Стало ясно: Фау-2 устарели — нужно было создавать новую, более совершенную ракету.

В следующем, 1948 году была создана Р-1 — первая советская ракета. Она была копией немецкой, да ведь для успеха будущего советского ракетостроения необходимо было пройти и этот этап. Советская промышленность не имела опыта в создании такого оружия. Требовалось ввести новые технологии, использовать ранее неизвестные материалы, которые промышленность только-только осваивала. К этой работе было привлечено 35 НИИ и КБ, а также 18 заводов.

10 октября 1948 года на полигоне Капустина Яра был осуществлен успешный пуск первой отечественной баллистической ракеты Р-1.

На испытания доставили 12 ракет Р-1. Со старта ушло 9, и 7 из них дошли до цели. Точность попадания была выше, чем у немецких ракет. Это уже был успех. Он был связан с тем, что за время работы над немецкой ракетой был выявлен основной недостаток Фау-2 — слабость хвостового оперения. Она летела по баллистической траектории, и на нисходящей линии при входе на большой скорости в плотные слои атмосферы хвостовое оперение обыкновенно не выдерживало нагрузок и уже не могло в полной мере работать — в результате ракета разрушалась. Были выявлены и другие недостатки.

Но все равно новое советское оружие нельзя было еще назвать надежным. Полную силу разработки ракета Р-1 обрела после успешного пуска 10 октября 1948 года. Дальнейшие испытания подтвердили правильность решения нашими конструкторами основных проблем, связанных с созданием баллистической ракеты.

Летные испытания второй, более совершенной, серии этих же ракет проводились в сентябре-октябре 1949 года. Результаты испытаний показали, что характеристики ракет, их качество, надежность работы аппаратуры управления, двигательных установок и агрегатов наземного оборудования значительно выше, чем у ракет первой серии. Вскоре прошла проверку на полигоне и третья серия Р-1. И вот постановлением правительства СССР от 28 ноября 1950 года ракета Р-1 была принята на вооружение. Ракета весом 13,4 тонны имела дальность полета 270 километров и несла заряд обычного взрывчатого вещества массой 785 килограммов. Она имела точность попадания в прямоугольник 20 километров по дальности и 8 километров — в боковом направлении {109}.

Одновременно с разработкой Р-1 велись научные и экспериментальные работы над ракетой Р-2, дальность действия которой была рассчитана на 600 километров. Ее конструкция значительно отличалась от Р-1, точность попадания в цель обеспечивалась системой радиокоррекции. Летные испытания этой ракеты начались в сентябре 1949 года. Важным отличием этой ракеты от предыдущей была реализация идеи Королева об отделении головной части от остального корпуса ракеты, чего не было в Фау-2, и перенесение приборного отсека в нижнюю часть корпуса. В ноябре 1951 года эта ракета также была принята на вооружение. Имея вес 20 тонн, она могла поражать объекты на расстоянии 600 километров, а масса ее боевого заряда составляла 1008 килограммов {110}.

В войсках огневые испытания Р-2 были проведены в 1952 году под Лугой во время сборов командного состава ракетных частей под руководством заместителя военного министра по вооружению генерал-полковника М. И. Неделина.

Следует сказать, что Митрофан Иванович Неделин (1902—1960) был выдающимся советским военачальником, много сделавшим для становления и развития ракетных войск. Участник Гражданской войны, он встретил Великую Отечественную полковником, артиллеристом. Возглавлял артиллерию ряда армий и фронтов. После войны он настойчиво отстаивал передовые взгляды на наиболее эффективное использование достижений военно-технической революции, особенно в области ракетного оружия. В 1959 году он стал первым в СССР главнокомандующим Ракетными войсками стратегического назначения. В 1960 году погиб при испытании ракеты стратегического назначения.

Хотя ракетный комплекс Р-2 и отличался от Р-1, обеспечивая большую дальность действия, но и эта ракета все-таки не соответствовала требованиям современной войны. Громоздкий состав крупногабаритных агрегатов наземного оборудования, использование в качестве окислителя быстро испаряющегося жидкого кислорода затрудняли боевое применение комплекса, делали его малоподвижным и уязвимым для поражения противником. Нужно было искать более совершенные в техническом и боевом отношении образцы ракетного оружия. Поэтому в 1951 году под руководством С. П. Королева начала разрабатываться новая ракета — Р-11, с двигателем, работающим на высококипящих компонентах (азотная кислота и керосин), новой автономной системой управления и более высоким по качеству наземным оборудованием. Она имела дальность 270 километров, вес — 5,4 тонны, заряд, равный 353 килограммам. Ее подвижный вариант Р-11М представлял собой самоходную установку на гусеничном ходу. Точность попадания составляла 8Ѕ8 километров. В дальнейшем ее вариант Р-11ФМ устанавливался на подводных лодках. Ракета Р-11 была принята на вооружение в 1956 году. Но еще в 1955-м прошла испытания и начала поступать в войска баллистическая ракета Р-5 с дальностью полета 1200 километров. Она (вес 29 тонн) могла нести 1000-килограммовый заряд и обладала повышенной точностью попадания за счет комбинированной системы управления (автономное и по радио).

Но главным достижением 1-й половины 50-х годов в советском ракетостроении стала ракета Р-5М — мобильный вариант Р-5. Этот комплекс явился первой в мире ракетой, несущей ядерный заряд на дальность 1200 километров. И хотя все советские ракеты того времени, кроме Р-11 и Р-11М, были одноступенчатыми и имели жидкостно-реактивные двигатели (ЖРД) конструкции В. П. Глушко с использованием этилового спирта и жидкого кислорода, это было несомненно новое слово в мировой ракетной технике. Если американцы в то время делали главный упор на совершенствование авиационных средств доставки ядерных и обычных боеприпасов к цели, то в СССР приоритетным направлением было развитие ракетного оружия оперативно-тактического, а затем и стратегического назначения.

Успехи Советского Союза в создании атомной бомбы, реактивной авиации, способной быть ее носителем, ракетных комплексов с ядерным зарядом позволили командованию Вооруженных Сил внедрять новые виды оружия в войска, проверять их эффективность и учить личный состав управлять ими и действовать в расчетных условиях атомной войны.

Знаменательным событием тех лет стало войсковое учение, состоявшееся в сентябре 1954 года на Тоцком полигоне близ города Бузулук. В прошлом председатель Тоцкого райисполкома Ф. И. Колесов вспоминал, что когда решался вопрос о выселении жителей из близлежащих деревень, он спрашивал военных: «Почему именно здесь бомбу взрывать будете, а не в песках — разве мало их у нас? А те в ответ: надо знать, что произойдет именно здесь — тут точно такой же рельеф местности и плотность населения, как в Германии» {111}.

Речь шла об отработке наступления наших войск на «европейском театре военных действий». Причем атомной бомбе отводилась роль сверхмощного фугаса, «взламывающего» оборону войск НАТО, пробивающего в ней брешь, через которую должны были хлынуть наступающие на запад советские танки и мотопехота.

До начала взрыва войска, участвовавшие в учении, располагались в укрытиях не ближе 5—7 километров от планируемого эпицентра взрыва. Руководящий состав Министерства обороны СССР, министры обороны ряда союзных стран, командующие войсками округов находились в 11 километрах от места сброса атомной бомбы на открытой местности, имея лишь светозащитные очки.

Бомбардировщик ТУ-4А, пилотируемый летчиком Кутырчевым, взлетел рано утром с аэродрома во Владимировке (южнее Сталинграда) и в 9 часов 30 минут сбросил бомбу типа РДС-3 над полигоном. Она взорвалась на высоте около 380 метров. Очевидцы говорят, что земля как будто качнулась и ушла из-под ног. Раздался адский грохот и треск (это прошла ударная воздушная волна), и над полигоном вырос ослепительно яркий атомный гриб. Через 5 минут был дан отбой атомной тревоги. Началась мощнейшая артиллерийская подготовка наступления, а бомбардировочная и истребительная авиация (самолеты ИЛ-28 и МИГ-15бис) нанесла бомбовый удар по укреплениям «противника».

Авиационный инженер С. Крылов, обслуживавший самолеты после их посадки на аэродроме, вспоминал: «Представьте себе: земля дышит жаром, в лицо бьет сильный ветер, нагретый до 40 градусов, рот пересох, голова трещит, пот течет по спине в сапоги, но противогаз и защитный костюм снимать нельзя» {112}.

Передовые части наступающих войск выдвинулись к району взрыва через 2,5 часа. Атакующие подразделения в средствах защиты прошли в 500—600 метрах от эпицентра, получив дозу облучения 0,02—0,03 рентгена, а в танках в 4—5 раз меньше. Конечно, труднее всех пришлось тем пехотинцам, которые после окончания артподготовки и нанесения бомбовых ударов шли вслед за танками через эпицентр атомного взрыва. Участник учений И. Вухановский, майор медицинской службы, рассказывал: «Я оказался в эпицентре уже через полчаса после взрыва. Земля превратилась в шлак и была как бы взбита. Везде догорали пожары, взлетали и падали птицы с обожженными крыльями. Многие подопытные животные сгорели заживо, немало было раненых коров, овец, лошадей. Здесь я воочию убедился, сколь антигуманно это оружие» {113}. К вечеру прозвучал сигнал отбоя.

Через несколько дней после учений в «Правде» появилось короткое сообщение ТАСС: «В соответствии с планом научно-исследовательских работ в Советском Союзе произведено испытание одного из видов атомного оружия. Получены ценные результаты, которые помогут успешно решать задачи по защите от атомного нападения».

В дальнейшем выявились более тяжкие последствия радиационного облучения и радиоактивного заражения местности, отчего пострадало местное население. Лишь в 1990 году, после снятия подписки о неразглашении государственной тайны, был образован комитет ветеранов подразделений особого риска, поставивший перед собой цель выявить всех живых участников Тоцких войсковых учений, а также испытаний ядерного оружия.

С появлением в СССР носителей атомного оружия — ракет и самолетов — советские Вооруженные Силы вступили в новый этап своего развития. Боевые возможности сухопутных войск ВВС и ВМФ резко повышались. Но необходимо было качественно перевооружить войска ПВО, потому что те средства борьбы с воздушным противником, которые использовались в годы Второй мировой войны и первое время после нее, были уже непригодны для борьбы со скоростной, оснащенной аппаратурой радиоразведки и помех американской и английской реактивной авиацией. В предвидении возможного массированного воздушного нападения с применением ядерных боеприпасов, которым угрожали нам США, советское правительство принимало энергичные меры к тому, чтобы усилить противовоздушную оборону, повысить ее боевые возможности, сделать ее непреодолимой для средств воздушного нападения вероятного противника. Развитие войск ПВО шло по многим направлениям. В СССР появились реактивные истребители-перехватчики, радиоуправляемые зенитные орудия, новые радиолокационные и радиотехнические средства, испытывались и принимались на вооружение зенитные ракеты, новейшие средства радиоэлектронной борьбы, шла интенсивная подготовка к автоматизации средств управления различными системами оружия противовоздушной обороны.

Нужно сказать, что перевооружение шло не без трудностей. Взять хотя бы реактивную истребительную авиацию. Так, например, когда в 1947 году советскому правительству были предложены два новых истребителя — поршневой Ла-11 конструкции С. Лавочкина и реактивный МИГ-9 А. Микояна, Сталин отдал предпочтение Ла-11. Даже когда сам Лавочкин рекомендовал пустить в серию МИГ-9, Сталин сказал: «Ла-11 — это самолет, на котором уже все дефекты устранены, есть летчик, который его испытывал, и разработана технология его использования. А что такое МИГ-9? Груда металла» {114}. Но вскоре он осознал значение реактивной авиации. И уже 1 мая 1947 года на воздушном параде в Москве МИГ-9 был продемонстрирован общественности.

МИГ-9 был первой ласточкой. Развитие реактивной авиации в СССР шло форсированным темпом, и уже в конце 1947-го конструкторское бюро А. И. Микояна выпустило МИГ-15, которому суждено было сыграть особую роль в воздушных битвах с американской авиацией во время войны в Корее.

Не остались без внимания и трофейные реактивные немецкие истребители МЕ-262. Советские авиаконструкторы воспользовались возможностью сравнить этот германский реактивный самолет с аналогичными советскими моделями. Летчик-испытатель А. Г Кочетков по заданию НИИ ВВС совершил 15 августа 1945 года первый полет на МЕ-262. В отчете об этом событии было отмечено, что «трофейный самолет МЕ-262… обладает большим преимуществом в максимальной горизонтальной скорости перед современными отечественными и иностранными истребителями с ВМГ (винтомоторная группа, то есть поршневые самолеты) и имеет удовлетворительную скороподъемность и дальность полета. Плохие взлетные свойства самолета с газотурбинными реактивными двигателями требуют больших взлетных полос длиной до 3 километров или применения специальных ускорителей взлета (пороховые или жидкостные ракеты)».

Однако производить и осваивать этот самолет в СССР не стали. Известный советский авиаконструктор А. С. Яковлев писал в своей книге «Цель жизни. Записки авиаконструктора»:

«На одном из совещаний у Сталина при обсуждении вопросов работы авиационной промышленности было рассмотрено предложение наркома А. И. Шахурина о серийном производстве захваченного нашими войсками реактивного истребителя „Мессершмитт-262“. В ходе обсуждения Сталин спросил, знаком ли я с этим самолетом и каково мое мнение.

Я ответил, что самолет МЕ-262 знаю, но решительно возражаю против запуска его в серию, потому что это плохой самолет, сложный в управлении и неустойчивый в полете, потерпевший ряд катастроф в Германии. Если он поступит у нас на вооружение, то отпугнет наших летчиков от реактивной авиации. Они быстро убедятся на собственном опыте, что это самолет опасный и к тому же обладает плохими взлетно-посадочными свойствами.

Я заметил также, что если будем копировать «Мессершмитт», то все внимание и ресурсы будут мобилизованы на эту машину, и мы нанесем большой ущерб работе над отечественными реактивными самолетами.

Наконец, нужно было учесть, что у наших конструкторов по реактивным самолетам дела шли успешно. Артем Микоян работал над двухмоторным истребителем МИГ-9. Мы построили одномоторный истребитель ЯК-15, в октябре 1945 года он был уже на аэродроме, делал пробежки и подлеты».

Но все-таки попытка создать истребитель на базе МЕ-262 была предпринята в 1946 году на опытном заводе ОКБ П. О. Сухого. Построенный там самолет был тоже оснащен двумя реактивными двигателями и конфигурацией весьма напоминал МЕ-262. Отличался он лишь несколько измененной формой крыла. Самолет был испытан в полете тем же летчиком А. Г. Кочетковым. Он мог развивать скорость до 885 км/ч, имел потолок 12 800 и дальность 1200 километров. Однако в серию самолет не пошел, поскольку к тому времени ОКБ Сухого выпустило новый реактивный истребитель с лучшими характеристиками. Появился и усовершенствованный вариант истребителя МИГ-15. Он стал называться МИГ-17 и надолго вошел в историю ПВО.

Много внимания уделяла советская конструкторская мысль созданию зенитных управляемых ракет. В НИИ-88, который разрабатывал главным образом ракеты класса «земля — земля», существовал некий отдел № 4, возглавляемый Е. В. Синельщиковым. Этот отдел занимался проектированием зенитных управляемых ракет (ЗУР) с головкой самонаведения. В своей работе отдел опирался на трофейную немецкую зенитную ракету «Вассерфаль». В Германии она не вышла за стадию испытаний, и теперь в СССР ее намеревались использовать при создании советских ЗУР. Зенитными ракетами немецкого происхождения занимался ряд отделов, стремившихся усовершенствовать немецкие управляемые зенитные снаряды «Шметерлинк», «Рейнтохтер», неуправляемые ракеты «Тайфун», а также двигатели к ним.

Работам над зенитными ракетами советское правительство придавало важное значение. В условиях, когда «холодная война» набирала силу, требовалась мощная противовоздушная оборона, способная надежно противостоять воздушным армадам вероятного противника. В первую очередь необходимо было защитить от воздушных ударов хотя бы основные жизненно важные административно-политические центры и военно-промышленные объекты страны. И тогда решено было создать систему противовоздушной обороны Москвы, основанную на управляемых зенитных ракетах. В разработке советских зенитных ракет немалая роль отводилась немецкому опыту в создании зенитного оружия. В августа 1950 года Совет Министров СССР вынес постановление о создании вокруг Москвы кольца зенитно-ракетной обороны. Работу эту возглавил всемогущий Л. П. Берия. Под его эгидой специально сформированное при Совете Министров 3-е Главное управление возглавило работы в этой области.

На НИИ-88 выпал жребий довести «Вассерфаль» до такого уровня, чтобы на ее базе создать эффективную управляемую зенитную ракету. Проблемами управления занимался НИИ-885 (бывший телефонный завод). Однако дела с «Вассерфалем» шли туго. Это имело свои причины. Во-первых, немецкие ракетчики в разработке Фау-2 и Фау-1 преуспели гораздо больше, чем в работах над зенитными ракетами, поскольку проблемы управления последними были гораздо сложнее, чем ракетами класса «земля — земля». Во-вторых советские руководители проектов зенитных ракет в 40-е годы не пользовались в своих коллективах таким непререкаемым авторитетом, как создатели Р-1 и Р-2 и других ракет класса «земля — земля». И если в Пенемюнде немцы произвели десятки пусков «Вассерфаль», хотя и неудачных, то к концу 40-х годов команда Синельщикова и С. Л. Берии (сын Л. П. Берии) не пошла дальше стадии чертежей ЗУР, очень напоминавшей «Вассерфаль». В итоге разработка трофейных ЗУР была прекращена, а созданием советских зенитных ракет занялось 3-е Главное управление и подчиненное ему КБ-1. В 1953 году ЗУР конструкции С. Лавочкина успешно поражали самолеты-мишени ТУ-4 на том же полигоне в Капустином Яре, где испытывались и ракеты С. Королева.

Велись интенсивные работы по созданию первого в СССР зенитного ракетного комплекса С-25 «Беркут». Первый пуск этой зенитной ракеты С-25 был произведен 25 июля 1951 года. В октябре того же года под Москвой начались испытания опытного образца радиолокационной станции наведения этих ракет. Участник работ по созданию С-25 полковник запаса Михаил Бородулин вспоминал:

«В апреле пятьдесят первого нам, выпускникам военной академии, предложили заполнить одну анкету. А 6 июня небольшую группу лейтенантов принял начальник реактивного факультета генерал-лейтенант артиллерии Сергей Федорович Ниловский. Только несколько дней спустя мы узнали, что он уже к тому времени был назначен начальником полигона зенитных ракетных войск. Поговорили о том, о сем, а потом Ниловский говорит: завтра быть на Центральном аэродроме. Спросили: куда полетим? Узнаете в самолете, отвечает. Так мы попали в Капустин Яр. Мы занимались подготовкой ракет Лавочкина к пуску.

Стрельба шла интенсивная. Немалое мужество требовалось от летчиков. Они поднимали мишени, выводили их на трассу и катапультировались. Дальше мишени шли на автопилоте. За ними — два истребителя сопровождения. Если ракетчики промахивались, то они добивали мишени… И вот наступило 25 мая 1953 года. Бомбардировщик ТУ-4 на высоте 7 километров уничтожается ракетой с осколочно-фугасной головной частью Е-600. Тот день и считается днем рождения в России нового вида оружия — зенитного ракетного, способного эффективно вести борьбу с самолетами и другими аэродинамическими средствами нападения в любых погодных условиях, днем и ночью» {115}.

До лета 54-го на полигоне в Капустином Яре проводились интенсивные контрольные стрельбы по самолетам ИЛ-28 и ТУ-4 с целью оценить эффективность и определить зоны поражения ЗУР. Потом система была представлена на госиспытания.

С 25 июня 1954-го по 1 апреля 1955 года создатели С-25 осуществили 69 пусков ракеты. 21 апреля экзамен держал штатный армейский полк. Стрельбы прошли успешно. И в мае 1955 года первая отечественная зенитная ракетная система поступила на вооружение Войск ПВО страны.

Зенитные ракетные комплексы С-25 образовали два кольца вокруг Москвы. Система позволяла одновременно обстреливать до 20 целей на высоте от 3 до 25 километров. Каждому полку отводился отдельный сектор, в пределах которого он осуществлял прикрытие объектов. Так Москва была защищена от возможного воздушного нападения.

Но только Москва. Воздушное пространство остальной территории СССР по-прежнему охранялось истребительной авиацией и более совершенными системами зенитной артиллерии. Эти средства могли надежно защищать небо Советского Союза от массированного нападения только поршневых стратегических бомбардировщиков и реактивной авиации первых моделей (В-36), но они не могли бороться со скоростными (1000 км/ч) и высотными (16—17 тыс. м) целями. Кроме того, уязвимым местом советской ПВО были слабо оснащенные радиотехнические войска (радиолокационные станции), особенно в северных районах страны.

Все эти серьезные военные приготовления противостоявших сторон к глобальной ядерной войне были порождены враждебной политикой недавних союзников по антигитлеровской коалиции. Речь Сталина на предвыборном митинге накануне выборов в Верховный Совет СССР 9 февраля 1946 года призывала советский народ к бдительности в отношении замыслов мирового империализма. Фултонская речь У. Черчилля (5 марта 1946 года) объявляла Советский Союз страной, которая опустила «железный занавес» над Европой. Эта речь стала манифестом «холодной войны».

В марте 1947 года была провозглашена так называемая «доктрина Трумэна». В ее основу была положена идея «сдерживания коммунизма». Предусматривалось установить в мире гегемонию США и союзных им западных держав. «Сдерживание коммунизма» мыслилось как борьба против левых сил, которые после войны получили большое влияние в капиталистических странах Европы, как пресечение стремления СССР создать просоветский блок с соседними с ним странами, как развертывание сети американских военных баз в регионах, прилегающих к Советскому Союзу и обеспечение необходимых военно-политических условий для проведения политики «с позиции силы» всеми методами, кроме войны {116}.

В то же время все эти акции государственных деятелей великих держав, недавно победивших общего врага, еще не означали полного разрыва тех союзнических отношений, которые сложились во время 2-й мировой войны. Продолжались контакты и конференции министров иностранных дел стран-победительниц, были подписаны (февраль 1947 года) мирные договоры с Италией, Румынией, Венгрией, Болгарией, Финляндией, велись переговоры по германскому вопросу.

Однако стремление СССР создать на своих границах пояс дружественных государств взамен антисоветского «санитарного кордона», существовавшего до войны, усилить свое влияние в этих странах, ставших в те годы странами «народной демократии» с растущими элементами социализма, воспринималось Западом как «экспансия Советов», а иранский кризис 1945—1946 годов, советские территориальные требования к Турции, усиление борьбы левых сил Греции против американских оккупантов расценивались как попытки Москвы проводить политику так называемой «лоскутной агрессии». Особенно тревожило США растущее влияние СССР в Восточной Европе и авторитет компартий во Франции, Италии, Бельгии и ряде других стран Запада. Поэтому в страны Западной Европы вкладывались наибольшие средства, чтобы сделать их возможно более сильным противовесом Советскому Союзу. Возрождалась мощь западноевропейского капитализма, тесно связанного с американским и зависимого от него. На этой основе воздвигалась новая военно-политическая структура, создавалась мощная военная машина, направленная против Советского Союза.

Однако для всего этого необходимо было создать в Западной Европе достаточно прочную экономическую базу. Ее основу заложил «план Маршалла», выдвинутый государственным секретарем США Дж. Маршаллом в июне 1947 года и принятый для стран Западной Европы в том же месяце на конференции министров иностранных дел Англии, Франции и СССР в Париже. Хотя СССР и участвовал в конференции, но он для себя этот план отверг и не рекомендовал принимать его правительствам стран народной демократии. Но почему?

Во-первых, потому, что страны, согласившиеся принять этот план и американскую помощь по нему, должны были предоставить США полные сведения о состоянии своей экономики, потерях страны в войне, валютных резервах, предполагаемом использовании американских средств. А это означало, что Советский Союз должен был раскрыть все свои секреты, в том числе проекты и ход работ по созданию атомного и ракетного оружия, показать состояние своей экономики и пути ее восстановления, поставить под американский контроль людские и природные ресурсы страны.

Во-вторых, «план Маршалла» был рассчитан на восстановление капиталистической экономики, а в СССР уже в 30-е годы, а особенно во время войны установилась социалистическая экономика, для которой этот план был неприемлем, советское руководство в то время ни при каких обстоятельствах не приняло бы капиталистический путь восстановления народного хозяйства. (Сегодня на опыте последних 15 лет мы убеждаемся, какую цену за поспешные капиталистические реформы платит наш народ.)

Надо сказать, что в 47-м американское руководство с облегчением восприняло отказ советского правительства от «плана Маршалла»: если бы СССР принял его — возникли бы ненужные трудности для правящего класса Америки, уже принявшего курс конфронтации с СССР. С точки зрения американской стратегии (а это было главным для Вашингтона в то время), Европа при политике противостояния СССР обладала рядом преимуществ. Здесь границы капиталистического Запада вплотную подходили к странам народной демократии, имелись «открытые» подступы к СССР на севере и на юге, обеспечивавшие выход стратегических бомбардировщиков к жизненно важным регионам СССР. При этом внимание вашингтонских политиков все больше привлекал центр Европы. В их европейской стратегии главная роль отводилась Западной Германии. Она должна была подняться из развалин и стать основным центром антисоветизма в Европе. Все средства — экономические, военные, идеологические были направлены на то, чтобы как можно скорее вынести фронт противоборства с социализмом в самый центр Европы, сделать его передним краем конфронтации между Востоком и Западом. Была еще одна важная задача, которую США надеялись решить, создавая свои силы передового базирования. «Одна из основных концепций нашей современной стратегии, — писал в 1951 году начальник штаба ВМС США адмирал Шерман, — состоит в том, чтобы вести войну как можно дальше от Соединенных Штатов» {117}. Американские эксперты считали: расстояние, отделяющее Европу, где базировалась основная часть воздушной ядерной армады США, от Американского континента, должно было сохранить стратегическую неуязвимость США.

Вообще, боязнь людских потерь, даже самых минимальных, не оставляла американский истеблишмент еще со времен 2-й мировой войны. И Трумэн, и Маршалл, и особенно Эйзенхауэр, многие другие государственные и военные деятели, занимавшие руководящие посты в те годы, помнили, как реагировало американское общество на потери солдат и офицеров США в сражениях той войны. Вот конкретный пример.

Когда в Арденнской операции (декабрь 1944 года) немцы прорвали западный фронт и американцы понесли крупный, по их представлениям, урон в людях — 77 тысяч человек, в том числе 19 тысяч убитыми, — в США это вызвало шок. Главнокомандующему Д. Эйзенхауэру грозили крупные неприятности. У. Черчилль, видя, что вермахт еще весьма силен и способен не только обороняться, но и наступать, обратился к И. Сталину с известным письмом о том, чтобы ускорить советское наступление на востоке. Цель одна — заставить немцев сосредоточить наибольшее количество сил на советско-германском фронте и тем ослабить западный фронт, сняв угрозу больших потерь.

И действительно, Висло-Одерская операция, начатая раньше запланированного срока на 8 дней, оттянула главные ударные силы вермахта (6-ю танковую армию СС) на восток, что позволило союзникам к концу января восстановить свое положение.

Другой пример. Когда в мае — июне 1945 года между учеными и военными в США шли споры, как устрашить японцев атомной бомбой, ученые предлагали провести демонстрационный взрыв на одном из островов Тихого океана с приглашением представителей разных стран, в том числе Японии. Спор был решен в пользу военных, рвавшихся сбросить бомбу на Японию, и без предупреждения. Важным аргументом командования США стал штурм острова Окинава американскими войсками, где американцы потеряли убитыми 13 тысяч человек, что тоже было болезненно воспринято американским обществом, которого тяготы и жертвы войны коснулись только краем.

Не случайно один из американцев, автор книги «Хорошая война» Стадс Теркель писал: «Почти весь мир во время войны испытал страшные потрясения и ужасы и был почти уничтожен. Мы же вышли из войны, имея в наличии невероятную технику, орудия труда, рабочую силу и деньги. Для большинства американцев война оказалась забавой… Я не говорю о тех несчастных, которые потеряли своих сыновей и дочерей. Однако для всех остальных это было чертовски хорошее время» {118}.

Поэтому, когда в СССР появилась атомная бомба и ее первые носители, страх перед возможным атомным ударом, даже в пределах Аляски и Европы, где находились многочисленные американские войска, охватил американское общество. Поэтому в случае войны и быстрого советского наступления к берегам Ла-Манша и Пиренеям противопоставить этим танковым и авиационным армадам, способным уже нести и атомные заряды, силы сухопутных войск союзников при минимальном участии американских военнослужащих — вот такую задачу всегда решало американское военно-политическое руководство.

Эти взгляды того времени достаточно четко и цинично сформулировал адмирал Коллинз: «Достаточно того, что мы поставляем оружие. Наши сыновья не должны истекать кровью в Европе» {119}. Костяк наземных войск должны были обеспечить европейские страны НАТО. На первых порах предусматривалось сформировать 80—85 дивизий. В дальнейшем страны Западной Европы планировали увеличить свой сухопутный контингент, составляя «основное ядро наличных наземных сил» Северо-Атлантического блока.

Не остались без внимания и другие регионы планеты, имевшие важное геостратегическое значение. Еще в 1947 году США заключили со странами Латинской Америки Межамериканский договор о взаимной помощи, в 1952-м в НАТО были приняты Греция и Турция, в 1954-м заключен Договор об обороне Юго-Восточной Азии (СЕАТО).

В Европе, пугая западноевропейских союзников «коммунистической опасностью» с Востока, опираясь на свою экономическую и военную мощь, и прежде всего на ядерное оружие, правящие круги США сумели навязать НАТО свою стратегию. В сентябре 1950 года на сессии совета Североатлантического пакта в Нью-Йорке была принята так называемая «стратегия выдвинутых вперед рубежей» НАТО в Европе. Основными слагаемыми этой стратегии явились: присутствие войск США в Европе; размещение войск пакта непосредственно на границе между Советским Союзом, странами просоветской ориентации и странами НАТО в Европе; перевооружение Западной Германии, которой отводилась роль главной ударной силы в сухопутной войне, и, наконец, отказ от признания границы по Одеру — Нейсе между Германией и Польшей не в качестве демаркационной линии, а как постоянной границы. В 1952 году совет НАТО объявил о принятии основных принципов военной стратегии блока, которые были изложены в документе «МС-14/1» от 9 декабря {120}.

В Советском Союзе и в дружественных ему государствах «народной демократии» с тревогой наблюдали за военными приготовлениями, происходившими за океаном и к западу от Эльбы. Испытания атомных и водородных бомб, произведенные в эти годы Пентагоном, непрерывное наращивание мощи стратегической бомбардировочной авиации, кольцо военно-воздушных баз, создававшихся вокруг СССР, воинственная риторика, все отчетливее раздававшаяся из-за океана, — все это требовало принятия ответных адекватных мер. СССР вынужден был принять вызов, брошенный правящими кругами США, открыто декларирующих свое стремление к «трансформации общественной системы» в Советском Союзе. Это был не наш выбор. Советский Союз в условиях, сложившихся после 2-й мировой войны, выступал за запрещение и ликвидацию атомного оружия. Это объяснялось тем, что процессы, развивавшиеся в мире, объективно работали в пользу СССР. Распад колониальной системы, полевение масс в капиталистических странах создавали благоприятные условия для политического и идеологического наступления сил социализма. В военном отношении СССР был слабее США, и победа на идеологическом фронте советских взглядов на развитие мира была ему исторически необходима.

В декларации совещания компартий 1947 года говорилось о реальных возможностях предотвращения войны {121}. В 1948 году Сталин, отвечая на письмо кандидата на пост президента США Г. Уоллеса, писал: «Правительство СССР считает, что несмотря на различие экономических систем и идеологий, сосуществование этих систем и мирное урегулирование разногласий между СССР и США не только возможны, но и, безусловно, необходимы в интересах всеобщего мира» {122}.

Конечно, хотя в то время в СССР не использовали такого понятия, как «геополитика», фактически сталинская концепция «лагеря мира», под которой понимался СССР и окружавшие его просоветские государства, носила геополитический характер. Но такими категориями мыслили и Рузвельт, и Трумэн, и Черчилль. Так что Сталин не был исключением. По существу, ялтинско-потсдамская система имела в своей основе деление мира на «сферы интересов» великих держав. И это вполне устраивало советское руководство, поскольку давало время на утверждение своего влияния в Восточной Европе.

А США, в первые послевоенные годы обладавшие монополией на атомную бомбу, прилагали все усилия, чтобы установить западную (под своей эгидой) гегемонию в мире. Любые действия СССР по закреплению кровью завоеванных «сфер интересов» в Восточной Европе воспринимались Вашингтоном в штыки. Соединенные Штаты превознесением своего военного могущества бросали вызов Советскому Союзу, толкали его к гонке вооружений, будучи уверенными в своей победе. Вызов был принят. И хотя мы всегда «играли черными» в жестокой игре военного соперничества с США, отвечая на ходы другой стороны, лихорадка противоборства на долгие годы охватила обе страны, а затем и другие государства, создав обстановку зыбкого, неустойчивого мира, балансирования на грани войны. Конечно, и в американском правительстве имелись люди (особенно из бывшего окружения Ф. Рузвельта), с тревогой относившиеся к возможности опасного кризиса в отношениях между СССР и США. На опасность совершенствования и накопления ядерного оружия указывали и американские ученые, отмечая, что ядерная война будет последней войной. Однако ядерная эйфория брала верх над здравым смыслом.

В этих условиях Советский Союз начал формировать программы атомного, ракетного оружия, реактивной авиации и совершенствования ПВО.

Одновременно СССР развернул мощную пропагандистскую кампанию по запрещению атомного оружия, которого он вначале не имел, а затем отставал в накоплении запаса атомных бомб. И она нашла отклик в мировом сообществе. Во многих странах Запада возросло влияние сил, борющихся за мир, против атомной войны. Так, Стокгольмское воззвание (1950), инициированное Советским Союзом, которое призывало запретить ядерное оружие и признать преступным любое правительство, применившее его первым, подписали 14 миллионов французов, 17 миллионов итальянцев, 1 миллион англичан, 2 миллиона американцев, 3 миллиона японцев {123}. Протесты общественности разных стран на несколько лет затормозили планы США о включении ФРГ в НАТО.

Все это говорило о том, что уже тогда, в первое пятилетие после 2-й мировой войны имелись условия для того, чтобы движение народов мира против гонки вооружений стало решающим фактором политики на международной арене. Эта возможность, к сожалению, не была использована из-за все более нараставшей конфронтации между Западом и Востоком.

Тому были веские причины. Рост оборонного могущества Советского Союза, возрастание его способности предотвратить воздушно-ядерное нападение стран НАТО или нанести сокрушающий ответный удар удерживали от крайних мер американские правящие круги. В августе 1952 года на одном из заседаний Совета национальной безопасности США указывалось: «Нарастающий атомный потенциал СССР и возможное появление термоядерного оружия… существенно изменяет положение США в области обеспечения безопасности и требует тщательного пересмотра существующей политики и программ, ибо делает США весьма уязвимыми» {124}. Уже тогда стало ясно, что воздушно-атомное нападение на СССР неспособно обеспечить разгром Советского Союза в быстротечной войне.

Тем не менее нагнетание военной истерии в США продолжалось, что еще более осложняло отношения между двумя сверхдержавами. В свою очередь, и Советский Союз не смог полностью реализовать тот огромный моральный авторитет, который он приобрел в годы 2-й мировой войны. Неадекватная зачастую реакция на действия или риторику Запада не позволили Советскому Союзу консолидировать прокоммунистические силы на Западе и Востоке для того, чтобы остановить набирающий обороты механизм «холодной войны». Мировым сообществом не была в полной мере осознана опасность глобальной ядерной войны, на грани которой балансировал мир: не сложились еще силы, способные понять и понятно разъяснить всему миру катастрофические последствия ядерной войны для всего земного шара.

Только уроки последующих лет, когда политические кризисы перерастали в вооруженные конфликты, как это было в Корее, в периоды суэцкого, берлинского, карибского кризисов, заставили задуматься правительства и народы о ядерной войне как всеобщей катастрофе и о необходимости решительных мер по ее предотвращению.

Глава III. Корея: проба сил

В начале 50-х годов «холодная война» все более разгоралась. Конфронтация между противостоящими сторонами сложившегося к тому времени биполярного мира нарастала. Гонка вооружений, развернувшаяся между блоком НАТО во главе США, с одной стороны, и СССР с его союзниками — с другой набирала силу. Вспыхивали и гасли конфликты разной степени напряженности. Возникали горячие точки, где схлестывались политико-экономические интересы сторон. Национально-освободительная борьба народов колониальных стран сотрясала планету. В Китае победили народно-освободительные силы, освободились от голландского господства народы Индонезии, в 40—50-х годах шла война сопротивления вьетнамского народа против французских колонизаторов, малайские патриоты боролись против Англии, с американскими империалистами сражался народ Филиппин.

В Вашингтоне и Лондоне не хотели замечать объективного характера национально-освободительного движения — во всем мире видели «руку Москвы». Политика «отбрасывания коммунизма» была возведена в ранг приоритетной политики Запада. Советский Союз всеми действиями и заявлениями показывал, что не боится угроз, поддерживал борьбу народов против агрессии империализма, а также коммунистические партии в капиталистических странах.

Выступая с докладом в честь 32-й годовщины Великой Октябрьской революции, секретарь ЦК Г. М. Маленков заявил, что «не нам, а империалистам и агрессорам надо бояться войны» и «если империалисты развяжут третью мировую войну, то эта война станет могилой уже не для отдельных капиталистических государств, а для всего мирового капитализма» {125}.

Первой открытой схваткой, в которой напрямую участвовали основные страны Запада — США, Англия и другие, а также страны социалистического лагеря — КНР, КНДР и СССР, стала война в Корее, разразившаяся в 1950 году между Северной и Южной Кореей.

Корея в прошлом всегда была единым государством. После русско-японской войны 1904—1905 годов она попала в колониальную зависимость от Японии. Разгром японских войск в 1945-м, в котором участвовали советские и американские войска, привел к освобождению Кореи и — разделению.

Разделение на две оккупационные зоны по 38-й параллели мыслилось тогда как временная мера, необходимая для принятия капитуляции японских войск. Здоровой основой для возрождения Кореи как независимого, демократического и единого государства являлось решение Московского совещания министров иностранных дел СССР, США и Великобритании, состоявшегося в декабре 1945 года. Оно предусматривало формирование общекорейского правительства, которое совместно с союзными державами должно было разработать меры по преодолению последствий длительного колониального господства Японии.

Однако выполнение Московского соглашения, в частности, по восстановлению экономических связей между Северной и Южной Кореей, наталкивалось на трудности. Их в немалой мере создавало присутствие на полуострове советских и американских войск.

В мае 1948 года на территории Южной Кореи под контролем комиссии ООН, созданной по инициативе США, прошли сепаратные выборы. На пост главы государства был избран бывший профессор Вашингтонского университета Ли Сын Ман. Правительство Южной Кореи объявило себя правительством всей страны, с чем, разумеется, не согласились коммунистические силы Севера. Летом 1948 года они организовали выборы в Верховное народное собрание Кореи, которое 9 сентября провозгласило Корейскую Народно-Демократическую Республику (КНДР). Так, на севере страны образовалось просоветское коммунистическое государство. Произошло политическое и юридическое оформление раскола Кореи на два государства, причем правительство каждого из них объявило себя по своей конституции единственно законным и намеревалось распространить свою власть на всю Корею.

1. Север и Юг: кто первый?

В 1948 году по просьбе Верховного народного собрания КНДР с Севера были выведены все советские войска. Американцы вывели свои войска из Южной Кореи лишь летом 1949-го, однако оставили там около 500 советников; военные советники СССР остались и в КНДР.

По мере развития «холодной войны» и противостояния между СССР и США все больше обострялась обстановка и на Корейском полуострове. Вооруженные столкновения на 38-й параллели, по которой проходила граница между КНДР и Республикой Корея, случались все чаще.

Все это имело место на фоне важных политических изменений, происходивших в Дальневосточном регионе. Осенью 1949 года в Китае победила Народная революция, и коммунисты возглавили руководство новым народно-демократическим государством — Китайской Народной Республикой. В феврале 1950-го КНР подписала с СССР договор о дружбе, союзе и взаимопомощи. Союз СССР и КНР и то, что обе коммунистические державы всячески поддерживали народно-демократический режим в КНДР, побуждал руководство Северной Кореи к объединению всей страны военным путем. Но, разумеется, глава КНДР Ким Ир Сен хотел заручиться одобрением своего военного похода на юг со стороны КНР и СССР.

Для Ким Ир Сена особенно важна была поддержка СССР, который, восстановив свое народное хозяйство после 2-й мировой войны, являлся одной из наиболее могущественных военных держав мира. Ким Ир Сен помнил, что 13 октября 1948 года в приветственной телеграмме правительству Северной Кореи по случаю провозглашения КНДР И. В. Сталин ограничился пожеланиями успехов новому правительству «в его деятельности на пути национального возрождения и демократического развития», не углубляясь в проблемы дальнейших отношений двух государств {126}. Поэтому глава правительства КНДР настойчиво добивался от Москвы согласия на визит правительственной делегации КНДР в Советский Союз. Вождю северокорейских коммунистов нужно было выяснить позицию Сталина в отношении своей страны.

В январе 1949-го такое согласие было получено, и 5 марта того же года правительственная делегация КНДР во главе с председателем кабинета министров Ким Ир Сеном и министром иностранных дел Пак Хен Еном прибыла в Москву. В состав делегации входили также посол КНДР в СССР Дю Ен Ха. В переговорах с советской стороны кроме Сталина участвовали министр иностранных дел А. Я. Вышинский и посол СССР в КНДР Т. Ф. Штыков. 5—18 марта между обеими странами велись интенсивные переговоры. В результате было заключено 11 соглашений. Они касались экономического и культурного сотрудничества, оказания технической помощи Северной Корее, расширения кредитования товарооборота и платежей. Были разработаны условия работы советских специалистов в КНДР. Специальными соглашениями предусматривалось временное базирование в порту Сейсин советского военно-морского подразделения и строительство железной дороги из Краскино (СССР) в Хонио (КНДР). В Пхеньяне создавалось советское торговое представительство, устанавливалась воздушная линия между СССР и КНДР. Все соглашения, кроме экономического и культурного, были секретными. СССР согласился поставлять в КНДР оборудование и вооружение, оплаченные золотом и товарами.

С конца 1949 года отношения между двумя корейскими государствами все более обострялись. Оба правительства претендовали на объединение Кореи, каждое под своей эгидой. В октябре 1949-го президент Южной Кореи Ли Сын Ман в беседе с американскими моряками в Инчхоне заявил, что «если нам придется решать эту проблему на поле боя, мы сделаем все, что от нас потребуется» {127}. 30 декабря на пресс-конференции он ужесточил свою позицию, заявив, что «нам следует своими усилиями объединить Южную и Северную Корею» {128}. 1 марта 1950 года, выступая на митинге в Сеуле, Ли Сын Ман провозгласил, что «час объединения Кореи приближается» {129}. Его министр обороны тоже не стеснялся в выражениях 9 февраля того же года он заявил: «Мы находимся в полной готовности к борьбе за восстановление потерянной территории и только ждем приказа» {130}.

США также немало сделали для того, чтобы, как говорил тогда американский посол в Сеуле Дж. Муччо, «приблизить время всеобщего наступления на территорию севернее 38-й параллели». Главный военный советник США в Южной Корее генерал В. Робертс в январе 1950-го, за 5 месяцев до начала войны, на встрече с южнокорейскими министрами заявил, что «нападение начнем мы», но «надо создать предлог для нападения, чтобы оно имело обоснованную причину» {131}.

К северу от 38-й параллели также вынашивались весьма воинственные замыслы, но делалось это с соблюдением секретности, без широковещательных заявлений. Интенсивные поставки вооружения, военной техники, боеприпасов из СССР в Северную Корею продолжались в течение всего 1949 года.

1950 год внес новые нюансы. 19 января в Кремль поступило важное сообщение из Пхеньяна. Советский посол Штыков докладывал:

«Вечером в китайском посольстве в связи с отъездом посла проходил прием. Во время его Ким Ир Сен сказал мне следующее: теперь, когда освобождение Китая завершается, на очереди стоит вопрос освобождения Кореи. Партизаны не решат дела. Я не сплю ночами, думая о воссоединении. Мао сказал, что наступать на Юг не надо. Но если Ли Сын Ман будет наступать, тогда надо переходить в контрнаступление. Но Ли Сын Ман не наступает… Ему, Ким Ир Сену, нужно побывать у Сталина и спросить разрешения на наступление для освобождения Южной Кореи. Мао обещал помощь, и он, Ким Ир Сен, с ним встретится. Ким Ир Сен настаивал на личном докладе Сталину о разрешении наступать на Юг с Севера. Ким Ир Сен был в состоянии некоторого опьянения и вел разговоры в возбужденном состоянии» {132}.

Сталин не спешил с ответом. Обменялся посланиями с Мао Цзэдуном, который считал, что вопрос следует обсудить. Только после этого 30 января из Москвы от Сталина в Пхеньян пошла шифровка: «Сообщение от 19 января 50 года получил. Такое большое дело нуждается в подготовке. Дело надо организовать так, чтобы не было большого риска. Готов принять… {133} »

В Пхеньяне телеграмму расценили как согласие на операцию с условием достижения гарантированного успеха. После еще одной консультации с Пекином Сталин 9 февраля дал согласие на подготовку широкомасштабной операции на Корейском полуострове, одобрив намерение Пхеньяна военным путем объединить родину. Вслед за этим резко возросли поставки из СССР танков, артиллерии, стрелкового вооружения, боеприпасов, медикаментов, нефти. В штабе северокорейской армии с участием советских советников в глубокой тайне велась разработка плана наступательной операции, шло ускоренное формирование нескольких новых корейских соединений.

Но Сталин, дав согласие на поход Ким Ир Сена, все еще колебался. Он опасался вооруженного вмешательства США в конфликт между Севером и Югом Кореи, которое могло привести к непредсказуемым последствиям, а может быть, и к прямой конфронтации двух сверхдержав, что грозило ядерной войной. Поэтому, как он считал, Москва должна была, с одной стороны, заручиться согласием Пекина на поддержку военных действий КНДР по объединению Кореи, а с другой — по возможности остаться в стороне от назревавшего конфликта во избежание риска быть втянутым в войну с США в случае их вмешательства в корейские дела. В Кремле все более склонялись к мысли, что поход Ким Ир Сена на юг может увенчаться успехом, если действовать энергично и быстро. В этом случае северокорейская армия овладеет южной частью Кореи до того, как американцы вмешаются в ход событий {134}.

Позиция американцев, как казалось Москве, позволяла надеяться на то, что Южная Корея — не из числа важнейших американских стратегических приоритетов на Дальнем Востоке. Так, государственный секретарь США Д. Ачесон 12 января 1950 года заявил, что Южная Корея не входит в «оборонный периметр» США в Тихоокеанском регионе. «Моя речь, — вспоминал он впоследствии, — открыла зеленый свет для атаки на Южную Корею» {135}. Безусловно, это заявление Ачесона было учтено лидерами Северной Кореи. Однако не был взят в расчет — а скорее всего, об этом не знали — другой важный документ правительства США. В марте 1950 года Совет национальной безопасности США подготовил директиву — СНБ-68, в которой правительству рекомендовалось жестко сдерживать коммунизм повсюду в мире. В директиве говорилось, что СССР более склонен к вовлечению в «лоскутную агрессию», нежели в тотальную войну, и любая неудача США при оказании отпора такого рода агрессии может привести к «порочному кругу принятия слишком нерешительных и запоздалых мер» и постепенной «потере позиций под силовым нажимом» {136}. США, указывалось в директиве, должны быть готовы противостоять СССР в любой точке мира, не делая различия между «жизненно важными и периферийными интересами» {137}. 30 сентября 1950 года президент США Г. Трумэн утвердил эту директиву, в корне менявшую подход США к защите Южной Кореи.

Но все это выяснилось позднее. А тогда, 8 апреля 1950-го, Ким Ир Сен, Пак Хен Ен и Т. Ф. Штыков тайно прибыли в Москву {138}. Ким Ир Сен убеждал Сталина, что Корею можно быстро объединить путем проведения скоротечной военной кампании и что как только войска КНДР вступят в Южную Корею, там начнется всенародное восстание против режима Ли Сын Мана {139}. Но Сталин все еще колебался. Он решил еще раз проконсультироваться с Мао Цзэдуном, чтобы быть уверенным в китайской поддержке нападения на Южную Корею. 14 мая 1950 года от Сталина была отправлена шифровка, в которой говорилось, что в силу изменившейся международной обстановки в Москве согласны с предложением корейцев приступить к объединению, но при условии, что «вопрос должен быть решен окончательно китайскими и корейскими товарищами совместно, а в случае несогласия китайских товарищей решение вопроса должно быть отложено до нового обсуждения» {140}.

В Пекине быстро согласились с предложением Москвы, подготовка к операции стала вестись форсированными темпами, и уже 30 мая Штыков докладывал в Москву:

«Ким Ир Сен сообщил, что Начальник Генерального штаба закончил разработку принципиального оперативного решения (вместе с советским советником Васильевым) на наступление. Он, Ким Ир Сен, его одобрил. Организационная подготовка заканчивается к 1 июня. Из 10 дивизий 7 готовы для наступательных действий. В июле начнутся дожди. Мне генералы Васильев и Постышев доложили, что тогда потребуется больше времени на сосредоточение. Генштаб предлагает начать в конце июля.

Мое мнение: можно согласиться с этим сроком. Корейцы просят бензин и медикаменты. Прошу срочных указаний.

30 мая 1950 года. Штыков» {141}.

Ответ последовал быстро. Инстанция одобрила предложения посла, пообещав ускорить доставку медикаментов и нефти. Усиленные приготовления северокорейской стороны не остались незамеченными на юге. По обе стороны 38-й параллели сосредотачивались войска. Участились пограничные стычки. Активизировались и американцы. За несколько дней до начала войны в Сеул прибыл бывший тогда советником госдепартамента Джон Ф. Даллес. Он проинспектировал южнокорейские войска в районе 38-й параллели и заявил, что, если им удастся продержаться хотя бы две недели после начала боевых действий, «все пойдет гладко». «Я придаю большое значение той решающей роли, которую ваша страна может сыграть в великой драме, которая сейчас разыграется», — писал Даллес Ли Сын Ману перед отъездом из Сеула {142}.

Тем временем в КНДР заканчивались приготовления к первой широкомасштабной наступательной операции против войск Ли Сын Мана. Но для Сталина очень важно было принять все меры к тому, чтобы не дать США повода обвинить СССР в соучастии в северокорейской агрессии. Он очень не хотел быть уличенным в непосредственном участии СССР в подготовке войны. Об этом свидетельствует ряд документов.

За пять дней до начала войны, 20 июня 1950 года, Штыков прислал Сталину телеграмму: «Ким Ир Сен просил передать: для наступления и десанта нужны корабли. Два корабля прибыли, но экипажи не успели подготовить. Просит десять советских советников использовать на кораблях. Считаю, просьбу удовлетворить надо». Ответ, подписанный А. А. Громыко 22 июня, пришел быстро: «Ваше предложение отклоняется. Это дает повод для вмешательства».

Ободренный поддержкой своих великих соседей — СССР и КНР, Ким Ир Сен отдал приказ о вторжении. С рассветом 25 июня 1950 года войска Корейской Народной Армии (КНА) начали наступление в глубь Республики Корея. Когда северокорейцы развивали наступление на Юг, Ким Ир Сен попросил направить советских советников непосредственно в части, ведущие бои на передовой. Штыков в разговоре с корейским вождем пообещал, что уговорит Москву согласиться. Последовал окрик из Кремля.

«Пхеньян. Совпосол.

Как видно, Вы ведете себя неправильно, так как пообещали корейцам дать советников, а нас не спросили. Вам нужно помнить, что Вы являетесь представителем СССР, а не Кореи.Пусть наши советники пойдут в штаб фронта и в армейские группы в гражданской форме в качестве корреспондентов «Правды» в требуемом количестве. Вы будете лично отвечать перед советским правительством за то, чтобы они не попали в плен» {143}.

Как бы в развитие смысла этой телеграммы советские военные советники при батальонах и полках КНА были отозваны в СССР.

Руководители Советского государства сделали все возможное, чтобы граждане СССР не могли попасть в руки противника, особенно к американцам. Так, в первые дни войны многие советские люди корейского происхождения направили в высшие органы власти заявления с просьбой направить их на помощь «корейским братьям» для защиты исторической родины от «варварского нападения со стороны американских империалистов» {144}. Им в этом было отказано. Советским судам, покинувшим 26 июня китайский порт Дайлянь, было приказано «немедленно вернуться в свою зону обороны» {145}.

Когда 27 июня войска КНДР взяли Сеул и советский главный военный советник генерал Васильев хотел поехать туда, чтобы помочь военному командованию Северной Кореи в управлении войсками, Москва не дала ему разрешения на это. И в дальнейшем делалось все, чтобы не допустить пленения советских военных советников.

Однако с началом войны, несмотря на крупные успехи северокорейских войск, внешнеполитические события развивались не так, как рассчитывали в Пхеньяне. Уже с первых дней войны произошла интернационализация конфликта в результате активного вмешательства в него США. Американская авиация и флот действовали с первого дня войны, но применялись для эвакуации американских и южнокорейских граждан из прифронтовых районов. Однако после падения Сеула на Корейском полуострове высадились сухопутные войска США. Американские ВВС и ВМС также развернули активные боевые действия против войск КНДР.

Для того чтобы американское участие в войне не было истолковано мировым сообществом как вмешательство во внутренние дела Кореи, политическое руководство США позаботилось о том, чтобы придать действиям своих войск законный характер с точки зрения международного права. 7 июля 1950 года состоялось заседание Совета Безопасности (СБ) ООН, на котором обсуждался корейский вопрос. СССР бойкотировал тогда его работу в знак протеста против незаконного присутствия гоминьдановца в качестве представителя Китая. Этим не замедлили воспользоваться США, которые поставили на голосование вопрос о превращении американских оккупационных войск в Корее в «войска ООН». Эту акцию можно было бы предотвратить, воспользовавшись правом вето, однако советский представитель при ООН Я. А. Малик по указанию Москвы покинул заседание СБ ООН, что явилось крупным просчетом сталинской дипломатии. Помимо США «в поход против коммунизма» было вовлечено еще 15 государств, хотя американские войска конечно же составляли основу интервенционистского корпуса {146}.

Войну в Корее можно разделить на 4 этапа.

Первый: 25 июня — 15 сентября 1950 года — наступление и общее наступление КНА от рубежа 38-й переллели до реки Нактонган.

Второй: 16 сентября — 24 октября 1950 года — контрнаступление американских и южнокорейских войск и вынужденный отход КНА с рубежа реки Нактонган в северные районы.

Третий: 25 октября 1950 года — 9 июля 1951 года — контрнаступление и общее наступление КНА и китайских народных добровольцев (КНД), освобождение территории КНДР и части Южной Кореи.

Четвертый: 10 июля 1951 года — 27 июля 1953 года — противостояние сторон на рубеже 38-й пареллели.