— Давайте, молодежь, в квартиру проходите! — сделала Маша приглашающий жест. — Там разберемся.

— Маша, — уже в квартире спросила Инга, — а как вас по-отчеству?

— Для нее что по-отчеству, что по-матушке — одинаково!

Девушка недоуменно глянула на него.

— Нашей Марии нравится западный стиль общения. Можно называть Машей, но на «вы».

— Обращение «Мария Николаевна» мне в детском саду опротивело, — пояснила молодая женщина, широко улыбаясь. — «Николаевна» — слишком по-колхозному. Я ведь не бригадир в полеводческом летучем отряде номер три по скоростной уборке моркови...

— Еще Маша не любит, когда к ней обращаются по половому признаку, — сообщил Каманин-младший.

— Это как? — не поняла Инга.

— А вот так, — фыркнула Маша и внезапно протянула гнусавым голосом завсегдатая гастрономов: — Девушка!!! — от неожиданности Инга подскочила.

— Ну вы даете!

— Это не я, — еще раз фыркнула Маша, — у Чехова в пьесе «Медведь» Смирнов тоже похоже вопил.

— Человек!!! — басом проревел Ростик. Подскочили обе.

— Шаляпин недорезанный, — сказала Маша, держа ладонь у сердца, — хорошо, хоть девочки в школе, а не то...

Парень засмеялся и, взяв Ингу за руку, повел ее по широкому коридору, по дороге продолжая гудеть шаляпинским басом известную песню Преснякова из фильма «Фантазии Веснухина».

Спит придорожная трава...

— Очень похоже! — ядовито прокомментировала девушка, когда прозвучали последние слова о мальчике, выпившем молочка и неизвестно отчего забредившего островами. — Вовку Преснякова наверняка бы хватил кондратий. А это все ваши книги?

Весь десятиметровый коридор справа и слева занимали высокие стеллажи, сплошь заполненные книгами. Слева в углу сиротливо притаилась алюминиевая стремянка с деревянными лакированными ступеньками.

— Есть версии, что не наши? — тут же спросил парень. — Вот этот «Ремарк», кажется, соседский... — Ростик указал на экземпляр «Триумфальной арки» в шикарном кожаном переплете. — Отличная, между прочим, глянцевая бумага!

Девушка внезапно обернулась к нему.

— Ты опять? — укоризненно спросила она. — Ты ведь обещал.

— Когда это? — искренне удивился он, но, увидев, что Инга расстроена, поправился: — Ну-ну! — утешительно произнес парень. — Не забывай, что мне всего лишь пятнадцать лет. Завтра исполнится.

— Да ну? — хмыкнула Инга. — Иногда мне кажется, что ты на десяток лет старше нашего Кириллова.

Профессор Переплут внутри Ростислава прикусил себе язык мощными челюстями бульдога. Все-таки нужно поосторожнее с этой девицей. Не у всякого пятнадцатилетнего пацана хватка Дика Сэнда[4]. Он улыбнулся и прошамкал:

— О да, прелестное дитя! На самом деле мне через два года — ровно сотня.

— Вы хорошо сохранились, — промурлыкала Инга, — молоды до неприличия! Не расскажете мне как-нибудь о тысяча девятьсот семнадцатом?

Ростислав жестом пригласил Ингу войти в его комнату — помещение квадратов двадцать, веселившее глаз чешскими фотообоями с изображением водопада Анхель.

— Как все-таки насчет семнадцатого года? — спросила она, с интересом озираясь вокруг.

У широкого окна располагалась видеодвойка G-50 от фирмы «Panasonic»: телевизор на двадцать девять дюймов и мультисистемный видеомагнитофон. Рядом у стены стоял аквариум литров на триста, в котором меланхолично плавали два вида рыб: одни с выпученными, словно от запора, глазами и другие — пышнохвостые, отсвечивающие яркой желтизной.

— Чего это они такие глазастые? — удивилась девушка.

— Это телескопы, а другие — вуалехвосты, — терпеливо принялся объяснять парень.

— А золотых рыбок нет? — задала она очередной вопрос.

Ростислав фыркнул.

— Обе эти разновидности не что иное, как так называемые золотые рыбки. Желаний только они выполнять не могут. Хотя ухой я им не грозился. Сейчас вот помещу в аквариум кипятильник, посмотрю, как они запоют!

— Не нужно! — воскликнула Инга. — Живодер! Ты мне, кстати, так и не рассказал про семнадцатый год!

Каманин выпятил вперед подбородок и загнусавил, отчаянно шамкая:

— О, это было страшное время! В разгаре Первая мировая война, Миколка-паровоз Второй подписывает 2 марта в Пскове отречение от престола, прямо в личном вагоне. Великий князь Михаил отпихивается от чересчур тяжелой короны руками и ногами. Со 2 марта по 25 октября сменяется четыре состава Временного правительства. Летом в районе железнодорожной станции Разлив в стогу сена скрываются товарищи Ленин и Зиновьев (они же Ульянов и Радомысльский). В сентябре выходит из тюрьмы на свободу знаменитый бунтарь и нигилист Лейба Бронштейн; весь сентябрь и начало октября он активно поднимает массы на борьбу и фактически становится главарем Октябрьского переворота.

— Погоди-погоди! — перебила его Инга. — Ни о каком таком Лейбе Бронштейне я не слышала! Что за неизвестная фигура?

— Ну как же! — добродушно засмеялся Ростик. — Лейба Бронштейн — он же Лев Давидович Троцкий, замоченный в сороковом году товарищем Меркадером. В Мексике. Естественно, по приказу товарища Джугашвили. Естественно, семнадцатый год заканчивается бегством всех более или менее умных людей за кордон. Вот и вся история.

Инга подошла к аквариуму, щелкнула пальцем по плексигласу, посмотрела на реакцию рыбок.

— Ты по жизни пессимист или от нехватки материнской любви? ...Ой, извини, кажется, я что-то не то ляпнула.

— Ничего, — махнул рукой Каманин, — мать здесь ни причем. Ты про Карлсона читала?

— Читала, — ответила она, — хотя не совсем понятно, причем здесь этот летающий гой.

— Сам-то он ни при чем. Просто по ходу чтения выясняешь, что у простой шведской семьи Свантесонов была квартира в пять комнат, помимо столовой и гостиной. Куфня, естественно, не в счет. И жили они в четырехэтажном доме, где был лифт. Ты видела когда-нибудь в хрущевке лифт? Или столовую в пятикомнатной квартире для обычной советской семьи? Не смотри так по сторонам! Мой батька принадлежит к элите общества вполне заслуженно! Иначе при соответствующем «ай-кью» он бы ютился в свинарнике для молодых специалистов.

— Ну ты и разошелся! — сказала девушка. — Я тоже читала Линдгрен, но на подобные мелочи внимания не обращала...

— Ничего себе, «мелочи»! — голосом великим возопил Ростислав. — Жизнь наша — цепь, а мелочи в ней — звенья!

— Нельзя звену не придавать значенья! — подтвердила Инга. — У меня папа был в Чехословакии. Там, говорит, по сравнению с нами, рай.

— Чем ближе к Западу, тем полоса отчуждения богаче, — подвел итог Каманин. — Итак, мадемуазель, видик будем смотреть? Денни де Вито и Арни Шварц — бесподобная парочка!

Свет настольной лампы освещал правую половину лица Инги Самохиной и делал ее еще прекраснее, чем днем. Популярно объясняя девушке начала тензорного исчисления, Ростислав невольно обратил внимание на игру света и тени, Однако молодые гормоны глушились без проблем — беспокойств по поводу своей несдержанности парень не испытывал.

— В тензорном исчислении изучаются величины особого рода — тензоры, которые описываются в каждой системе координат несколькими числами, причем закон преобразования этих чисел при переходе от одной системы координат к другой более сложен, чем у векторов, — терпеливо продолжал он, подавляя дурные мысли, — соответственно, тензор инерции — это своего рода матрица, которую...

— Все! — подняла руки вверх Инга. — Охотно верю, что ты можешь трепаться об этом целый вечер, но уже скоро восемь. Пора маленькой девочке и честь знать. Мне векторы укажут путь-дорогу...

— В «пятерку» или в синагогу! — подхватил Ростик. — Ты забыла, что мы еще пиццы не отведали?

Глава 9. Земля. 1992.

Иннокентий

— Добрый вечер! — поздоровался Кеша с публикой, заседавшей в актовом зале университета. — Мы благодарим вас за то, что не поленились прийти на презентацию нашего первого альбома «Мелодия разбитых сердец». Двенадцать песен о любви, верности, измене и ненависти — первая наша попытка заявить о себе на этом капустнике. Наша группа имеет название «Торнадо», и я сейчас назову вам ее состав. Итак: Виталий Васильев — бас-гитара!

Виталик зарядил пятнадцатисекундную вариацию из Вагнера, на что публика отреагировала весьма тепло.

— Игорь Сикорский — соло!

Гарик бодро повторил потуги Виталика двумя октавами выше, за что был обласкан аплодисментами.

— Андрей Стешинский — ударные!

Андрюха застучал свой любимый белогвардейский марш, под который к соседнему микрофону подошел Виталик и произнес в него:

— И Иннокентий Симонов — ритм-гитара и вокал!

Кеша развел руками, мол «прошу любить и жаловать», а затем врезал по струнам.

В пространстве без теней и светаЛетели две кометы.Одна была из чистого золота,Другая — облаком пепла.Летая меж звездных улиц,Они однажды столкнулись,Хоть обе уж были немолодыИ видели небо и пекло.

Программа, на удивление, шла хорошо. Не зря они тусуются вместе пятый год. Порван вместе не один километр струн, разбит вдребезги не один барабан и выжрано не менее железнодорожной цистерны пива — можно часок отыграть без накладок. Время летело незаметно, и вот уже Кеша заводит последний куплет финальной песни.

И опять во сне я вижуРеки, полные дерьма.Как себя я ненавижу,И за мной спешит чума.Как себя я ненавижу,И опять схожу с ума.

Благодарная аудитория возмущенно заревела, когда парни попытались уйти со сцены, и им пришлось на «бис» исполнять кавер-версию «Accept» «Cold winter dreams». Только после этого соизволили отпустить. Кешка чувствовал себя ужасно: ноги ослабли от постоянного нервного напряжения; в голове все плыло. Он автоматически кивал на поздравления друзей и знакомых, почти не чувствовал одобрительных хлопков по спине и облегченно вздохнул, когда кто-то сунул ему в руку едва початую бутылку пива.

— Старик! — возбужденно закричал, оказавшись рядом с ним Виталик. — Вот это я понимаю, концерт! Андрюха едва не обкончался за ударными! Кстати, Оксана просила передать тебе записку... Извини, я забыл...

Выхватив у приятеля клочок бумаги, сложенный вчетверо, Симонов быстро развернул его и впился глазами в текст. «Прощай, мой толстый друг. Грузи апельсины бочками кому-нибудь другому. Успехов с „Торнадо“. Бывшая „твоя“, Ксюха».

Перед глазами поплыл розовый туман. Сколько уже можно! Нет! Нужно найти в себе силы раз и навсегда отказаться от женщин с их непредсказуемостью и поразительной способностью вонзать в спину нож в самое «подходящее» время! Иннокентий поднял глаза. Перед ним по-прежнему стоял Виталик.

— Спасибо, что перед выступлением не вручил мне это. Концерт был бы сорван.

Он допил пиво, а затем подошел к столу, налил себе фужер водки и выпил, совершенно не почувствовав вкуса. Машинально пожал протянутую руку и, сообразив, что с ним знакомятся, буркнул:

— Очень приятно! Извиняюсь, у меня сегодня не самое лучшее настроение...

— Это заметно невооруженным глазом! — раздался сверху рокочущий голос. Иннокентий поднял голову — над ним возвышался Ростислав Каманин. Личность известная как в университете, так и за его пределами.

Сын заместителя ректора, светлая голова и мастер спорта по самбо, несмотря на неполные девятнадцать лет. Рядом хлопала глазами его подружка Инга Самохина — «мисс БГУ-1992» — эксцентричная особа с замашками Мата Хари. Злые языки поговаривали, что она переспала с половиной физфака, но лично Кеша не знал никого, кто бы мог похвастать такого рода «знакомством» с «мисс БГУ».

— Предлагаю где-нибудь посидеть и отметить день рождения нового светила на небосклоне альтернативной музыки! — провозгласила Инга. — Вы не против?

Иннокентий неопределенно пожал плечами. Чем надираться одному в пустой квартире, можно сделать это чуть более цивилизованно.

— Поскольку завтра выходной, то можно затариться в магазине и рвануть к нам на дачу. — Ростислав глянул на часы. — Пива купим в «комке», а пару пузырей водяры мне обещали в «Столичном». Без талонов, ибо мы свои уже использовали.

— Водка же в любом ларьке продается! — хмыкнул Кеша. —Эка невидаль!

Каманин предостерегающе поднял палец.

— Молод я еще, чтобы самопальную водку жрать. Кто знает, из чего ее гонят, может, из гуталина. Мне мои внутренности еще дороги, чтобы их жечь всяким горлодером.

Кеша Симонов поднял руки.

— Сдаюсь. Только не совсем понял: мы что, только втроем будем? А ребята? Виталя!

Васильев, услышав свой позывной, тотчас подрулил к приятелю.

— Какие проблемы? — В руках он держал граненый стакан, налитый едва ли не до самого верха.

— Ноу проблем! Меня вот Ростислав приглашает прокатиться на его дачу... Вы не против?

— Да ради бога! Ваши морды меня так достали за последнюю неделю, что я тотчас иду домой, а завтра утром с отцом отправляемся денька на три порыбачить. А Игореха с Андреем на Нарочь вроде собирались, так что у тебя карт-бланш.

— Вот так! — развел руками Кеша. — Коли меня все бросили, то ничего не остается, как принять ваше предложение. Ладно, Виталя, семь футов тебе под килем и якорь в задницу! Угостишь в понедельник лососем. Когда идем, Ростислав?

Каманин взглянул на часы и забренчал в кармане ключами.

— А сейчас и отправимся. Инга, ты как?

— Я «за». Дашь порулить по бетонке?

Ростик вздохнул. Ну не воспринимал он за рулем женщин! Со времен, когда человеком был изобретен руль, который после стали именовать штурвалом, к нему фемин подпускали весьма неохотно. Профессор Переплут подозревал, что руль постепенно стал неким символом вождя, лаэрда.

Фактически за все существование Российской Империи к ее штурвалу женщины допускались лишь четырежды: Марта Скавронская (1725—1727), Анна Ивановна (1730—1740), Елизавета Петровна (1741—1762) и София Августа Фредерика (1762—1796). Первая и последняя назвались Екатеринами, соответственно «Первой» и «Второй», ибо были не самых славянских кровей. Из всех четырех достойно правили только две последние, а две первые — проводили время в балах и прочих кутежах. Анна Ивановна обожала быть свахой, и венцом ее карьеры стала свадьба в ледяном дворце, вознеся славу дочери дистрофика Ивана V до уровня Герострата.

В общей сложности дочери Евы правили Россией шестьдесят семь лет. Целая жизнь для отдельно взятого человека. Кстати, была еще Софья Алексеевна, которая надзирала за братцами Иваном и Петром с 1682 по 1689 год, но оставим ее до лучших времен.

Кто-то правил сам, кто-то с заднего сиденья, за кого-то правили Меньшиков, Бирон и компания.

— О чем задумался? — дернула его за рукав Инга. — Порулить дашь?

— Ладно! — махнул рукой Ростислав. — Подержись полчасика за баранку. Но если что, помни: одна аварийная ситуация — я сажусь за руль.

«Мерседес-450», люкс-модель 1978 года цвета «мокрый асфальт», дожидался их на стоянке перед университетом. Внутри автомобиль был отделан красным деревом, а на обшивку сидений боши-живодеры использовали около сотни шиншилл.

— Ого! — совершенно потрясенно воскликнул Кеша, ныряя на заднее сиденье. — Если я когда-нибудь совершу глупость и женюсь, то хотел бы, чтобы моя первая брачная ночь прошла на этом сиденье!

— Заметано! — флегматично кивнул Каманин. — Ну а зимой можно включить кондиционер. Все условия!

— А почему «глупость»? — спросила Инга, усаживаясь на водительское место. — Вечно вы, мужики, плачетесь по поводу женитьбы. Тебе, кстати, с твоей комплекцией здесь тесновато будет. Ты худеть не пробовал?

— Пробовал. Невкусно.

— Ну, если с этой позиции... Ростик, будь так добр, протри лобовик! Вот Ростику тоже тесно, но из-за роста. Хе-хе. Каламбур получился! Тесно даже в этой немецкой тачке. Хотя, я помню, лет пять назад он грезил о «Харлее».