешными испытаниями ракеты Р-14 {253} боевое применение РСД стало планироваться по заранее выбранным целям со стационарных позиций. Согласно проекту наставления по боевому применению 1959 года ракетные части уже не передавались в случае агрессии в оперативное подчинение фронтам, а использовались только по решению Верховного Главнокомандования. Разработка для РСД шахтных пусковых установок отражала принципиально новый взгляд на их применение.

В те годы руководство СССР приобрело и первый опыт демонстрации РСД как средства военно-политического давления на вероятного противника. Об эффективности этого средства свидетельствует заявление советского правительства 5 ноября 1956 года о возможности применить ракетно-ядерное оружие против Англии и Франции, напавших на Египет, что привело к разрешению суэцкого кризиса. Ракеты стали действенным инструментом в политике эпохи «холодной войны». Появление современных вооружений (межконтинентальные баллистические ракеты, атомные подводные лодки-ракетоносцы, зенитные ракетные комплексы, стратегические бомбардировщики и т. д.), требующих небольшого, но высококвалифицированного персонала для их обслуживания, позволило советскому правительству пойти на сокращение очень больших и дорогостоящих сухопутных войск. В 1955 году СССР сократил численность своих вооруженных сил на 640 тысяч человек, в 1956-м — еще на 1 миллион 200 тысяч, в 1957-м — на 300 тысяч человек. Были расформированы 63 дивизии и бригады, часть военных училищ, 375 кораблей поставлено на консервацию. В заявлении советского правительства от 14 мая 1956 года в связи с крупнейшим (1200 тысяч человек) сокращением советских войск говорилось, что СССР «стремится содействовать делу практического осуществления программы разоружения».

Несмотря на идеологические различия двух блоков, были предприняты шаги к смягчению их позиций. В 1959 году Никита Хрущев с большой делегацией посетил США. Этот визит ослабил напряженность между двумя сверхдержавами и противостоявшими блоками. На май 1960 года была назначена встреча глав правительств США, СССР, Великобритании и Франции в Париже, а Эйзенхауэр был приглашен посетить СССР.

Это потепление в отношениях между СССР и США сказалось и в военной сфере. Выступая 14 января 1960 года на заседании Верховного Совета СССР, Н. Хрущев, напомнив о том, что Советские Вооруженные Силы, насчитывавшие в 1955 году 5 миллионов 763 тысячи человек, были сокращены в 1955—1958 годах на 2 миллиона 140 тысяч человек, внес от имени правительства предложение сократить Вооруженные Силы СССР еще на 1 миллион 200 тысяч человек. Верховный Совет одобрил эту инициативу, что должно было продемонстрировать действительно миролюбивые настроения советского руководства в ту пору, стремление смягчить международную напряженность.

К этому времени американскому военно-политическому руководству становилось все более очевидно, что доктрина «массированного возмездия» не оправдывает возлагавшихся на нее надежд. Успех главного удара стратегической авиации того времени зависел от живучести передовых баз, а они легко могли быть выведены противником из строя. Кроме того, с каждым годом возрастала уязвимость бомбардировщиков от средств советской ПВО, которая непрерывно совершенствовалась.

В январе 1957 года начались полигонные испытания зенитного ракетного комплекса (ЗРК) С-75 «Двина». Он состоял из радиолокационной станции наведения, двухступенчатых зенитных управляемых ракет (стартовый двигатель на твердом топливе, маршевый — на жидком), 6 пусковых установок, бортового оборудования и средств электропитания. Технические характеристики и особенности конструкции комплекса позволяли осуществлять его свертывание за 4 часа, а развертывание и настройку за 4—5 часов. Скорость передвижения его на марше по дорогам — до 20 км/ч.

Этот ЗРК перекрывал возможности имевшихся на тот период самолетов на Западе и даже перспективных средств воздушного нападения, о которых сообщалось в иностранной печати. Эффективность С-75 просто поражала военных специалистов, особенно фронтовых зенитчиков. Уничтожались цели, идущие со скоростью 1500 километров в час на высоте 22 000 метров. В течение 10 минут один дивизион уничтожал до 5 целей, идущих с интервалом в 1,5—2 минуты. На сбитый самолет уходило 2—3 ракеты. Такими характеристиками не обладала ни одна зенитная артиллерийская система. В ноябре 1957 года «Двина» поступила в войска. Вскоре появились его модификации «Десна» и «Волхов», а в 1961 году — ЗРК «Нева», позволявший уничтожить цели на встречных курсах на высотах от 200 метров до 10 километров на дальности от 6 до 10 километров — при скоростях полета цели до 1500 км/ч. Это уже понижало боевые возможности американских самолетов.

Но главное состояло в том, что стратегия «массированного возмездия» оказалась непригодной для достижения политических целей США и НАТО.

Во-первых, Советский Союз не пошел по пути «зеркального» ответа Соединенным Штатам на их стратегию «массированного возмездия», а сделал ставку на ракетное оружие, стратегическая же авиация стала дополнительным средством воздушно-космических сил СССР. С середины 50-х годов Вооруженные силы СССР вступили в новый этап развития. Авиация была оснащена межконтинентальными бомбардировщиками, в массовом масштабе внедрялось ракетно-ядерное оружие в войска.

Во-вторых, англо-франко-израильская агрессия против Египта (1956), конфликт, связанный с Сирией (1957), события в Ливане и Ираке (1958), поражение французов в Индокитае, а англичан в Малайе — все говорило о том, что развязывание ядерной войны при любом конфликте в «третьем мире» было бы невозможным и крайне опасным. Стратегия «массированного возмездия» не смогла помешать распаду колониальной системы и росту влияния СССР несмотря на политические ошибки правительства Н. С. Хрущева в 50-е годы. Неадекватность «массированного возмездия» складывавшейся международной обстановке спутала карты Пентагона и в конце концов вынудила США отказаться от этой стратегии.

Советский Союз вступал в ракетно-ядерную эру. По ряду военно-стратегических показателей он опережал Соединенные Штаты, но был всегда готов к новым разоружениям во имя мирного сосуществования.

В то же ремя советская внешняя политика была далека от идеальной. Как правильно вести себя в новый ракетно-ядерный век — это осознавалось не сразу. Было много пропагандистских, широковещательных заявлений — не хватало взвешенных, серьезных инициатив. Вредила импровизация, во многом не продуманные акции, волюнтаристские, волевые подходы к решению важнейших проблем жизни в мировом сообществе.

3. 1956-й — год кризисов

В эти годы произошел и ряд кризисов в странах социалистического содружества. Секретный доклад Н. С. Хрущева «о культе личности», сообщенный после ХХ съезда КПСС (февраль 1956 года) стал известен во всем мире. В кругах мировой общественности он вызвал чрезвычайно громкий резонанс. Особенно остро он отразился на жизни стран недавно созданного (1955) Варшавского Договора. Подспудные ранее центробежные течения, инициируемые противниками СССР в странах социалистического лагеря, недовольство определенных слоев населения в этих государствах политикой Москвы сразу же после смерти Сталина начали проявляться открыто. Это выразилось в волнениях в Польше и ГДР (1953), но получило особенный размах в 1956 году в ходе политических кризисов в Польше и Венгрии.

Признаки приближающегося кризиса в Польской Народной Республике начали проявляться еще до 1956 года. В марте 1954-го на XI съезде Польской Объединенной Рабочей партии (ПОРП) в докладе секретаря ЦК Болеслава Берута уже говорилось о необходимости демократизации партийной и политической жизни в стране. Из партийного аппарата были удалены наиболее скомпрометировавшие себя фигуры и освобожден из тюрем ряд политических заключенных, в том числе известный политический деятель Владислав Гомулка. На III пленуме ЦК ПОРП в январе 1955 года раздались критические голоса в адрес высших партийных руководителей, которых обвиняли в нарушениях законности и просчетах в экономической политике. В польском обществе усилилось «брожение умов», и особенно среди интеллигенции {254}. Складывались различные общественные организации, дискуссионные клубы (например, «Клуб кривого колеса»), где остро ставились вопросы политической и общественной жизни. Ослабление цензуры позволило выносить на обсуждение широкой публики волновавшие общество проблемы идеологии, экономики и истории — рассматривались они в журналах «Нова культура», «Пшегленд Культуральный», «Попросту» и др. Все это будоражило сознание народа. Немалую роль играли антисоветские передачи зарубежных радиостанций, таких как «Голос Америки», «Свободная Европа» и др. Развитию свободомыслия в Польше способствовало и изменение обстановки в СССР: прекращение «дела врачей-вредителей», пересмотр «ленинградского дела», разоблачение Берии и его подручных, начало реабилитации политических заключенных и пр. Все это не могло не сказаться на внутриполитической обстановке и в Польше, порождало те политические сдвиги, которые в 1956 году привели к кризису советско-польских отношений.

Мощный толчок к политическим переменам дал ХХ съезд КПСС и доклад Н. С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» в феврале 1956 года. В Польше узнали об этом из отчета делегации ПОРП о работе ХХ съезда КПСС, сообщенного на собрании партийного актива Варшавы 3—4 марта. Несмотря на секретность доклада Хрущева, он вскоре стал достоянием широкой общественности. Так, 10 марта центральный орган ПОРП «Трибуна люду» опубликовал редакционную статью с заголовком хрущевского доклада. Это стало сенсацией и вело к брожению в партии и обществе. 28—29 июня демонстрация рабочих крупных предприятий в Познани переросла в уличные беспорядки. Демонстранты выдвинули лозунги: «Свободы!», «Хлеба!», «Долой коммунизм!». Это была уже очень серьезная акция. Произошли даже перестрелки демонстрантов с силами внутренней безопасности. Стихийный бунт был жестоко подавлен с помощью войск: 70 человек были убиты, около 500 — ранены {255}.

Советские руководители, обеспокоенные тем, что произошло в Польше, искали способ «нормализовать» положение. Нужен был харизматический лидер для удержания польского народа в социалистическом содружестве и в организации Варшавского Договора, созданной всего год назад. Такого лидера Кремль, и прежде всего Хрущев, увидели в Владиславе Гомулке. Он как жертва сталинских репрессий и как человек, имевший свой взгляд на «польский путь к социализму», пользовался в стране и партии непререкаемым авторитетом, противостоял репрессивной политике последних лет.

Симпатии в ПОРП к Гомулке и поддержка его Н. С. Хрущевым привели к тому, что в августе он, а также ранее репрессированные члены партии М. Спыхальский и З. Клишко были реабилитированы и восстановлены в партии. 17 октября Гомулку включили в комиссию по подготовке нового состава политбюро. В то же день состоялось заседание политбюро. Было решено рекомендовать Гомулку на пост первого секретаря на пленуме ЦК ПОРП, который должен был открыться 19 октября.

С этого момента события начали развиваться с необычайной быстротой. Вот что писал Хрущев в заметках «ХХ съезд и Польша»: «Мы узнали через своего посла (П. К. Пономаренко. — А. О.), что в Польше развернулись бурные события, поляки очень поносят Советский Союз и чуть ли не готовят переворот, в результате которого к власти придут настроенные антисоветски» {256}.

В Кремле решили, что настал час решительных действий. 18 октября министр обороны СССР Г. К. Жуков отдает приказ о приведении в боевую готовность Северной группы войск в Польше и Балтийского флота.

19 октября в Варшаву прибыли члены советской делегации Н. С. Хрущев, В. М. Молотов, А. И. Микоян и Л. М. Каганович.

Встречи польских и советских представителей состоялись 19 октября и 20 октября. Как вспоминал Хрущев, «беседа была бурной. Прямо стоял вопрос: за Советы поляки или против? Разговор шел грубый, без дипломатии. Мы предъявляли свои претензии и требовали объяснения действий, которые были направлены против СССР» {257}.Делегация КПСС была не согласна и с тем, что политбюро не хотело включить в новый состав маршала К. Рокоссовского, бывшего в то время министром обороны Польши. В центре внимания оказалась проблема польско-советских отношений. При ее обсуждении Гомулка, охарактеризовав обстановку в стране, заявил о своей уверенности в том, что ПОРП сумеет успешно справиться с ситуацией и сохранить Польшу в социалистическом содружестве и Варшавском Договоре. Он потребовал уточнить статус советских войск в Польше, прекратить вмешательство официальных советских представителей во внутренние дела Польши {258}.

Тем временем за стенами Бельведерского дворца события продолжали развиваться. Приведенные 18 октября в повышенную готовность советские части Северной группы войск не бездействовали. По приказу главнокомандующего Объединенными войсками Варшавского Договора маршала Конева танковая дивизия с места дислокации двигалась к Варшаве. Обстановка была чрезвычайно тревожная. Когда Хрущев спросил Рокоссовского, насколько можно полагаться на польские войска, тот ответил: «Сейчас польские войска не все послушают моего приказа, хотя есть части (он назвал их), которые выполнят мой приказ» {259}.

Пока шли бурные дебаты в Бельведере, советская танковая дивизия приближалась к Варшаве. Узнав об этом, польское руководство срочно создало два штаба — военный и гражданский. На военный штаб возлагалась задача следить за передвижением советских войск и информировать политбюро. «Гражданский штаб должен был обеспечить помощь военному штабу в случае необходимости. Его актив составляли студенты и рабочие автозавода, которые сформировали рабочую милицию. 800 человек были вооружены стрелковым оружием. На других заводах и фабриках создавались отряды самообороны {260}.

О приближении танковой дивизии к Варшаве было объявлено участникам совещания. Как вспоминал Хрущев, в разгар горячего спора к нему подошел весьма взволнованный Гомулка. Он сказал: «Товарищ Хрущев, на Варшаву движется русская танковая дивизия. Я очень прошу вас дать приказ не вводить ее в город… Прошу вас остановить движение советских войск. Вы думаете, что только вы нуждаетесь в дружбе с польским народом? Я, как поляк и коммунист, клянусь, что Польша больше нуждается в дружбе с русскими, чем русские в дружбе с поляками. Разве мы не понимаем, что без вас мы не сможем просуществовать как независимое государство?» {261}

Советская делегация, посовещавшись с Рокоссовским, приняла решение остановить марш танковой дивизии. Обстановка разрядилась, когда польское руководство через свои каналы убедилось, что советские войска отведены от Варшавы {262}.

20 октября советская делегация вернулась в Москву, предварительно договорившись о том, что переговоры продолжатся в ближайшее время в Москве {263}.

В те октябрьские дни на улицах польских городов, особенно Варшавы, начались митинги, достигшие наибольшего накала 19—21 октября. Только после массового (300 тысяч человек) митинга в столице у Дворца культуры 24 октября, на котором с балкона выступил Гомулка, призвавший прекратить «митинговщину», жизнь страны стала входить в нормальное русло.

Решения, принятые на пленуме ЦК ПОРП, стали быстро осуществляться. Был освобожден от поста министра национальной обороны К. Рокоссовский (вскоре он вернулся в Москву), ликвидирован институт советских военных советников, заменены начальники политорганов в вооруженных силах, сменились партийные руководители в воеводствах, в высшие органы законодательной и исполнительной власти вошли представители Объединенной Крестьянской и Демократической партий, повысилась роль сейма как законодательного органа, большую роль в общественной жизни начал играть костел» {264}.

24 октября в Москве состоялось расширенное заседание Президиума ЦК КПСС с участием лидеров коммунистических и рабочих партий социалистических стран: В. Ульбрихта и О. Гротеволя (ГДР), Т. Живкова (НРБ), А. Новотного (ЧССР) и представителя КНР — Лю Шаоци. На нем обсуждалось положение в Польше и Венгрии, где также нарастали народные волнения. Хрущев доложил о поездке в Варшаву советской делегации и новом составе политбюро ЦК ПОРП. Он рассказал об обстановке резких споров, в которой проходила дискуссия, о выступлении Гомулки, игравшем ключевую роль с польской стороны в Бельведерском дворце {265}.

Принципы суверенности, равноправия в отношениях между социалистическими странами, невмешательства во внутренние дела друг друга нашли отражение в Декларации правительства СССР об основах развития и дальнейшего укрепления дружбы и сотрудничества между Советским Союзом и другими социалистическими государствами. Она была принята 30 октября 1956 года и на следующий день опубликована в советской и польской печати.

В Декларации говорилось, что «страны великого содружества социалистических наций могут строить свои взаимоотношения только на принципах полного равноправия, уважения территориальной целостности, государственной независимости и суверенитета, невмешательства во внутренние дела друг друга»; провозглашалась «необходимость полного учета исторического прошлого и особенностей каждой страны, вставшей на путь строительства новой жизни», а также готовность принять «меры, обеспечивающие дальнейшее развитие и укрепление экономических связей между социалистическими странами с тем, чтобы устранить какие бы то ни было возможности нарушения принципа суверенитета, взаимной выгоды и равноправия в экономических отношениях»; выражалось согласие рассмотреть вопросы о статусе советских войск в Польше, находившихся там «на основании Потсдамского соглашения четырех держав и Варшавского Договора» и отзыве в СССР советских советников. Много места в Декларации отводилось событиям в Венгрии {266}.