О вы, чей разум прозорлив и ясен,душа чиста, желания скромны,и грудь тверда, и пыл в ней неугасен,достигнуть жаждущие той страны,в которой средоточие желанийи вне которой – цели не важны,послушайтесь моих увещеванийи приобщитесь к истине одной,достойной неустанных познавании.Кибела то открыла предо мной,что заслоняют ложные личиныот слабых взоров мудрости земной;но ум в божественные те глубиныпроникнет, если верой утверждени не взыскует видимой причины.И в них я пребываю испокони то, во что я верю без зазренья,воочью созерцаю без препон.Я знаю, что двоичность появленьяи низких и высоких дел земныхявлялась целью божьего творенья,я верую, что предваряло ихединосущно и треипостасноиное благо в вечностях иных,и что дитя – природе несогласно —во чрево девственное снизошло, —и племя Прометея неподвластноПлутону стало, победивши зло;и таково на свет дитя явилось,что девственности вред не нанесло,и в Иордане в свой черед крестилось,принявши омовенье от того,к кому всех боле сердцем обратилось,явив начало таинства сего,в котором, возрождаясь, мы смываемгрех первородный предка своего;и крестник сей был мучим и терзаеми смерть на древе тяжком восприялза нас, и мы о том не забываем.Я верю, что из мертвых он восстал,Дит посрамил[228] – и в небо возвратитьсяк отцу решил в венце земных похвал,о том рекли и лев, и вол, и птица,и тот[229], кем благовещена засимбез кривословья каждая страница,и много прочих сообразно имповествовали о Его державеи кистью верной, и пером благим.Я верую – вернется Он во славе,и мы ему предстанем все, дабыто получить, что присудить он вправе;пророки – небу вознося мольбы, —Святого Духа силой вдохновенны,предуказали ход его судьбы,и Дух, Отцу и Сыну равноценный,равно от них обоих исходя,сияет вечный, вечно совершенный.Я верю – церковь, верных ей ведя,их непременно выведет из мрака,и вне ее нет правого вождя,я подтверждаю также святость брака,и – что причастье грешников целит,а исповедь им помогает всяко,и – что Церера с Бахусом[230] таитвысокий смысл причастия святого,и этот смысл от слабых глаз сокрыт;и быть достойным таинства такогообязан совершающий его,и звания он должен быть благого.Так в проповедях звучных ничегоне утаила от меня Кибела,уча меня для блага моего.И если б знали суть господня делаи Аристотель и ученики,притом чтоб вера в их душе созрела, —кому-кому, а им весьма легкипути бы оказались в царство света,коль в знанье прочем были высоки.Как Моисей для божьего обетаприверженцев от мира отвратил,дабы не знали ложного завета, —вот так и я, поверив в бога сил,устремлена душой к его пределам,храня в груди неистощимый пыл,и полагаю это главным делом,и прославляю господа везде,горда и польщена таким уделом,и, следуя ведущей мир звезде,[231]душой благой, уверенной и яснойя счастья не смогу найти нигде,как только в нем, и чистой и прекраснойему я вверю душу, – тем скорейс Кибелой повстречаюсь сладкогласной,всевечно в небесах ликуя с ней.

ХL

Покуда нимфы рассказывали, Лия молча внимала. Теперь наступил ее черед, и, любуясь ею, Амето справедливо хвалил ее повесть; но о том, что будет дальше, боялся и думать, каждый миг со страхом в груди, ожидая, услышать: «Пойдемте». Зной уже спал, и все дамы, раздумывая, что делать дальше, выжидательно смотрели на Лию, распорядится она продолжать или скажет, что время прощаться. Но тут их взгляды были привлечены другим: по небу, поднявшись, должно быть, с ближнего берега, летело семь белоснежных лебедей и столько же журавлей[232]; с великим шумом, застилая крыльями небо, они вдруг остановили полет. Вглядевшись, нимфы и Амето увидели, что птицы разделились на две стаи и жестоко бьются, сшибаясь грудью, клювами и когтистыми лапами; воздух казался полон перьев, как хлопьев снега в ту пору, когда Аполлон входит в созвездие Юпитеровой кормилицы; но после долгой битвы побежденные журавли улетели. Амето зрением не умел еще постигать божественный замысел и, удивленный, гадал, что знаменует собой эта битва, любопытствуя, куда повернут победившие лебеди; но вдруг неведомый свет излился с неба. И как пред израильским народом в пустыне, так пред ними вслед за дивным мерцанием опустился столп света, за которым остался след, видом точь-в-точь как дочь Фавманта[233]. Едва столп опустился, как Амето отвел взгляд от семи лебедей, не в силах вынести блеска, подобно Фаэтону, когда тот, явившись впервые пред очи отца, оглушенный и чуть не ослепший от грома и блеска, перепугался и прянул назад; что означал этот слепящий столп света, Амето был не в силах уразуметь. Но недолго он ждал, ибо его ушей вдруг достиг нежный голос, промолвивший:

XLI

Я – свет небес, единый и тройчатный.я семь начало и конец всему,и все постиг мой разум необъятный.Я – истина и благо; посемуза мною поспешающий избудети путь печальный, и стези во тьму,и к ангельским урочищам прибудет,где, вечные сокровища храня,я их тому отдам, кто стоек будет.Кто обо мне речет и для меня,стремясь умом и сердцем к высшей цели,презрев мирской соблазн и злобу дня,которые от века власть имели над душами,того я в свой черед в моейочищу пламенной купели.Живите с миром, и пускай цвететнадежда в вашем благородном круге,не грозен многозвучный мой приходи свет высокий в темной сей округе.

XLII

Ободренный речью, Амето постиг, что Венера не та богиня, которую глупцы призывают в разнузданном любострастии, а та, что одаряет смертных истинной, праведной и святой любовью. И нимфы показались ему еще прекрасней, чем прежде, их проясненные лики обращены были к свету и озарялись им так, что порой он опасался, как бы они не воспламенились, особенно Агапея и его Лия. Но радость на их лицах прогнала от него спасенья, и, напрягая взор, он вместе с ними силился проникнуть зреньем столп света. Но как ни трудно ему было, все же, подобно тому как в пламени вдруг удается различить горящие уголья, так он увидел наконец светящееся тело, затмевающее разлитый кругом блеск. Как раскаленное железо, выхваченное из горнила, оно рассыпало вокруг себя множество искр, и от них вся окрестность сияла светом. Но сам божественный образ ее и очи он так и не мог разглядеть; и вдруг, покуда он напрягал зренье, богиня возговорила:

ХLIII

О сестры драгоценные, вестимынемногим в царствие мое врата,чтоб их достичь – крыла необходимы.Усердность ваша явственна, чиста,добра, свята, пряма, полна привета,похвальна, добродетельна, проста,от слепоты уберегла Амето,и созерцать обрел способность онмои красоты – средоточье света;и для того был в тайны посвящен,чтобы друзьям с пристрастьем и стараньемсмог описать столь сладостный полон.Глядите ж на него – ведь он желаньемпостичь меня воспламенен стократ,но не умеет совладать с пыланьем,земною дрожью будучи объят.

ХLIV

Едва смолкли божественные слова, нимфы поднялись и подбежали к Амето; он же, ошеломленный явленьем Венеры, и не почувствовал, как его схватила за руку Лия; в тот же миг она совлекла с него убогое платье и окунула в прозрачный источник, в котором он весь омылся. А когда скверна сошла с него, Лия чистым передала его в рули Агапеи, и та вернула его на место, где он стоял пред очами богини; там Мопса краем одежды отерла ему глаза и сняла с них пелену, скрывавшую Венеру от его зренья. А Эмилия радостно и заботливо доброй рукой обратила его взгляд к лику богини; тотчас Акримония наделила силой проясненное зрение; Адиона набросила сверху драгоценные покровы; Агапея дохнула ему в уста и зажгла неизведанной силы огонь. Убранный, прекрасный, сияющий ясным светом, он радостно обратил взор к священному лику и, дивясь несказанной его красоте, испытал то, что ахейцы при виде волопаса, обернувшегося Язоном[234]. Созерцая богиню, он говорил про себя: «О богиня Пегасова[235], о высокие Музы, укрепите мой слабый ум, изощрите меня в лицезренье богини так, чтоб я мог выразить словами эту божественную красоту, если смертному языку дано об этом поведать, хоть и боюсь я, что напрасно тщусь удержать в душе зримый образ».

Долго взирал он на богиню, и чем дольше вглядывался в ее облик, прекраснее которого не видел, тем более прозревал; но какой срок отпущен ему для блаженства, он не ведал, хотя желал бы, чтобы оно длилось вечность, и потому взмолился:

– О священное божество, единый свет небес и земли, если ты доступно мольбам, взгляни на меня и ради твоего святого и невыразимого тройственного имени не откажи мне в помощи: бессмертной рукой даруй то, о чем я молю. Вот пред тобой душа, которая великодушно с горних высот сведена тобой в эту бренную оболочку, откуда она пламенно желает к тебе вернуться; до этого самого дня, памятного навеки, душа моя вся пылала огнем, превыше всего радуя и услаждая Лию, а сегодня, предвестьем сего благого мгновенья, семь раз душа моя была охвачена пламенем так, как вяз охвачен цепким плющом. Но это пламя не сушит жизненных соков и не лишает силы, поэтому я не чувствую боли и не хотел бы его погасить водой; напротив, оно нудит меня раствориться в тебе и быть вечно с тобой. Дай же мне силу выдержать это пламя; пусть любовь моя станет неотделимой от меня и долговечной, пусть пощадят ее судьба и небо, и пусть их лики всегда предстают мне такими, какими они сегодня меня пленили, чтобы я, угождая прекрасным, мог в остаток дней моих помечать каждый белым камешком[236]; а когда Атропос, по общему закону, отторгнет меня от них, пусть моей душе беспрепятственно будет указан путь в горние выси, откуда она сошла, дабы за все тяготы я удостоился чаемой награды в твоих вышних владеньях.

А когда смолк, в ответ услышал такую речь: – Веруй в нас – и познаешь благо, и да исполнятся твои упованья. – И с этими словами богиня исчезла в небе, и сиянье померкло. А блистающий новым убранством Амето, обретя признание покоривших его красавиц, увидел себя сидящим в их кругу и, принимая от них почести, гордился собой. Только богиня пропала, как все, радостно окружив Амето, ангельскими голосами запели:

ХLV

О ты, душа счастливая, благая,средь сущих и рожденных в добрый часблаженней ты, чем всякая другая;и здесь ты видишь каждую из нас,стократ затмившую красой прекраснойвсех в мире проживающих сейчас;так в небесах сверкающей и яснойзвезда любая мнится в дни весны,с Титаном схожа[237] чистотой алмазной.В дин первые мы были рожденылюбовью той божественного лона,чьи силы высочайших благ полны;мы призваны затем, чтоб без уронадоставить благо это в мир слепой,не знающий порядка и закона.И каждая, воспламенясь тобой,душою влюблена в твои услады(а Цитерея – светоч для любой),И ты нас не лишай своей награды,и мысли добронравные нам внуши,и разума открой благие клады,и скольким же возлюбленным – реши —мы дать могли б любви взаимной сладость,сумей они коснуться струн души;в груди своей ты ликов наших младостьзапечатлей и ощути до днаих вечную пленительность и радость;и в них ты силу обретешь сполнаперебороть любовные напасти,и твердость будет в том тебе дана.И той любовью – коль постыдной страстине покоришься – вечно будешь пьян,с годами множа меру пылкой сласти,тебя минует всяческий обман(житейской суеты обременитель),тебе же уготовивший капкан.Однако нам пора в свою обитель,вот-вот сюда придет ночная тень;но мы вернемся, если вседержительопять вернет на землю божий день;и лицезреть тебе позволим сновасебя – очам желанную мишень.Хоть мы под сень уйдем ночного крова,однако же не разлучим сердец —и в том союза нашего основа;и ты дождись, когда мы наконец,к тебе благоволя, тебя доставимтуда, где всякой радости венец,где будешь ты пред божьим ликом славим.

ХLVI

Украшенный, Амето с радостной душой слушал пение нимф и постигал куда больше, чем прежде, слухом внимая пению, а сердцем погрузившись в отрадные мысли. Он сравнивал свою прежнюю простую жизнь с нынешней и со смехом вспоминал, каким был; как праздно растрачивал время в охоте среди дриад и фавнов, как испугался собак, потом посмеялся над пылким своим желанием узнать, что такое хвалимая всеми любовь; и ясным умом проник в истинный смысл той первой песни, что услыхал от Лии. Ощутил, какая великая польза сердцу в тех пастушеских песнях, которые прежде только тешили его слух. По-иному он увидел и нимф, которые прежде радовали ему зренье больше, чем душу, а теперь душу больше, чем зренье; понял, какие храмы и каких богинь они воспевали и о чем были их речи; а припомнив все это, немало устыдился сладостных мыслей, обуревавших его, покуда текла их повесть; он понял и какими были те юноши, которых они любили, и какими стали благодаря любви. Только теперь он должным образом разглядел одежды и нравы нимф. Но больше всего возрадовало его то, что они открыли ему на все это глаза и позволили увидеть святую богиню, узнать Лию и в новом убранстве обрести способность любить стольких прекрасных и стать достойным их любви: из дикого зверя они обратили его в человека. От всех этих мыслей он почувствовал столь несравненную радость, что, любуясь то одной, то другой нимфой, едва они кончили песнь, сам запел:

XLVII

О триединый свет единосущный,земли и неба разум и оплот,дарящий нам любовь и хлеб насущный,дающий звездам сообразный ход,а государю их – круговращенье:заход к ночи, а поутру восход,горячее прими благодаренье, —тебя и милых нимф боготворюи посвящаю вам души горенье.Я пылко так за то благодарю,что ты пришел, не погнушавшись мною,и я тебя, непосвященный, зрю,что, пренебрегши мерзостью земною,явил мне волю в надлежащий срок,грозящую мирскому злу войною;пускай туман мне душу заволок,пускай сиял ты в дальнем эмпирее,но Мопса прорекла мне твой урок.Эмилия затем, чтоб я быстреепришел в святому лику твоему,держала речь, подъемля меч Астреи.И много помогла еще томута, что хвалила доблести Помоны,и я к прозренью ближе потому;затем преподала твои законымне Акримония, и я обрел,тебя познав, мирской тщете заслоны.И Агапеи пламенный глаголменя сподобил огненного света,и я узрел, пылая, твой престол.А та, что всех прелестнее – Фьяметта —велела мне, тобой вдохновлена,во всех делах в тебе искать совета.Со мною схожа, ласкова, ясна,мне Лия указала смысл подспудный —и я в него уверовал сполна.И ты, всевиденьем и силой чудный,направь мой ум с собою заодно,чтоб среди лучших был я к вехе судной;да будет навсегда утвержденов моей душе твое святое имя,и пусть в веках прославится оно.Такая ж слава да пребудет с ними,которых за любовь и добротупревознесу я песнями своими.И коль необходимым я сочтупотомкам песни жаркие оставитьи юных нимф прославить красоту,ты сделай так, чтоб злоба строк ославитьне смела бы, не переврал бы лжеци чтоб невежда не дерзнул исправить(переплети их в шелк или багрец,дабы – красиво скатанные в свитки —в чужой стране их не разъял глупец),не дай в них женкам завернуть пожитки,которые на грош приобретут,полученный за проданные нитки,пусть на припарки их не раздерутцелители, не знающие дела,не тем здоровье хворому вернут,не допусти, чтоб зло и закоснелобыла твоя краса искажена,когда перекроят их неумело.И если жизнь им злая суждена,то лучше пусть избегнут горькой доли,в веселые попавши пламена.Вручаю их твоей небесной воле,душа пылает – но кончаю речь;от милых донн бреду к своей юдоли,дабы желать и жаждать новых встреч.

ХLVIII

Умолк Амето; потянулись по домам со своими овечками пастухи, резвые птицы укрылись на ночь в густых ветвях, уступив место нетопырям, рассекающим туманный вечерний воздух; не слышно было цикад, но пронзительно верещали кузнечики из трещин сухой земли, уже виднелся Геспер[238] в теплых лучах закатного Феба, и вслед за ним возжелал покоя ленивый Зефир. Посвежело, и нимфы, подхватив одежды, венки, луки и стрелы, любезно простились с Амето и отправились по домам. А он, навеки запечатлев в груди их облик, все узнанное твердил про себя и сетовал на скорую разлуку, но, в надежде на новую встречу, радостный расстался с ними и вернулся домой, пылая любовью.

ХLIХ

Среди весенней пышности и пыла,в лугах благоуханных и густых,в тенистой сени явлено мне былоувидеть нимф прелестных и младыхи слушать песни дивные украдкойи про любовь, и про любимых их.И трепетно внимая речи сладкойи нежным херувимским голосам,звучащим слуху нашему загадкой,и восхитительным дивясь глазам,сиявшим столь же дивно и лучисто,как звезды с поднебесья до утрам,я ощутил, что запылал пречистоАмур в груди взволнованной моей(его доселе я не знал почти что);неудержимый в дерзости своей,он душу мне наполнил красотою,и песнями, и музыкой речей,и тотчас я охвачен был мечтою,стремительным волнением в кровии нежностью сладчайшей и святою.И вот, для новой возродясь любви,которая раздула жар дремавший,годами ждавший – только растрави, —и, сердцем загоревшимся познавшиих благо, свыше посланное мне,я пламень в нем узнал, меня снедавший,и, поначалу чистое вполне,смешалось, благо с пламенным влеченьем,и оказался я в тройном огне,и радостью я полон и мученьем,и радуюсь, ловя условный знакиль жаркий шепот слыша с восхищеньем,и мучаюсь – не обретя никактого, что запрещеннее запрета,хоть мне и без того достало благ.Так постигал я своего Амето,порывы и желания его,взиравшего на совершенство этостоль жадно, что порой, боясь того,что нимфам в тягость пристальные взгляды,я порицал героя моего,завидуя счастливцу; из засадыя было выйти даже захотел,но остерегся – вдруг не будут рады.И я терпел такой порядок дел,пока он верховодил в том собраньеи был в сужденьях и словечках смел;и горечь превращалась в ликованье,едва прелестный лик одной из нихиль пение влекли мое вниманье.Но близилась чреда часов ночных,и вот луна из Ганга появиласьи солнце скрылось в пропастях земных,и вереница нимф поторопиласьдопеть последний сладостный напеви в свой приют укромный удалилась;я ж вышел из укрытья, просидеввесь день украдкой в потаенном месте,откуда созерцал прелестных дев.И вышли в небо звезды честь по чести,и, нежных нимф очами проводив,ушел и я – увы! – не с ними вместе.И пусть ответит тот, кто прозорлив,не сожалел ли я о расставанье,не поступил ли сердцу супротив?Тут – красота, сиянье, обаянье,приятны речи, безупречна честь,тут сердца и ума соревнованье,тут во спасенье людям средство есть,оно – в любви, здесь неуемна младость,веселье тут в избытке, здесь не счестьутех мирских, которых вкус и сладостья ощущал, а там, куда иду, —тоска царит и невозможна радость.Там смех услышишь разве раз в году,там темен дом, и мрачен, и печален,и в нем я жизнь затворника веду;там, в лабиринте мрачных зал и спален,дрожащий, жадный, дряхлый скопидом,и я ему все больше подначален;и каково ж вернуться в этот дом,в постылую вовлечься неминучестьи сладкий – горьким заменить плодом!О, сколь счастлива и завидна участьтого, кто может быть самим собойи волен жить, оковами не мучась!О, сколь Амето ублажен судьбойи награжден таким высоким чином,какому позавидует любой;простолюдин, он полным властелиномв кругу прелестниц до темна царили зритель был пленительным картинам.А я, душой и скорбен и уныл,к себе вернулся; ожидая худа,измыслил пару оперенных крыл,чтоб к смерти мчать, ее молю покудаявиться мне решеньем всех скорбей —какое же еще на свете чудоконец положит маете моей!

L

Пущенная из моего лука стрела в стремительном полете коснулась цели; и белые голуби, кормившиеся на приволье в полях, весело возвращаются в башни; усталые кони, окончив бег, просятся на покой; так и моя повесть, ведомая через равнины, из опасения познать печальную участь Икара, пришла к концу.

Пусть же примет сей фимиам святая богиня, подавшая мне помощь в трудах; в заслуженный венец да увенчает чело той прекрасной, что подвигла меня взять в руки перо. И ты, о единственный друг, истой дружбы истиннейший пример, о Никколо ди Бартоло дель Буоно ди Фиренце[239], чьи достоинства не под силу воспеть моему стиху, и потому я умолчу о них, хотя они и без того сияют так, что в моих стараниях нет нужды, прими же от меня эту розу, расцветшую среди шипов моих горестей; когда я был подавлен невзгодами, с трудом из диких зарослей извлекла ее флорентийская красавица и наградила меня краткой отрадой. Прими ее так же, как от Вергилия добрый Август или Геренний от Цицерона, или от Горация его Меценат[240] принимал драгоценные строки, и вспомни совет Катона[241]: когда бедный друг подносит тебе скромный дар, прими его с радостью.

Тебе, доблестному, я посылаю ее, ибо ты один, Никколо, для меня Цезарь, Геренний и Меценат. А если среди лепестков этой розы ты отыщешь изъян, знай, что тому виной, не дурной умысел, но неумение. Поэтому я вручаю ее на суд и исправление матери и наставнице нашей Святой Римской Церкви, мудрецам и тебе. Храни ее, как свою, на священной груди, где всегда с неизменной любовью ты хранишь того, кто ее создал; оставленную далекой госпожой, утешь ее нежным голосом, пока она, воссоединившись с ней, не ощутит во всей полноте свою радость.