Я никогда не смел мечтать о таком важном посольстве и, поблагодарив сэра Эдуарда за этот явный знак его доверия, я выразил надежду, что окажусь достойным его и не обману его ожиданий.

Глава VIII

1911

Отношение России к Германии и Австрии. — Моя первая беседа с императором Николаем. — Потсдамское соглашение и его происхождение. Персидский кризис. — Претензии России на расширение ее морской юрисдикции. Случай Поваже

Хотя отношения между обоими правительствами и были теплыми, как это указал сэр Эдуард Грей в его письме ко мне, однако между Россией и Великобританией нависла тень прежних раздоров и недоразумений. Все еще не рассеялись взаимные подозрения, с которыми они в течение более чем полустолетия наблюдали за политикой друг друга. Англо-русское соглашение началось в 1907 г. Оно основано на несколько неясном документе, который, обязав обе державы поддерживать целость и независимость Персии и определив их сферы влияния в этой стране, ничего не упоминал об их отношениях в Европе. Устранив опасность, чтобы Персия послужила яблоком раздора между ними, он в то же время связал их теснее и проложил дорогу для будущей совместной работы в европейских вопросах. Он оказался с этой стороны даже более успешным, чем та часть подписанного документа, которая относилась к примирению их враждебных интересов в Персии, которые, несмотря на это соглашение, даже накануне великой войны вызывали постоянные трения.

При моем прибытии в Петербург в начале декабря 1910 г. международное положение, не вызывая чрезмерных опасений, все же было не вполне утешительным. Инцидент с Боснией и Герцеговиной, в котором г. Извольский потерпел поражение в своей дуэли с графом Эренталем, вызвал в России горькое чувство досады против Австрии, — досады, еще более усилившейся старой личной неприязнью г. Извольского к графу Эренталю, так что нельзя было не опасаться осложнений на Балканах, грозящих непосредственным столкновением интересов России и Австрии. Г. Сазонов, преемник г. Извольского в русском министерстве иностранных дел, к счастью, не имел личной обиды против графа Эренталя и даже считал, что лучше пусть остается Эренталь, чем другой министр, более подверженный германскому влиянию. При данных обстоятельствах он мог сделать лишь одно: воздержаться в своей политике от всяких враждебных шагов и стараться постепенно восстановить более нормальные отношения между двумя правительствами. Но более всего в данной ситуации поразил меня тот факт, что, хотя отношения с Германией были весьма натянуты после того, как император Вильгельм в 1909 г. поддержал своего австрийского союзника, и хотя благодаря Германии граф Эренталь выиграл свое дело, русское общество отнеслось более терпимо к его поступку и не выражало такой мстительной досады по отношению к ней, как по отношению к Австрии.

Г. Сазонов, которого я знал, когда он был советником посольства в Лондоне, очень сердечно меня принял, когда я явился к нему с первым официальным визитом, и мы вскоре сделались друзьями. Русский из русских, там где дело шло о защите интересов своей страны, он был всегда преданным другом Великобритании; и до последнего дня его пребывания на посту министра иностранных дел, до конца июля 1916 г., когда императору, к несчастью для него и для России, так неудачно посоветовали заменить его г. Штюрмером, — я всегда находил в нем лойяльного и ревностного сотрудника в деле поддержания англо-русского согласия. Мы делали только то, что было естественно: всегда внимательно разбирали те сложные вопросы, о которых нам пришлось разговаривать в течение ближайших пяти с половиной лет, но он никогда не обижался на мои откровенные слова и неизменно делал все, что можно, чтоб преодолеть все трудности. Он только что вернулся из Потсдама, где, желая уничтожить натянутость, существующую между двумя правительствами, и обеспечить признание Германией за Россией первенствующего значения в Персии, он был вовлечен в переговоры относительно Багдадской жел. дор., не совсем соответствующие соглашению, по которому действовали до сих пор другие члены Тройственного согласия. Это так называемое Потсдамское соглашение было первым из многих острых вопросов, которые мне пришлось разбирать с г. Сазоновым. Оно было также предметом моего первого разговора с императором. Вручив мои верительные грамоты и передав искреннее желание короля, чтобы англо-русское взаимное согласие сохранилось и укрепилось, я сказал императору, что британское правительство следит за русско-германскими переговорами с некоторым беспокойством. В своем ответе его величество уверил меня, что его правительство не заключит никакого соглашения с Германией без согласия британского правительства, и что последнее в случае необходимости всегда может рассчитывать на его помощь. Он повторил эти уверения при следующем разговоре, который был у меня с ним несколько недель спустя, и прибавил, что продолжающиеся переговоры с Германией ни в коем случае не могут повлиять на его отношение к Великобритании.

Хотя император вполне верил в то, что он говорил, он не уловил того факта, что уступки, сделанные его правительством Германии по вопросу о Багдадской жел. дор., несовместимы с той поддержкой, которую они должны были оказывать своим компаньонам по Тройственному согласию. Не то, чтобы мы что-либо имели против добрых отношений России с Германией, как я неоднократно уверял в этом г-на Сазонова, но мы боялись, что эти добрые отношения создадутся на счет Великобритании.

Мы сами очень старались прийти к соглашению с Германией по вопросу о вооружениях, но никогда, как я уверял его, мы не предприняли бы ни одного шага, который мог бы заставить нас пожертвовать нашей дружбой с Россией или Францией. Мы надеялись поэтому, что и русское правительство в своих переговорах с Германией будет точно так же стоять на страже наших интересов.

Ввиду чисто исторического интереса я вкратце опишу ход затянувшихся переговоров между русским и германским правительствами. Они требовали постоянного вмешательства с моей стороны, ибо, если прежнее правительство не спохватилось во-время, что есть пункт, дальше которого оно не имеет права пойти, следующее правительство чуть-чуть не привело к серьезному разрыву между державами Согласия.

В начале декабря 1910 года Сазонов вручил германскому послу проект соглашения, содержавший результаты потсдамских переговоров. В первом пункте Россия обязуется не противиться постройке Багдадской жел. дор., не противодействовать каким бы то ни было образом участию иностранного капитала в этом предприятии под условием, что от нее не потребуют экономических или денежных жертв. Во втором она обязуется соединить Багдадскую жел. дор. с будущей Северно-Персидской жел. — дор. сетью. В третьем Германия обязуется не строить сама и не поддерживать материально или дипломатически постройку каких бы то ни было железных дорог в зоне, расположенной между Багдадской линией и русско-персидской границей к северу от Ханикина. В четвертом Германия объявляет, что она не преследует в Персии политических целей, что ее интересы там носят только коммерческий характер; что она признает специальные политические, стратегические и экономические интересы России в Северной Персии и не будет стараться получить территориальные уступки к северу от линии, идущей от Казри-Хирик через Испагань, Иезд и Хах к афганской границе на широте Газрика.

Обязательство, принятое Россией в первом пункте, касалось, по заявлению Сазонова, только участка линии Конья — Багдад и давало русскому правительству в отношении участка залива свободу сотрудничества с Великобританией в будущем, как это было и ранее. В начале января газета "Evening Times" опубликовала текст проекта соглашения, и чтоб доказать, что эта версия не точна, оба правительства согласились издать полный текст. Теперь переговоры вращались главным образом вокруг вопроса о соединении обеих железнодорожных сетей, так как Германия старалась обязать Россию начать постройку соединительной линии, как только ветка от Садидже дойдет до Ханикина. Этот вопрос осложнялся тем фактом, что русское общественное мнение противилось трате денег на железную дорогу, которая откроет персидские рынки для германской торговли до того, как постройка линии Энзели — Тегеран окажет такую же услугу русскому капиталу. Чтобы преодолеть это затруднение, Сазонов предложил, чтобы британские и французские финансисты субсидировали постройку обеих линий: Энзели — Тегеран и Ханикин — Тегеран; но, за отсутствием гарантий со стороны русского правительства, это предложение не было принято. Единственная другая возможность — разрешить немцам построить линию на свой счет — была отклонена нами из тех соображений, что контроль над линией перейдет тогда в руки Германии, чем она может воспользоваться для перевозки войск. 21 февраля Сазонов вручил германскому послу пересмотренный проект, по которому Россия обязывалась получить концессию на постройку соединительной линии, как только будет закончена ветка Садидже — Ханикин, а текст первого пункта первоначального проекта был изменен в том отношении, что обязательство России — не противиться постройке Багдадской жел. дор. относилось только к участку Конья — Багдад. Россия также выставила условия, что в случае уступки ею своих прав на соединительную линию какой-либо третьей стороне, все другие обязательства соглашения должны остаться в силе.

Переговоры были прерваны, вследствие серьезной болезни, выбившей из строя Сазонова более чем на девять месяцев, но были закончены управляющим министерством иностранных дел г-ном Нератовым, который в июле передал еще более измененный проект.

Ход переговоров был теперь несколько ускорен, так как оба правительства были заинтересованы в скорейшем их окончании. Германия, с одной стороны, только что начала переговоры весьма деликатного характера с Францией относительно Марокко и считала момент подходящим для опубликования документа, который докажет, как она надеялась, существование близких отношений между нею и союзницей Франции. С другой стороны, России, ввиду внутренних беспорядков в Персии, было необходимо получить заявление о незаинтересованности Германии в этой стране, чтобы не быть связанной в случае, если бы положение в Персии потребовало ее вмешательства. Германия отказывалась принять понятие о Багдадской жел. дор. в том сокращенном смысле, который ей придала Россия, или требовала взамен отмены третьего пункта первоначального проекта соглашения, по которому она обязывалась не строить никаких железных дорог в зоне севернее Ханикина. Германский посол дал, однако, категорическое устное заверение от имени императора Вильгельма, что Германия в этой зоне будет строить только такие дороги, которые ей разрешит концессия Багдадской жел. дор. Далее она требовала для себя концессию на линию Ханикин — Тегеран, если Россия или общество финансистов, которому она уступит свои права, не начнет ее постройки в течение двух лет по окончании ветки Садидже — Ханикин. Все ее требования, в конце концов, были удовлетворены, и окончательное подписание соглашения было дипломатической победой Германии. Первоначальная ошибка, совершенная Сазоновым тем, что он в переговорах с Кидерлен-Вехтером дал словесные обещания, полного смысла которых он в то время не мог охватить, никогда не была исправлена. Он заставил Россию, без предварительного совещания с Великобританией и Францией, отказаться от противодействия плану проведения Багдадской жел. дор., и, хотя он в дальнейшем старался ограничить свое обязательство участком Конья — Багдад, ясно было с самого начала, что Германия будет настаивать на точной букве соглашения.

Как бы то ни было, но если ускорение хода переговоров было вызвано желанием России быть спокойной в отношении Германии в случае необходимости ее активного вмешательства в Персии, то на самом деле подписание русско-германского соглашения вскоре повлекло за собой ухудшение отношений с Великобританией. Это ухудшение было первоначально вызвано тем, что персидское правительство, несмотря на повторные протесты России, приняло к себе на службу г. Шустера и других американских советников. Одним из первых действий г. Шустера было поручить майору Стоксу (бывшему одно время британским военным атташе в Тегеране) задачу организации таможенной жандармерии. Назначение британского офицера во главе жандармерии, область действия которой простиралась на всю Персию, включая русскую сферу на севере, было принято русским правительством, как нарушение англо-русского соглашения; и только после строгого представления в Тегеране, в результате которого назначение было отменено, нам удалось уверить русское правительство в наших дружественных намерениях.

Но только что удалось удачно ликвидировать этот инцидент, как невнимание г. Шустера к особому положению России в Персии вызвало еще более серьезный конфликт. Считая себя совершенно свободным в вопросах налогов и жел. — дор. концессий, он нанес России серьезное оскорбление тем, что назначил финансовым агентом в Тавризе англичанина (г. Лекофра). В ноябре он завершил свои действия, захватив имение, принадлежащее Шоаде-Солтане, заложенное в русском банке, и заменив там охрану из персидских казаков таможенными жандармами. Российское правительство немедленно пред'явило ультиматум с требованием извинения и отозвания персидских казаков в течение 24-х часов; когда персидское правительство отказало в этом требовании, был отдан приказ отправить в Казвин достаточно сильные подкрепления, чтобы ранее посланная часть могла занять Тегеран.

Напрасно я старался указать тогдашнему министру иностранных дел на те серьезные последствия, которые могло иметь занятие Тегерана для сохранения англо-русского согласия. Уверив меня, что Россия не имеет намерения нарушить принцип целости Персии, он не только отказался отменить отданный приказ, но заявил, что если персидское правительство не удовлетворит требования ультиматума, раньше чем русские войска вступят на персидскую территорию, им будут представлены новые требования. В переговорах с г. Коковцевым, который только что сделался после г. Столыпина председателем совета министров, я добился большего успеха; и, после безуспешных разговоров с Нератовым, я был приятно изумлен, получив от него безусловное заверение, что, как только будут удовлетворены два первоначальных русских требования, русские войска будут отозваны. Коковцев, однако, не согласовался с мнением своих коллег по правительству. Русские войска тем временем высадились в Энзели, был послан по телеграфу второй ультиматум, требующий оплаты стоимости расходов на военную экспедицию, отставки г. Шустера и г. Лекофра и обещания, что персидское правительство в будущем не будет принимать к себе на службу иностранцев без предварительного согласия русского и британского правительств.

Отправка второго ультиматума непосредственно вслед за категорическими заверениями председателя совета министров, естественно, вызвала протест британского правительства, и в моих переговорах с Нератовым я еще раз постарался отговорить его от занятия Тегерана, которое, как я ему указал, будет рассматриваться в Англии, как удар, нанесенный независимости Персии, а, следовательно, и нашему соглашению с Россией. Нератов, однако, в этом пункте упрямился и в то же время отказался дать согласие на то, чтобы было сделано заявление палате общин о том, что оба правительства согласились ни при каких обстоятельствах не признавать экс-шаха Мухамед-Али, который недавно вернулся в Персию. Только в середине декабря, когда Сазонов вновь взял на себя управление министерством иностранных дел, натянутость между обоими правительствами сгладилась, и русские требования в результате дальнейших переговоров были смягчены. Они были приняты персидским правительством в конце года, хотя благодаря вспыхнувшим в Северной Персии серьезным беспорядкам обещанный вывод русских войск из Казвина был отложен.

Я рассказал предыдущие инциденты, чтобы показать, как трудно было обоим правительствам действовать в согласии, принимая во внимание диаметрально противоположные точки зрения каждой из стран. В России отправка войска в Казвин и предполагаемое занятие Тегерана считались необходимой мерой для защиты оскорбленной чести. В Англии, напротив, эти действия осуждались, как ничем не оправдываемые стремления покорить слабую страну и как нарушение ее целости и независимости. Расхождение во взглядах было так значительно, что, если бы персидское правительство не уступило раньше, чем был отдан приказ двинуться на Тегеран, целость англо-русского согласия подверглась бы большому испытанию. К счастью, как сэр Эдуард Грей, так и г. Сазонов, были оба государственными деятелями, обладавшими тактом, терпением и выдержкой, необходимыми для ведения таких переговоров; и хотя теперь принято уменьшать заслуги старой дипломатии, я сомневаюсь, смогла ли бы хваленая новая дипломатия с таким же успехом спасать англо-русское согласие от крушения, которым ему угрожали не один раз.

Мои личные усилия, конечно, были направлены к возможному примирению противоречивых взглядов и интересов обоих правительств. Но этой моей задаче мешало отсутствие какой-либо солидарности или коллективной ответственности среди членов русского кабинета. Категорические заверения, данные мне председателем совета министров относительно отозвания русских войск, были, как уже указано, не подтверждены его коллегами. Причина такого необычного образа действий сделалась для меня ясна только несколько месяцев спустя, когда парламенту должна была быть представлена синяя книга о Персии. Передавая Сазонову, согласно дипломатическому обычаю, корректуру копий моих депеш, я постарался смягчить рапорты о моих разговорах с Коковцевым, чтобы не вызвать впечатления, что последний нарушил свое обещание. Сазонов, который был вполне осведомлен об этих разговорах, сразу стал упрекать меня за обращение к председателю совета министров по вопросу, касающемуся только министерства иностранных дел.

Ввиду того, что ответственность перед императором за направление русской иностранной политики несет министр или, в его отсутствии, управляющий министерством иностранных дел, Сазонов протестовал против опубликования в синей книге разговоров с другим министром о делах, к которым этот министр не имел никакого отношения. Я сделал ошибку, — заявил он, обратившись по персидскому вопросу к председателю совета, а последний превысил свою власть, дав мне обещание, которое он не имел права давать. Я заметил на это, что русский посланник в Лондоне часто обращается по иностранным делам к первому министру, и что, когда дело шло о вопросе, который мог сильно отразиться на отношениях наших двух стран, было вполне естественно, что я обратился к председателю совета, тем более, что управляющий министерством иностранных дел, не будучи членом кабинета, не мог говорить так авторитетно, как глава правительства. Хотя Сазонов никогда не протестовал против такого образа действий, когда во главе правительства стоял зять Столыпина, он ответил однако, что Россия — не парламентская страна, подобно Великобритании, и что председатель совета министров не имеет права контроля над иностранной политикой России.

Среди других вопросов, с которыми мне пришлось иметь дело в этом же году, наиболее важным был вопрос о требовании Россией права расширить влияние своей морской юрисдикции с трех до двенадцати миль. В январе и в марте в Думу были внесены законы, запрещающие иностранцам ловить рыбу в пределах двенадцати миль приморской полосы Архангельской губ. и Приамурья, а так как это требование противоречило обычной практике и общепринятым международным законам, мне было поручено заявить протест. В ответе на этот протест русское правительство заявило, что вопрос о протяжении территориальных вод государства определяется или международными договорами, или внутренними законами в отношении обычаев рыболовства, уголовного или гражданского права, в соответствии с различными интересами, выступающими в этих областях, а так как Россия не связана никакими договорами, протяжение ее территориальных вод с точки зрения международных законов определяется единственно дальнобойностью ее прибрежных орудий — в данном случае двенадцатью милями. Россия предложила, чтоб вопрос был представлен на рассмотрение третьей мирной конференции, которая должна была собраться в Гааге в 1915 году. Соглашаясь в принципе, чтоб вопрос о пределах, внутри которых государству принадлежит юрисдикция в водах, прилегающих к ее берегам, был разрешен на международной конференции, мы поставили условием, чтоб до того, как такая конференция вынесет то или иное решение, русское правительство не останавливало английских судов вне трехверстной полосы без предварительного уговора с нами. В разговоре, который я имел с ним по этому поводу, Столыпин объявил мне, что этого условия русское правительство принять не может, так как, по мнению русских юристов, в международном праве нет такого закона, который бы запрещал России поступить так, как она предполагает. Поэтому он может обещать только постараться отложить рассмотрение этих законов в Думе до осенней сессии.

Аргументы, выставленные русским правительством для поддержки своего требования, были опровергнуты в ряде нот, в одной из которых ему было указано, что оно само, в официальной ноте на имя лорда А. Лофтуса, в октябре 1874 года, признало, что три мили являются достаточной границей морской юрисдикции государства, и заявило, что вопрос о такой юрисдикции "принадлежит к числу тех, которые желательно было бы установить с общего согласия всех государств в интересах сохранения добрых международных отношений".

В июне закон о Приамурье прошел как в Думе, так и в Государственном Совете. Япония немедленно объявила протест против его применения. По отношению к Архангельской губернии закон еще не рассматривался. Отказываясь взять его обратно, правительство не сделало ничего, чтоб ускорить его движение, а так как большинство депутатов не очень склонялось к тому, чтобы принять закон, рассчитанный на вызывание трений с Англией, он постепенно умер естественной смертью.

Во время одного из моих разговоров с председателем совета министров я, после обсуждения русского требования о границах ее морской юрисдикции, воспользовался случаем и попросил ускорить решение еще двух других неразрешенных вопросов. Г. Столыпин воскликнул: "Вы сегодня не в ударе, г-н посланник! Вы предлагаете мне уже третий неприятный вопрос!" Г. Столыпин был прав. Времена были тревожные, и в этот первый год моего пребывания в Петербурге существовал целый ряд неприятных вопросов, о которых мне приходилось делать представления русскому правительству. Один из них, как типичный, заслуживает особенного упоминания.

В начале апреля русская печать опубликовала отчет о процессе бывшего чиновника морского министерства, обвиняемого в продаже секретной книги сигналов капитану Кальторпу, морскому атташе при английском посольстве, и в сообщении позднее новой книги сигналов вместе с другими секретными документами его преемнику, капитану Обри Смиту. На предварительном следствии этот человек, Поваже, признался, что он хотел продать книгу сигналов капитану Кальторпу, но тот отказался от этого. Он поклялся, что он никогда в жизни не видел капитана Смита. Суд признал его виновным по самым строгим законам, но за давностью преступления он был приговорен только к 12 годам каторжных работ.

Я немедленно заявил протест. Я указал, что судебные власти сделали ошибку, не сообщив в посольство, как полагалось, о разборе дела, в котором предъявлялись серьезные обвинения британскому морскому атташе. Дав честное слово, что во всей истории не было ни крупицы правды, я потребовал от управляющего министерством иностранных дел опубликования официального документа с отрицанием необоснованных обвинений, сделанных некоторыми из свидетелей во время следствия. Согласившись, что судебные власти должны были дать знать посольству о процессе, и обещавши сообщить императору все, что я сказал, г-н Нератов, вместо опубликования требуемого документа от имени русского правительства, ограничился сообщением в печати заявления, что британский посол самым категорическим образом отрицает участие капитана Обри Смита в каких бы то ни было переговорах с Поваже. Император, принимая на следующий день в аудиенции полковника Виндгэма, нашего военного атташе, сказал, что он вполне удовлетворен моим заявлением и считает инцидент исчерпанным. Несмотря на повторные представления русскому правительству от имени британского, несмотря на то, что в оба раза, когда Поваже, как утверждало обвинение, посещал его на дому, капитана Смита не было в Петербурге, что мы могли доказать, эти слова императора были единственным удовлетворением, полученным им.

Глава IX

1912–1914

Визит британской парламентской делегации в С.-Петербург. — Улучшение англо-русских отношений. — Персидский вопрос. — Действия русских консулов в Персии. — Беседа об этом с императором. — Трансперсидский железнодорожный путь

Несмотря на острые моменты, пережитые англорусским согласием в 1911 году, оба государства постепенно приходили в более близкое соприкосновение. Теплый прием, оказанный влиятельной и исключительно парламентской английской делегации, посетившей Петербург и Москву в феврале 1912 г., явился новым этапом по пути англо-русской дружбы. К сожалению, предполагаемый глава делегации, спикер палаты общин, г. Лоутсер (теперь лорд Эльсуотер), был задержан в последний момент смертью отца, но его место было достойно замещено лордом Уэрдэлем.

В день их прибытия я давал в посольстве обед, на который были приглашены все члены правительства, представители армии и флота и лидеры конституционных партий как Думы, так и Государственного Совета, за исключением лидера кадетов г. Милюкова, с которым не хотели встречаться некоторые из министров. Приветствуя их приезд в Россию, я подчеркнул то обстоятельство, что мы должны стараться создать действительное и продолжительное согласие с Россией не в дипломатических актах, а на прочном фундаменте взаимной симпатии, дружбы, доверия и общности интересов. Это было основной темой почти всех речей, произнесенных на банкетах, данных в честь делегации. Раз или два, однако, а особенно на обеде, данном Думой и Государственным Советом, ораторы обеих сторон пошли дальше. На этом последнем обеде председатель Думы предложил мне ответить на тост в честь крымских ветеранов, который будет провозглашен одним русским генералом. Я извинился, сказав, что на такой тост я мог бы ответить только таким образом: "В Крымской войне мы научились уважать друг друга, как храбрых и честных врагов; но если нам придется воевать еще раз, я надеюсь, что мы выступим плечом о плечо против общего врага". — С большим трудом мне удалось убедить председателя Родзянко поручить ответ на этот тост лицу, которому не пришлось бы так взвешивать свои слова, как мне. Было упомянуто имя сэра Бетюна, и храбрый галантный генерал, сразу решившись на то, на что я не осмелился, очаровал русских, сказав почти теми же словами все, что я предполагал. За это он впоследствии получил суровый упрек от германской прессы.

Однако британская делегация вызвала улучшение отношений между двумя государствами не столько своими речами, сколько личной связью, установившейся между представителями парламента, церкви, армии и флота Великобритании с соответственными представителями России; между нациями, как и между отдельными людьми, личные связи больше всего способствуют установлению добрых отношений. Точно так же ответный визит г. Сазонова в сентябре английскому королю в Бальморале и переговоры которые он вел там с сэром Эдуардом Греем, положили основание тому тесному сотрудничеству между обоими правительствами, благодаря которому вспыхнувший на Балканах в 1912 году взрыв не распространился на всю Европу. Но раньше, чем проследить различные стадии Балканской войны, не мешает предварительно рассмотреть вопросы, привлекавшие внимание обоих правительств до начала Великой Европейской войны.

Хотя с возвращением выздоровевшего г. Сазонова в конце 1911 года в министерство иностранных дел персидский вопрос потерял большую часть той остроты, которая ему была присуща во второй половине этого года, он продолжал тем не менее быть причиной постоянных трений и недоразумений между обоими правительствами.

Говоря со мной в начале 1912 года о положении, император заметил, что персидское правительство так слабо, а страна находится в таком состоянии анархии, что без помощи русских войск на севере и британских на юге порядка восстановить не удастся. По выполнении этой задачи эти войска могут быть заменены небольшой персидской армией, способной поддержать установленный порядок. Его величество выразил далее сожаление, что в некоторых слоях Англии подверглась сомнению искренность заявлений, сделанных его правительством, прибавив, что британское правительство может быть уверено в том, что слово его об отказе России от аннексии персидской территории нарушено не будет.

Но в то время, как император и г. Сазонов были действительно озабочены восстановлением нормальных и приличных отношений с Персией, русские консулы в этой стране вели наступательную политику и действовали в совершенно обратном направлении. Генеральный консул в Мешхеде был непосредственно ответственен за бомбардировку и разрушение мечети в этом городе, а его товарищи в других местах, как, например, в Тавризе, не поколебались вызвать беспорядки, которые могли бы послужить поводом для русского вмешательства. В своих донесениях правительству им удалось так неправильно изобразить происхождение и характер этих беспорядков, что Сазонов даже пригрозил, что Россия возьмет на себя управление северным Азербайджаном, если персидское правительство не сумеет восстановить порядок в Тавризе.

Естественно, что вопрос о Персии был предметом разговоров сэра Э. Грея и г. Сазонова в Бальморале. Хотя они в принципе и признавали необходимость установления в Тегеране сильного правительства с соответственно организованной силой для поддержания порядка, дальнейшие переговоры не привели ни к чему, вследствие трудности найти подходящее для главы правительства лицо и средства для содержания жандармерии под начальством иностранных офицеров. Между тем русские консулы продолжали присваивать себе все больше административной власти, а представления, которые я делал по этому поводу, только подчеркивали различие в точках зрения Лондона и Петербурга в истолковании соглашения 1907 года. Россия, с одной стороны, добивалась большего размаха и широты действий в Северной Персии, где у ней было несколько тысяч подданных и покровительствуемые племена, и где торговля была всецело в ее руках. Она разрешала нам делать все, что угодно, в нашей сфере влияния под условием, что мы откажемся от всякого контроля в русской сфере. Британское правительство, с другой стороны, постоянно имело в виду поддержание целости и независимости Персии. Заботясь о защите британских экономических интересов в нейтральной зоне, оно не имело желания расширить сферу собственной ответственности или дать русскому политическому влиянию распространиться за пределы северной части. Поэтому оно просто выразило готовность обсудить все предложения русского правительства, направленные к более точному разграничению русских и британских интересов в этой зоне.

Положение, созданное действиями русских консулов, сделалось в конце концов настолько серьезным, что в конце июня 1914 года мне были даны инструкции испросить аудиенцию, чтобы сообщить его величеству о том, насколько британское правительство озабочено этим положением.

На вопрос его величества, вызвано ли это беспокойство каким-либо новым обстоятельством, я ответил, что я уже год тому назад просил об открытом обмене мнений между обоими правительствами, и что я боюсь, чтобы ход событий в Северной Персии не привел к роковому для англорусского согласия положению. События зашли далеко, и Северная Персия была теперь во всех отношениях русской провинцией. "Мы ни на минуту, — продолжал я, — не сомневаемся в обещании его величества не аннексировать персидской территории. Мы говорим только о существующих фактах. Непредвиденные события повели к занятию некоторых областей северной Персии русскими войсками, и мало-по-малу весь административный аппарат перешел в руки русских консульств. Генерал-губернатор Азербайджана являлся игрушкой, получавшей и отдававшей приказания русского генерального консула; то же относится к губернаторам Казвина, Решта и Джульфы. Все до одного они были агентами русского правительства и действовали совершенно независимо от центрального правительства в Тегеране. Обширные пространства земли в Северной Персии были захвачены незаконно, большое количество персов было обращено в покровительствуемых Россией граждан, и русские консулы собирали налоги, отстранив агентов персидского управления финансов. Эта же система распространена на Испагань и даже на нейтральную зону. У нас нет ни малейшего желания оспаривать преобладающие интересы и положение России на севере, но мы протестуем против приемов, которыми это преобладание утверждается, и против покушения распространить это преобладание на нейтральную зону. В заключение я напомнил императору, что без поддержки парламента британское правительство не сможет сохранить англорусские отношения, и что, к сожалению, симпатии как либералов, так и консерваторов сильно поколеблены событиями в Северной Персии.

Внимательно выслушав все, что я говорил, император ответил, что настоящее положение в Северной Персии вызвано обстоятельствами, за которые русское правительство отвечать не может. Оно произошло вследствие беспорядков, вызванных фидаями в Тавризе, и вызванной вследствие этого необходимостью защиты русских интересов на севере. Никто так не сожалеет об этой необходимости, как он сам. Во-первых, он может дать мне честное слово, что искренно желает отозвать свои войска, и, во-вторых, он чувствует, что на нем тяготеет подозрение, что он нарушает свои обещания. Он вполне понимает мотивы, вызвавшие представление британского правительства, и приветствовал бы свободный обмен мнений, который устранил бы возможность всяких недоразумений в будущем. В первую очередь, однако, нужно рассмотреть действия консулов, для чего при министерстве иностранных дел будет создана комиссия, которая исследует все обстоятельства дела.

Император затем перевел разговор на вопрос о нейтральной зоне, заметив, что самый простой способ определения нашего взаимного положения в ней — это разделение ее. В ответ на мое замечание, что британское правительство не имеет желания расширить свою сферу влияния, хотя и считает необходимым прийти к соглашению насчет тех действий, которые оба правительства имеют право предпринять в этой зоне, император сказал, что во всяком случае может потребоваться пересмотр соглашения 1907 года. Он вполне согласен на это, если этого пожелает британское правительство. Когда я прощался с его величеством по окончании аудиенции, император сказал: "Я могу только сказать вам, как говорил часто и раньше, что мое единственное желание — это прочная дружба с Англией, и я сделаю все, зависящее от меня, чтоб ничто не помешало теснейшему согласию между нашими странами".

Лично я очень поддерживал мысль о пересмотре соглашения 1907 года, считая, что спорная нейтральная зона всегда будет вызывать натянутые отношения между двумя правительствами. Если оставить ее нейтральной, она явится в будущем источником постоянных столкновений и взаимных упреков. Экономические интересы обеих стран действительно сталкивались в этой зоне, особенно в вопросах строительства железных дорог. Когда британские синдикаты старались получить концессии на некоторые линии, русское правительство противилось сооружению линий вблизи от русской зоны из боязни, что персидские рынки будут наводнены британскими товарами, привезенными морем, в ущерб русской торговле.

С другой стороны, русское правительство очень поддерживало мысль о Трансперсидской жел. дор., которая, соединяя русскую и индийскую железнодорожные сети, служила бы транзитным путем между Европой, с одной стороны, и Индией с Австрало-Азией — с другой. В начале 1912 года оно предложило британскому правительству план такой железной дороги, который в принципе был принят с некоторыми оговорками. В результате было образовано общество для производства изысканий местности и направления линии и приискания денег на постройку. В течение ближайших двух лет между обоими правительствами шли беспрерывные переговоры относительно направления этой линии. Соглашение, однако, достигнуто не было, потому что британское правительство настаивало на проведении линии через свою сферу влияния от Бендер-Аббаса через Испагань и Шираз и на непродолжении ее до Карачи без его формального согласия, в то время как русское правительство стояло за более прямой путь через Тегеран и Керман к Шахбару, который оно считало единственным пунктом на южно-персидском побережьи, где можно было устроить хорошую гавань. Но, оставляя в стороне вопрос о направлении, шансы найти требуемый для постройки капитал были так ничтожны, что очень сомнительно был ли бы осуществлен этот план, если бы даже и не наступила война.

Глава X

1912–1913

Австро-русские отношения. — Растущая разруха на Балканах. Сербо-болгарский договор в феврале 1912 г. — Образование Балканской конфедерации. — Балканский кризис. — Совещание в Бальморале. — Первая Балканская война. — Позиция России по отношению к Балканским государствам. Сербский порт на Адриатическом море. — Опасность австро-русского конфликта. — Миссия принца Гогенлоэ в С.-Петербурге. — Ослабление напряжения. — Албания. — Конференция по вопросу о болгаро-румынской границе

На Балканах, где турецко-итальянская война посеяла начало всеобщего переворота, события развертывались быстро. Последовавший кризис привел к непосредственному столкновению интересов России и Австрии и не однажды угрожал нарушением европейского мира.

Смерть графа Эренталя и назначение на его место графа Берхтольда вызвали заметное улучшение русско-австрийских отношений. Граф Берхтольд, будучи австрийским послом в Петербурге во время боснийского кризиса 1908–1909 годов, провел свою трудную миссию с таким тактом и скромностью, что грехи его правительства не отозвались на его репутации. Этот дипломат, которому было предназначено играть такую роковую и решающую роль во время переговоров, предшествовавших Великой войне, был "persona grata" при русском дворе, и это обстоятельство способствовало смягчению существовавшей между Россией и Австрией натянутости. Более того, вопрос о Боснии и Герцеговине, служивший предметом споров обоих правительств, как это ни странно, временно послужил к их более тесному сближению, пока он, вновь обострившись, не привел их отношения к границе опасного разрыва.

В аудиенции, данной мне императором в начале 1912 года, его величество сказал мне, что он серьезно озабочен положением на Балканах; хотя он намерен поддерживать дружеские отношения с Турцией, он все же не может оставаться беспристрастным зрителем войны между этой державой и одним из балканских государств. Поэтому он предложил, чтобы державы Тройственного Согласия предварительно выработали между собою общий план действий на случай внезапного взрыва Балканской войны или наступления со стороны Австрии. Для осуществления этого предложения не было предпринято никаких шагов, потому что, как я указал императору, мы хотели избежать действий, которые могли бы расколоть Европу на два враждебные лагеря. Мы, наоборот, предпочли бы, чтобы Россия и Австрия, как две наиболее заинтересованные державы, пришли к соглашению, к которому могли бы присоединиться все остальные державы. Русская дипломатия тем временем не дремала, и в феврале 1912 года, как я узнал об этом позже в том же году, Болгария и Сербия подписали договор об оборонительном союзе, гарантирующем целость того и другого государства, в случае нападения на которое-либо из них со стороны Австрии, Румынии или какой-либо другой державы. В секретной военной конвенции, дополнявшей этот договор, было предусмотрено количество войск, выставляемых каждой из двух договаривающихся сторон в такой оборонительной войне, а также и расположение их армий и план кампании — на случай войны с Турцией.

Дальнейшим секретным «прибавлением» они определили свои сферы влияния в Македонии, причем условились, что спорные вопросы относительно применения или толкования договора должны быть представлены на окончательное решение России. Присутствие членов королевских фамилий Греции и Черногории на торжестве совершеннолетия наследного принца Бориса, которое несколько позже праздновалось в Софии, подготовило почву для заключения подобных договоров с Грецией и Черногорией. С подписанием этих договоров Балканская конфедерация, об организации которой так долго старалась Россия, сделалась совершившимся фактом. По ее внушению Сербия и Болгария, два народа, годами бывшие на ножах из-за Македонии, заключили между собою союзный договор, и Балканская конфедерация была, наконец, организована. Россия предполагала, что эта конфедерация будет послушным орудием в ее руках и послужит двум целям: сохранению мира на Балканах и преградой движению Австрии к Эгейскому морю.

Вскоре, однако, надежды, которые Россия возлагала на это орудие мира, были жестоко обмануты. Первая тревожная нота прозвучала в начале июля в донесении русского посла в Софии, гласившем, что военный заговор в Турции и Албанское восстание вызвали в Болгарии опасное движение в пользу вооруженного вмешательства. Г. Сазонов и граф Берхтольд, один вслед за другим, предложили способы остановить надвигавшуюся бурю. Программа последнего, основанная на сохранении территориального status quo и мирного развития Балканских стран, получила официальное одобрение Петербурга, но русское правительство было не совсем довольно тем обстоятельством, что инициатива подобного предложения исходила от Австрии. Ее подозревали в желании играть роль покровителя Балканских государств, — роль, на которую Россия предъявляла исключительную претензию. В сентябре настроение болгарского правительства сделалось настолько угрожающим, что вызвало со стороны России предупреждение, что в случае выступления против Турции Россия будет считать свою историческую миссию законченной и предоставит Болгарию своей судьбе. В то же время Сазонов при поддержке британского правительства потребовал в Константинополе от Порты немедленного введения широких реформ.

Любопытно, что, будучи в конце того же месяца в Бальморале, Сазонов, несмотря на растущую опасность положения, ни разу не предложил, чтобы мы произвели на Порту более сильное давление, а в официальном отчете о его переговорах с сэром Эдуардом Греем о балканском кризисе сказано только в беглых словах. Вследствие этого, русское общество, возлагавшее большие надежды на Бальморальское свидание, несправедливо отнесло дальнейший серьезный ход событий на счет отказа Англии оказать России поддержку. Но даже если бы надежды эти осуществились, и на Бальморальском свидании решено было бы оказать более сильное давление на Константинополь, оно не достигло бы цели. Приказ о мобилизации болгарской армии был отдан еще до от'езда Сазонова из Лондона, а раньше чем он приехал в Петербург, война уже была объявлена.

Русское правительство направило все свои усилия к тому, чтобы локализовать войну и предупредить занятие Австрией Санджака, потому что такое нарушение нейтралитета неизбежно вызвало бы вмешательство России. Оно немедленно объявило свое решение поддержать принцип территориального status quo и представило Вене твердые заверения, что Россия не вмешается, если Австрия воздержится от этого. Австрия со своей стороны обязалась ограничить свои действия концентрацией войск возле сербской границы, так что временно оба правительства могли действовать в согласии. Такая политика, впрочем, поддерживалась недолго. Около конца октября император, который охотился в Спале вместе с великим князем Николаем и другими генералами, послал за Сазоновым и заявил, что он хочет оказать помощь Балканским государствам, даже если б это вовлекло Россию в серьезные затруднения. Эта аудиенция явилась поворотным пунктом в позиции русского правительства. Оно сначала относилось с некотором опасением к мысли о расширении Болгарии на восток и настаивало на том, чтобы будущая турецко-болгарская граница была отодвинута к северу от Адрианополя. Оно даже обратилось к британскому правительству с предложением о посредничестве и выработало программу реформ для Европейской Турции. Но раньше, чем могло осуществиться какое-нибудь из этих предложений, произошло сражение при Люли-Бургасе, и балканские союзники заявили, что они не вернутся домой с пустыми руками. Россия взяла на себя задачу защиты обширных требований Балканских государств. В начале ноября г. Сазонов следующим образом формулировал свои взгляды на предполагаемые изменения территориального status quo:

Турция сохраняет за собой Константинополь с территорией, заключенной внутри линии Енос — Мидия, а остальные ее европейские провинции делятся по праву завоевания между Балканскими государствами; Сербия, согласно Сербо-болгарскому договору 1912 г., получает Ускюб и полосу территории до озера Охрида; ей обеспечивается владение Сан-Джиованни-ди-Медуа (San-Djiovanni-di-Medua) и доступ к морю через коридор, непосредственно ведущий в этот порт; Албания становится самостоятельной провинцией; Черногория получает Санджак; Румыния вознаграждается за свой нейтралитет расширением ее границы в сторону Добруджи; Салоники превращаются в открытый порт, а Афон остается нейтральным, чисто монашеским поселением.

Набрасывая эту программу, Сазонов надеялся, что Болгария согласится компенсировать Румынию небольшой уступкой территории, и что противодействие Австрии получению Сербией порта на Адриатическом море можно уничтожить, дав ей гарантию экономического доступа к Эгейскому морю. Но эти ожидания оказались обманчивыми, а последний вопрос, к несчастью, вырос до таких размеров, что был момент, когда он угрожал европейскому миру. Русское правительство поддерживало сербские требования вследствие ошибочного впечатления, что, если Австрия и будет возражать, то Германия настолько миролюбиво настроена, что не позволит своему союзнику никаких действий, могущих вызвать международные осложнения. Отношения Германии с Россией по своим официальным проявлениям носили характер традиционной дружбы. И несмотря на роль Германии в боснийском кризисе, император Николай, как он сам мне говорил, не питал к ней недоверия. Вера в мирные намерения Германии была еще усилена при свидании обоих императоров в Балтийском порту, где личность германского канцлера произвела такое благоприятное впечатление как на императора, так и на Сазонова, что заявления Бетман-Гольвега, что Германия не поддержит наступательной политики Австрии на Балканах, были поняты ими в слишком широком смысле.

Поэтому русское правительство было неприятно поражено, когда германский посол, осведомившись, не рассматривает ли Россия вопрос о сербском порте как Kraft-Probe (пробу сил), заговорил языком, не оставившим никаких сомнений относительно намерений Германии в случае русско-австрийской войны. Сазонов в своем ответе напомнил графу Пурталесу, что такие пробы сил уже были в 1909 и 1911 годах, и что если Германия собирается действовать по отношению к России в духе ее агадирской политики, то последствия могут быть очень серьезные. Русское правительство, однако, не имеет желания зайти слишком далеко, но сознает вместе с тем, что, если Австрия попытается изгнать Сербию из какого-нибудь захваченного ею порта, Россия принуждена будет вмешаться. Русское правительство дало совет белградскому быть умеренным в своих требованиях и уведомило германского посла, что, хотя Сербия должна быть эмансипирована от ее зависимого положения по отношению к другим державам, вопрос о том, как провести это на деле, должен быть отложен до рассмотрения его державами. Благодаря вмешательству сэра Эдуарда Грея удалось добиться того, чтобы в Лондоне была созвана конференция послов для разрешения вопросов о доступе Сербии к морю, об Албании, Эгейских островах и Афоне; рассмотрение условий мира было отложено до окончания войны.

До начала этой конференции в конце 1912 года русская политика стремилась к поддержанию европейского мира, исходя из того, что ее жизненные интересы требуют мирных путей. С другой стороны, надо признать, что русское правительство не раз рисковало нарушить этот мир своим неумением ориентироваться в положении. Ни Россия, ни Австрия не предвидели побед, послуживших Сербии основанием требовать себе выхода к морю, но когда она увидела, что это требование грозит войной с Германией и Австрией, она отказалась от него, как от неисполнимого. Ее постоянные перемены фронта в каждый данный момент были отражением взглядов императора, который колебался между желанием оказать поддержку требованиям Балканских государств и боязнью вызвать международные осложнения. Сазонову приходилось поэтому менять свой дипломатический язык в зависимости от того, какое из этих желаний преобладало в это время в душе государя. Присутствие на императорской охоте в Спале в конце октября великого князя Николая и других генералов было причиной того, что легко поддававшийся влиянию окружающих император склонился в сторону шовинистической политики; а вернувшись в начале декабря в Царское Село, он опять подчинился влиянию Сазонова и Коковцева, не желавших войны. Благодаря их вмешательству была отменена частичная мобилизация, предложенная военным министром, хотя в связи с количеством войск, собранных Австрией около сербской границы, и с подкреплениями, посланными ею в Галицию, Россия вынуждена была удержать под знаменами 350.000 выслуживших срок солдат. Независимо от того, чем было вызвано миролюбивое направление политики в конце года, советами ли министров или боязнью вспышки революционного движения при столкновении русской армии с серьезным противником, оно пришлось как нельзя более кстати. Общественное мнение было настроено против Австрии, и в некоторых слоях населения поднималось течение в пользу войны.

К счастью, при таком положении вещей австрийский император прислал императору Николаю через князя Готфрида Гогенлоэ, бывшего военного атташе в Петербурге и "persona grata" при русском дворе, собственноручное письмо. Этот шаг в русских официальных кругах был принят как "geste paciphique".[8] Миссия князя заключалась не столько в детальном обсуждении рассматриваемых вопросов, сколько в устранении недоразумений между обоими правительствами. Это ему до известной степени удалось, и ответ императора Николая австрийскому императору был составлен в очень дружеских выражениях. Он подчеркивал уступку со стороны России, выразившуюся в ее согласии на образование автономной Албании, и в заключение выражал надежду, что взаимными уступками удастся добиться положения, удовлетворяющего оба правительства. Следующим шагом со стороны австрийского правительства было предложение, чтобы Россия распустила по домам отпускных солдат под условием, что число австрийских войск на галицийской границе будет несколько меньше числа солдат действительной службы в русских войсках при мирных условиях.

Считаясь с политическими условиями момента, Австрия не хотела уменьшить количества своих войск на сербской границе, поэтому русское правительство потребовало, чтобы в официальном сообщении о роспуске отпускных была выражена уверенность, что Австрия не питает агрессивных намерений по отношению к Сербии. После недели безуспешных переговоров австрийский посол дал согласие на опубликование в газете «Россия» официального сообщения такого содержания, но по непонятному недосмотру он не осведомил свое правительство об этом шаге. Поэтому появившееся в «России» сообщение было опровергнуто Венским телеграфным агентством. Граф Турн телеграфно сообщил в Вену, как произошло это недоразумение, а так как г. Сазонов не имел желания портить ему карьеру, — инцидент был обойден молчанием в русской прессе. Граф Берхтольд поблагодарил г. Сазонова за его сдержанное поведение и одновременно опубликовал официальное сообщение, в котором возлагал ответственность за различные слухи по поводу этого инцидента на венскую прессу. Граф Турн тем не менее был вскоре отозван.

Тем временем пал Адрианополь, и 16 апреля в Чаталдже было заключено предварительное перемирие; но страх России перед наступлением Болгарии на Константинополь был так велик, что она взяла назад свое предложение о посылке в Дарданеллы международной эскадры только после того, как Болгария окончательно отказалась от перехода за линию Чаталджи. Начались переговоры о мире, и 30 мая был подписан Лондонский договор.

И остальные два вопроса, в которых Россия была непосредственно заинтересована, — установление границ будущего Албанского государства и притязание Румынии на исправление ее границы со стороны Добруджи, — за это время проходили через ряд острых фазисов, не однажды грозивших вовлечением ее в войну. Соглашаясь на образование автономной Албании, Россия предполагала, что ее территория будет ограничена линией, идущей с моря от Химарры, пересекающей озеро Охрида и следующей по течению рек Дрина и Бояка, до Адриатического моря. Поэтому, когда Австрия выставила неожиданное требование, чтобы Скутари, предназначавшийся Россией для Черногории, был включен в территорию Албании, создался тупик, тем более опасный, что Австрия была уверена в поддержке своего требования Германией. Россия так опасалась желания Австрии сделать из Скутари столицу совершенно самостоятельной Албании для развития своего преобладающего влияния на ее католические племена, что, несмотря на предупреждение со стороны английского правительства не заходить в этом вопросе, в конце концов, второстепенном, слишком далеко, так как оно может оказать ей только дипломатическую поддержку, она отказалась продолжать переговоры, если Сербия не будет вполне удовлетворена отдачей ей пяти городов: Тарабоша, Люма, Радомира, Дьяковой и Дибры.

В течение дальнейших переговоров она согласилась на отдачу первых трех городов Албании, но уперлась в вопросе о Дибре и Дьяковой, заявив, что она никогда не согласится включить в состав мусульманского государства местностей со славянскими религиозными учреждениями. Благодаря сэру Э. Грею удалось добиться уступки Австрией Дибры, но Дьякова все еще оставалась спорным вопросом. Положение становилось тем более острым, что черногорский король упорно продолжал осаду Скутари. Незадолго перед тем король Николай навлек на себя недовольство России письмом, в котором он извещал императора, что, подчиняясь до тех пор всем его приказаниям, он, пожертвовав столькими черногорцами, не может отступить от уже взятого Скутари, даже если бы его величество приказал ему это сделать; он даже скорее согласен освободить Россию от всех ее обязательств по отношению к Черногории.

Император в своем ответе королю указал, что он уже освободил Россию от ее обязательств, разорвав соглашение, по которому он не имел права предпринимать военные действия без разрешения России, что, по мнению всех друзей и союзников последней, претензии Черногории на Скутари необоснованы, и что Россия не может оказать ей поддержки, так как она окажется в таком случае изолированной. Ввиду растущей опасности положения русскому правительству было предложено совместно с другими державами сделать энергичные представления в Белграде и Цетинье о снятии осады Скутари и обеспечении эвакуации предназначенных для Албании областей. Ввиду поставленного Россией непременного условия, чтобы Дьякова была уступлена Сербии, граф Берхтольд 21 марта согласился на это с тем, что эта уступка повлечет за собою немедленное прекращение военных действий и эвакуацию Сербией и Черногорией будущих албанских земель. К сожалению, благодаря замедлению со стороны русского министра, было задержано представление в Белграде, поэтому австрийское правительство предъявило в Цетинье ультиматум с требованием, чтобы гражданскому населению было разрешено в течение трех дней покинуть осажденный город.

Это изолированное выступление Австрии возбудило досаду России, но приказ короля Николая о генеральной атаке на Скутари вызвал такое негодование, что русское правительство предложило державам произвести совместную морскую демонстрацию в Антивари, хотя Россия в ней участвовать и не могла. В то же время император послал королю Николаю личную телеграмму, составленную в выражениях, граничащих с приказанием, о том, что он должен подчиниться решению держав. Вследствие заявлений, сделанных Россией в Белграде, сербские войска получили 10 апреля приказ воздержаться от дальнейших активных действий против Скутари, но 23-го город сдался черногорцам. Создалось крайне критическое положение, ибо, если бы державы не приняли совместно каких-либо решительных мер, можно было опасаться, что Австрия выступит отдельно, что легко послужит поводом для вовлечения России в войну. Чтобы предупредить такую возможность, русское правительство обратилось к французскому и великобританскому с просьбой выступить, даже если бы в случае принятия каких-либо решительных мер, им не пришлось сделать ни одного выстрела. Но тут возникли затруднения по вопросу об осуществлении этих мер. К счастью, когда положение сделалось совсем безнадежным — был момент, когда я считал войну неизбежной — король Николай 4 мая об'явил о своем намерении отдать Скутари державам. Десять дней спустя город был занят международным морским отрядом.

Второй вопрос — притязания Румынии на территориальную компенсацию поднимался еще на Лондонской мирной конференции, но бестактное поведение болгарского делегата, Д. Данева, помешало его решению. Румыны теперь выставили требование на "всю территорию, ограниченную линией, проведенной от Силистрии до Балчика, чем поставили Россию в очень затруднительное положение. По конвенции 1902 года она гарантировала неприкосновенность болгарской территории и должна была дружески предостеречь Румынию от покушений на нее силой. Об'явленное Румынией в середине февраля намерение занять Силистрию произвело в Петербурге впечатление разорвавшейся бомбы и вызвало чувство глубокой угнетенности в официальных кругах и сильное падение ценностей на бирже. Но как бы ни был оскорблен император ничем, по его мнению, не оправдываемым покушением Румынии на территорию, которую Россия завоевала для Болгарии в Освободительной войне, он был теперь настроен так миролюбиво, что, употребляя все свое влияние, чтобы остановить Румынию, он предупредил Болгарию о неизбежности уступок с ее стороны. Отказавшись, она вовлекла бы в войну не только Россию, но и всю Европу, поэтому его величество ей определенно указал, что она может рассчитывать на его поддержку, только уступив Силистрию Румынии.

Этот вопрос был предметом довольно оживленного разговора между г. Сазоновым и германским послом, причем последний, указав, что активное вмешательство России может повлечь за собой серьезные последствия, предложил, чтобы в случае столкновения между Болгарией и Румынией державы оставались в стороне подобно тому, как это было во время Балканской войны. Но Россия была слишком заинтересована в этом вопросе, чтобы принять такое предложение. Черное море — не Адриатическое, и поэтому, как г. Сазонов предупредил графа Пурталеса, могут возникнуть обстоятельства, при которых действия России будут продиктованы ее интересами. Тем не менее он воспользовался случаем предложить, чтобы Болгария и Румыния предоставили решение вопроса державам. Было решено созвать по этому поводу конференцию послов в Петербурге.

Первое заседание этой конференции происходило 31 марта под председательством г. Сазонова, и прения происходили таким образом, что на стороне Румынии были послы держав Тройственного Союза, на стороне Болгарии г. Сазонов, г. Делькассе и я. Первые поддерживали требование Румынии на Силистрию и на область, ограниченную линией, идущей от этого города до Балчика, оправдывая его стратегическим значением их для защиты Добруджи. Особенно они настаивали на том обстоятельстве, что Румыния держалась в стороне во все время войны, полагаясь на заверения держав о неизменности территориального status quo, а теперь, когда Балканские государства значительно расширили свои территории, Румыния также вправе требовать себе компенсации. Они доказывали также, что, если бы в 1878 году Болгария получила те области, которые ей теперь предназначены, Румыния получила бы тогда Силистрию.

С другой стороны, представители Тройственного Согласия утверждали, что румыно-болгарская граница установлена в окончательном виде в Берлинском договоре. Так как по своему географическому положению Румыния не может принимать участия в разделе турецких земель, она может получить территориальную компенсацию только насчет Болгарии; но в международном праве нет указания, что государство вправе требовать уступки территории от соседнего только потому, что оно расширилось в противоположном направлении; единственный довод, на который может опереться Румыния, это — право сильного; и, вполне одобряя корректное поведение Румынии, они признают за ней только право просить уступку некоторых стратегических пунктов, чтобы обеспечить свою границу со стороны Болгарии.

После длительного и оживленного обсуждения, конференция решила, что Силистрия вместе с областью, радиусом в 3 километра, должна быть отдана Румынии; что те из болгарских подданных, которые в продолжение полугода выразят желание выехать из этой территории, должны получить возмещение убытков; и что Болгария не должна возводить никаких укреплений вдоль границы в полосе между Дунаем и Черным морем. Единственно интересной в этом решении, вскоре превратившемся в мертвую букву, была сердечная поддержка Болгарии со стороны г. Сазонова, представлявшая резкий контраст с его отношением к ней несколько месяцев спустя.

Глава XI

1913–1914

Образ русской политики за время первой Балканской войны. — Недостаток солидарности у Тройственного Согласия по сравнению с Тройственным Союзом. Выступление Сазонова за англо-русский союз. — Мне предлагают посольство в Вене. — Вторая Балканская война. — Бухарестский договор. — Назначение генерала Лимана-фон-Сандерса командиром первого армейского корпуса в Константинополе

В продолжение длительного кризиса, вызванного Балканской войной, роль России была очень трудной, и ее политика, конечно, менялась в зависимости от развития этого кризиса. Весной 1912 года ей удалось удовлетворить противоречивые требования Сербии и Болгарии в Македонии и организовать на Балканах конфедерацию с целью преградить Австрии выход к Эгейскому морю. Она воображала, что эта конфедерация будет послушным орудием в ее руках, но та ослушалась ее нарочитого приказа и объявила войну Турции. Она ожидала, что ей будет поручена защита интересов балканских славян, чтобы вмешательство других держав не лишило их плодов их победы. На пути к этой задаче ей пришлось столкнуться с Австрией, и в дипломатической дуэли, последовавшей затем, ее секундантами были Великобритания и Франция, а секундантами Австрии — Германия и Италия. И главным образом благодаря сэру Эдуарду Грею, все время выступавшему посредником, оба противника не решили своего спора с оружием в руках, и угроза Европейской войны, не раз уже висевшая в воздухе, была на время рассеяна. Благодаря ему Россия без слишком большого ущерба для своего престижа могла отступить с позиций, занятых ею в вопросах о сербском порте и о Скутари; и опять-таки благодаря его вмешательству Австрия уступила Дибру и Дьякову — два пункта, в которых Россия решила быть непреклонной. Хотя Россия не раз терпела поражения, делая часто уступки второстепенного характера, ее утешала мысль о тех выгодах, которые принесет окончательное устройство в рамках, указанных Лондонским трактатом. Действительно, Турция должна была быть изгнана из Европы, а ее европейские владения, за исключением Албании, должны были быть разделены между клиентами России; тем самым Балканская конфедерация становилась новым международным фактором, с которым должны были считаться и Германия и Австрия. Славянство поэтому имело все основания радоваться, хотя этой радости, как показали дальнейшие события, суждено было быть непродолжительной.

Моя роль во время кризиса, как органа сэра Эдуарда Грея, в Петербурге сводилась к передаче советов об умеренности; и так как, к счастью, и император и Сазонов были склонны поддерживать мир до тех пор, пока это не наносит ущерба чести и интересам России, они не оставались глухи к моим советам. Положение осложнялось тем, что Германия поддерживала позицию Австрии, обещав ей поддержку в случае войны с Россией. Тройственное Согласие вдобавок было в невыгодном положении вследствие отсутствия солидарности между его членами. Сазонов не раз указывал в наших беседах во время балканского кризиса, а также и последовавшего за ним кризиса, вызванного назначением генерала Лимана-фон-Сандерса командующим армейским корпусом в Константинополе — о нем я расскажу потом, — что Германия и Австрия были союзниками, а Англия и Россия только друзьями. Россия, уверял он, не боится Австрии, но она должна одновременно считаться и с Германией. Если Германия поддержит Австрию, то Франция станет на сторону России, но никому неизвестно, как поступит Англия.

Эта неуверенность в нашей позиции и побуждала Германию обострять положение. Единственной державой, которая могла нанести ей серьезный удар, была Великобритания, и если бы Германия знала, что Англия выступит вместе с Францией и Россией, она бы дважды подумала, раньше чем ставить себя в такое положение, из которого она не могла бы с честью выйти. Когда, год спустя, Австрия предъявила свой злосчастный ультиматум в Белграде, Сазонов сказал почти то же самое, заявив, что положение может быть спасено только тем, что Англия объявит свою солидарность с Францией и Россией. Но тогда уже было поздно, и что бы мы ни сказали или ни сделали, войны предотвратить нельзя было; но еще вопрос — не оказало ли бы влияния на позицию Германии предыдущее превращение Тройственного Согласия в формальный союз. Император в этом вопросе придерживался того же взгляда, как и Сазонов, и считал, что мы не оказываем России такой же действенной помощи, как Франция, только потому, что мы с нею не в союзе. Считаясь с трудностью осуществления такого шага, он не понимал, по его словам, опасений, которые этот союз вызывал в Англии. Он был бы ограничен задачами чисто оборонительного характера и не навлек бы на нас большего риска войны, чем в настоящее время.

Но что, действительно, преграждало путь к созданию англо-русского союза, это тот факт, что такой союз не был бы признан общественным мнением Англии.

Еще и в другом отношении Тройственный Союз был в лучшем положении, чем Тройственное Согласие: члены его получали все приказания из Берлина. Когда Тройственному Согласию приходилось предпринимать какой-нибудь шаг, протекало столько времени из-за предварительного обмена мнений, что за это время, пока соглашались на какой-нибудь формуле, упускался психологический момент, или само положение так менялось, что предполагаемое действие приходилось менять. Единство командования часто так же необходимо на дипломатическом поле, как в ведении военных операций; а во время Балканской войны, как впоследствии во время Великой Европейской войны, дипломатия Согласия управлялась советами различных правительств, в то время как политика Тройственного Союза диктовалась его первенствующим членом. Поэтому и ход этой политики, хороший или — плохой, не был, кроме того, таким извилистым, каким он был с нашей стороны благодаря разнице во взглядах членов кабинета. В этом отношении поучительна следующая маленькая история. Кажется, летом 1912 года г-н и г-жа Асквит пригласили меня на завтрак, который они давали вновь назначенному немецкому послу (барону Маршаль-фои-Биберштейну) и его жене на Доунингстрит, № 10. После отъезда других гостей наша хозяйка пригласила Маршалей и меня посмотреть комнату, где заседает совет министров. Увидав длинный зеленый стол и десяток или более расставленных в порядке вокруг него стульев, посланница спросила: "Сколько у вас министров в кабинете?". Ответив на этот вопрос, г-жа Асквит обратилась к послу: "А сколько их у вас в Берлине?…" «Один», — гласил короткий ответ.

Лондонский трактат восстановил мирные отношения с Турцией, но не разрешил балканского кризиса, который только перешел из одной опасной фазы в другую. Победители ссорились из-за добычи, и, так как договором 1912 года и Сербия и Болгария обязались все возникающие по поводу его применения спорные вопросы представлять на решение России, Сазонов и предложил обоим правительствам исполнить это обязательство. Он был уверен, что Сербия не примет посредничества, основанного на строгом применении договора, что вызовет непременно решение в пользу Болгарии. Поэтому, признавая, что притязания Болгарии в Македонии имеют этнографические и географические основания, он все же посоветовал ей сделать некоторые уступки. Не получая удовлетворительного ответа ни от одного из правительств, император в начале июня обратился к королям Сербии и Болгарии со строгой телеграммой, выражая удивление по поводу того, что до сих пор нет никакого ответа на его предложение о созыве в Петербурге конференции четырех союзников премьеров, и предупреждая их, что, в случае если они начнут братоубийственную войну, Россия сохранит за собой полную свободу действий, каков бы ни был исход конфликта.

Ответ короля Петра был более или менее удовлетворителен, хотя он и настаивал, что требования Сербии не могут быть ограничены договором 1912 года. Но король Фердинанд ответил только, что он уже прибегал к посредничеству России, и что Сербия пытается лишить Болгарию плодов ее побед. 25 июня болгарский посол уведомил Сазонова, что его правительство может принять посредничество только на основе договора 1912 года, и что, кроме того, оно решило отозвать своего посла из Белграда. В Петербурге это сочли равносильным объявлению войны и изменой славянскому делу. Россия формально отказалась от договора 1912 года, которым она гарантировала неприкосновенность болгарской территории против покушений со стороны Румынии. Несколько дней спустя болгарское правительство приняло посредничество России, не настаивая на своих прежних условиях, но в последний момент выезд болгарских депутатов в Петербург был отменен, а 29 июня генерал Савов издал приказ о наступлении по всей линии.

В русских военных кругах первоначально господствовало мнение, что болгары достаточно сильны, чтобы справиться с соединенными армиями Греции и Сербии, и хотя такой результат был бы выгоден тем, что устранял бы всякую опасность австрийского вмешательства, перспектива слишком сильной Болгарии вызывала известные опасения, тем более, что она совершенно игнорировала желания и советы России. Как император, так и Сазонов милостиво выслушали принца Николая греческого, который приехал в Петербург со специальной целью просить Россию оказать давление в Бухаресте в пользу вмешательства Румынии в грядущую войну. Поэтому просьба о помощи, с которой Болгария обратилась к России, не была выслушана, и вместо того, чтобы оказать сдерживающее влияние на Румынию, Россия косвенным образом толкала ее к войне. Между императором и королем Карлом произошел обмен дружеских посланий, в которых отмечалась общность интересов России и Румынии.

Хотя с самого начала Россия заняла эту позицию в надежде на поддержание мира, все же она не оставляла мысли о том, чтобы ослабить Австрию, оторвав Румынию от Тройственного Союза, и не дать Болгарии установить свою гегемонию на Балканах. Она не сделала ни малейшей попытки остановить Румынию при занятии ею линии Туртукай — Балчик, а наступление Румынии на Софию лишило Болгарию всякой возможности восстановления первоначального положения. По условиям Бухарестского договора, подписанного 10 августа 1913 г., Македония была разделена между Сербией и Грецией, а Болгария уступила Румынии около 8.000 кв. километров своей территории. По первоначальному плану русского правительства мирный договор, составленный одними воюющими сторонами, должен был быть подвергнут рассмотрению держав; но всякая мысль о пересмотре Бухарестского договора исчезла после опубликования телеграммы, в которой император Вильгельм поздравлял короля Карла с результатами его мудрой и достойной государственного ума политики.

Тем временем Турция, следуя примеру Румынии, двинула свои войска за линию Энос — Мидия и заняла Адрианополь. Россия тут же объявила протест и сообщила Порте, что она не может допустить перехода в турецкое подданство свободного христианского населения. Она не собиралась, однако, поддержать этот протест военными действиями, тем более, что ее материальные интересы не страдали от того, что Адрианополь останется в турецких руках. Но дело изменилось, когда Турция сделала шаг вперед и приказала своим войскам пересечь Марицу. Император тотчас же уполномочил Сазонова отозвать русского посла из Константинополя и устроить совещание со своими коллегами о дальнейших шагах со стороны России. Этот момент для последней был чрезвычайно острым, и, если бы турецкое правительство не уступило и не отозвало свои войска от Марицы, приказания императора были бы исполнены. В результате последовавших между Турцией и Болгарией переговоров, Турция получила обратно большую часть Фракии, которою Болгария владела около полугода.

Начало второй Балканской войны создало совершенно новое положение и показало уже не в первый раз, как мало в Софии и в Белграде считались с приказаниями из Петербурга. Опьяненные своими победами и страдая острой формой мании величия, все балканские союзники были намерены удержать в своих руках все области, которые их армии захватили у Турции. Первой выступила Болгария. Ей пришлось на восточном фронте столкнуться с главными силами турецкой армии, поэтому ее потери убитыми и ранеными далеко превзошли потери ее союзников. В результате своих побед она присоединила к себе обширную и плодородную область Фракию. Такое расширение ее территории на восток не было предусмотрено и в 1912 году, когда она и Сербия определяли свои сферы влияния в Македонии. Поэтому Греция и Сербия заявили, что она должна отказаться от своих прав по договору в пользу своих союзников. Их армии освободили Македонию от турецкого ига, а Сербия, кроме того, должна была при предполагаемом образовании автономной Албании лишиться некоторых областей.

Они, однако, не приняли во внимание того обстоятельства, что со времени недолговечного Сан-Стефанского мира Болгария считала Македонию своим законным достоянием и в продолжение всех последующих лет постепенно укрепляла свое положение в этой области. С другой стороны, Болгария упорно настаивала на точном исполнении договора 1912 года и отказывалась делать уступки, вполне оправдываемые изменившимися обстоятельствами, тем более, что первая Балканская война против воли ее союзников была продолжена только для удовлетворения ее территориальных притязаний во Фракии. Более того — она считала военную конвенцию, заключенную между Грецией и Сербией, провокацией, имеющей специальной целью заставить ее отказаться от долгожданной добычи. Наконец, своим нападением на Сербию она совершила колоссальную глупость, так как этот шаг делал ее виноватой и ее врагов правыми в глазах всего цивилизованного мира.

Вполне естественно, что пренебрежение Болгарии мнением России заставило последнюю отдать свои симпатии Сербии, но, толкая Румынию на вмешательство в конфликт, она, по моему мнению, высказанному мною тогда Сазонову, вступила на путь, чреватый опасностями для будущего. Если Болгария была ответственна за открытие враждебных действий, с чем я охотно соглашался, то и Греция и Сербия вполне заслужили обвинение в преднамеренной провокации. Принц Николай греческий во время пребывания в Петербурге уговаривал меня убедить мое правительство употребить все свое влияние, чтобы вовлечь в войну, которую он считал неизбежной, не только Румынию, но и Турцию. То обстоятельство, что Греция, которая в первой Балканской войне играла бы очень печальную роль, если бы Болгария не победила турок, была готова призвать старого врага балканских христиан против своего прежнего союзника, выявляет общий дух беззастенчивой жажды захватов, который вызвал вторую Балканскую войну. Но не этими этическими основаниями, а скорее тем, что немцы называют соображениями "реальной политики", я старался убедить г. Сазонова в непригодности планов принца Николая. Болгария, несмотря на свои тяжелые потери в первой Балканской войне, все еще оставалась очень важным фактором на Балканах, потому что в случае нападения Австрии на Сербию последняя не могла рассчитывать на помощь ни Румынии, ни Греции. Согласившись на его предложение, мы не только оттолкнули бы навсегда Болгарию, толкнув ее в объятия Тройственного Союза, но, как я указал, уничтожили бы барьер, с таким трудом воздвигнутый против австрийского "Drang nach Osten".[9]

Бухарестский мир с удовлетворением был приветствуем императором Вильгельмом по вполне понятным причинам. Этот мир переделал все, что сделала первая Балканская война, и создал такое положение, которым прекрасно воспользовалась Германия в начале Европейской войны. После его подписания король Фердинанд, как говорят, сказал: "Ma vengence sera terrible",[10] — и он сдержал свое слово.

Я уезжал из России в отпуск по болезни почти на всю осень 1913 года, и, вернувшись в Петербург в конце года, я застал русское правительство очень занятым вопросом о назначении генерала Лимана-фон-Сандерса командующим турецким армейским корпусом в Константинополе и предоставлением большому количеству германских офицеров ответственных мест в турецкой армии. Это назначение, по его мнению, отдавало Константинополь и ключ к проливам в руки германского генерала. Мы обещали русскому правительству нашу дипломатическую поддержку в этом вопросе, но, по его просьбе, представления, которые должны были быть сделаны послами Тройственного Согласия, были временно отложены. И только после опубликования султанского ирадэ о назначении генерала фон-Сандерса оно попросило нас выступить.

По сведениям, полученным нами за это время, мы имели основания думать, что важность этого назначения преувеличена, а еще более мы были поколеблены тем фактом — и его сильно подчеркивало германское правительство, — что ответственное командование турецким флотом нес британский генерал. Поэтому мы не были намерены пойти так далеко, как хотел г. Сазонов. Инструкции, посланные сэру Луи Маллету, были в дальнейшем отменены. Узнав об этом, г. Сазонов выразил сильнейшее разочарование. По его мнению, Россия в первый раз просила поддержки Англии в вопросе, серьезно задевающем ее интересы. Это был опыт, на котором Тройственное Согласие могло бы проверить свои силы. Согласие, как он говорил, представляет более сильную комбинацию держав, чем Тройственный Союз, и, если бы только Англия, Франция и Россия показали бы Турции серьезность своих намерений, последняя уступила бы, и Германия ничего бы не могла поделать. Но вместо того, чтобы уверенно действовать вместе, они постоянно охвачены паническим страхом войны, которую они, в конце концов, и навлекут на себя своими поступками.

Во всем этом была доля правды. Во время Балканских войн России не раз приходилось отступать с позиций, которые она несколько необдуманно занимала, почему в Константинополе создалось впечатление, что она никогда не будет воевать. Турки даже говорили германскому послу, что ему нечего опасаться каких-либо действий со стороны России. Г. Сазонов, однако, ошибался, указывая, что Тройственное Согласие в этом случае показало себя несостоятельным. Сэр Э. Грей вновь выступил посредником, прибавив ко множеству оказанных им России и Европе услуг по поддержанию мира еще одну. И действительно, как это впоследствии с благодарностью признал сам г. Сазонов, своим уверенным языком, которым он говорил с князем Лихновским, он добился соглашения, согласно которому генерал Лиман-фон-Сандерс, получив звание турецкого фельдмаршала и оставаясь во главе германской военной миссии, отказался от командования армейским корпусом в Константинополе.

Глава XII

1896–1914

Мои отношения с императором и императорской семьей. — Императрица Александра. — Первые аудиенции у императора в 1896 г. — Его большая личная привлекательность. — Императрица Мария. — Великая княгиня Мария Павловна

В предыдущих главах я уже описывал некоторые мои беседы с императором Николаем, а теперь я вкратце сообщу о моих личных отношениях к его величеству и вообще к императорской семье. Хотя я сейчас описываю вообще события довоенного времени, мне все же придется забегать вперед и говорить о некоторых позднейших событиях.

Мое знакомство с царской семьей началось за 16 лет до моего назначения послом в Петербург, когда я был назначен "charge d'affaires"[11] к брату царицы, великому князю Гессенскому. Принцесса «Alix» — под этим именем все знали царицу до ее замужества — была тогда красивой девушкой, несколько робкой и сдержанной. У нее было замечательное лицо, принимавшее по временам мрачное и патетическое выражение, которое Коппе воспроизвел на портрете, нарисованном им вскоре после ее замужества. Я вспоминаю, что, увидев впервые гравюру этого портрета, я заметил, что что-то в нем говорит о грядущей трагедии.

Впервые я имел честь быть представленным царю в 1896 г., когда их величества гостили в Дармштадте. Это было во время антракта парадного спектакля в придворном театре, и при обычных обстоятельствах подобное представление не смутило бы меня. Но лорд Салисбери дал мне поручение довольно деликатного свойства, и я боялся, что мне не удастся сказать все необходимое в течение пятиминутного разговора. Во время недавнего посещения императором Бальмораля лорд Салисбери говорил с ним об армянском вопросе, стоявшем тогда очень остро, и царь Николай, собравшийся посетить Париж, обещал сообщить ему через английского посла о результате разговоров, которые он предполагал иметь по этому вопросу с членами французского правительства.

Царь в своем разговоре с лордом Дофреном ничего не упомянул об Армении, поэтому мне было поручено узнать, было ли принято в Париже какое-либо решение. Я надеялся намеком на Бальморальское свидание напомнить царю его обещание, чтоб не нарушить придворного этикета, первым заговорив об этом; но эта надежда не осуществилась. Царь, рассказав, какое удовольствие он получил от посещения королевы, о которой он отозвался в самых теплых выражениях, продолжал говорить о предметах, представлявших местный интерес, и смутил меня, сказав, что он слышал про мою очаровательную дочь. Сознаюсь, я в эту минуту посылал свою дочь очень далеко, так как упоминание ее имени лишило меня возможности направить разговор в желаемую сторону. Мне ничего не оставалось сделать, как прямо сказать царю, когда он уже собирался оставить меня, что лорд Салисбери очень хотел бы знать, принято ли какое-либо решение в Париже. К моему облегчению, он успокоил меня, поручив передать лорду Салисбери, что во время его короткого пребывания в Париже он был так занят другими делами, что не имел возможности обсудить с французскими министрами армянский вопрос.

Осенью следующего года царь и царица провели несколько недель с великим князем и его супругой в Вольфсгартене, и меня несколько раз приглашали туда или в Дармштадтский теннис-клуб, куда царь иногда приходил играть, в то время как царица сидела и наблюдала за играющими. Царь принял меня также и в частной аудиенции, где мы беседовали с ним о самых разнообразных предметах. Он начал с тенниса, перешел на охоту, рассказав об оленях, буйволах и диких кабанах, на которых он недавно охотился в Польше, о том, что самое большое число фазанов, которое он настрелял в один день, — это 1.400 штук, что, по его мнению, совершенно достаточно. Когда разговор принял более политический характер, я заметил, что, согласно германской прессе, британское правительство преследует дальновидную макиавеллистскую политику с целью вызвать Европейскую войну, между тем как, если говорить правду, у него вовсе нет определенной политики, и оно не имеет обыкновения заглядывать далеко вперед. Царь засмеялся и сказал, что одним из недостатков парламентского образа правления является то обстоятельство, что политика сегодняшнего правительства может быть совершенно изменена завтрашним. Поэтому при нем не может быть последовательности в иностранной политике. Поэтому же иностранные правительства не могут безусловно доверять нашей дружбе, хотя ввиду нашего положения на островах в наших интересах, без сомнения, сохранить свободу действий, избежать всяких прочных союзов.

По поводу того, что я упомянул о германской прессе, царь заметил, что ему чрезвычайно интересно читать мнение людей о нем и его правительстве. Затем он спросил меня, как подвигается дело на индийской границе, и после моего ответа, что там постепенно водворяется порядок, продолжал говорить о наших отношениях в Азии. Он заявил, что не верит в буферные государства, если они не независимы и сильны сами по себе, а Персия с ее развращенным правительством слишком слаба, чтоб успешно играть такую роль. России вполне достаточно той территории, которой она владеет, и он не намерен приобретать больше; но лично он думает, что наши отношения были бы более близкими и дружественными, если бы между нами не стояла Персия. Он боялся, однако, что английское общественное мнение мало подготовлено к тому, чтоб видеть Англию и Россию соседями, хотя, как он с радостью отмечает, старое предубеждение против его отечества постепенно исчезает. Последнюю часть аудиенции царь провел в рассказах о Клондайке и Сибирских рудниках, о своем путешествии по Сибири и о климате и растительности последней.

Когда я прощался с его величеством, я совсем не предвидел, сколько аудиенций я буду иметь у него в дальнейшем, и что мне придется говорить с ним таким языком, каким ни один посол не говорил с самодержавным государем. Однако то обстоятельство, что царь и царица лично знали мою жену и меня, было значительным нашим преимуществом, когда мы приехали в Петербург.

Как я уже указывал в главе VIII, я принял посольство в такой момент, когда англо-русское согласие несколько пошатнулось вследствие Потсдамского соглашения, и поставил себе правилом говорить с царем прямо и откровенно. Его величество, горячо желавший сохранить это согласие, оценил мою прямоту и почтил меня своим доверием. В продолжение следующих лет наши отношения принимали все более близкий характер, и я лично горячо привязался к нему. Его величество обладал такими очаровательными манерами, что на аудиенциях я чувствовал себя как с другом, а не как с царем. Было что-то, могу сказать это без хвастовства, вызывавшее нашу взаимную симпатию. Зная, что в вопросе о международных отношениях я стремился добиться англо-русской дружбы, а во внутреннем положении принимал близко к сердцу его истинные интересы, он никогда не изъявлял недовольства моей откровенностью.

На официальных торжествах, за исключением новогоднего приема депутатов, царь редко вступал в разговор с послами. Он только здоровался с ними, а затем переходил от одной группы русских к другой, разговаривая кое с кем. Однажды, это было в 1911 г. на обеде в Петергофе в честь сербского короля, я очутился в довольно неловком положении. Я был единственным из приглашенных послов, так как на этом обеде предполагалась моя встреча с принцем Артуром Коннаутским, бывшим в то время с визитом у царской семьи. В последний момент, однако, царь сказал его королевскому высочеству, что обед для него будет не интересен, и что пусть он лучше пойдет на охоту. Этим самым отпадал всякий "raison d'etre"[12] моего присутствия на обеде, и я помню, как бедный Столыпин, убитый несколько недель спустя, спросил меня, что я делаю "en cette galere".[13] После обеда ко мне подошел один из камер-юнкеров и предложил мне стать у стены комнаты, мимо которой должен был пройти его величество, без сомнения желавший поговорить со мной. Я согласился; но его величество прошел, не обратив на меня внимания; тогда мой друг поставил меня на другое место, где я мог бы попасться на глаза царю, но опять неудачно. Так как он хотел повторить этот опыт в третий раз, я заметил, что, если царю угодно поговорить со мной, он пришлет за мной, но я за ним бегать не буду. Только перед самым отъездом царь, мимоходом, пожал мне руку и пожелал мне доброй ночи. Он забыл, отправляя принца Артура на охоту, что я приглашен к обеду, и поэтому был несколько изумлен моим присутствием.

Только раз я имел мужество подойти к государю на публичном торжестве и заговорить с ним первым. Это было во время войны, на торжестве спуска в воду боевого крейсера. Его величество стоял один, наблюдая за предварительными приготовлениями, и так как мне нужно было передать ему кое-что частным образом, я подошел к нему и заговорил. Он принял меня очень милостиво и разговаривал со мною до начала церемонии.

Любопытно, что, несмотря на старинный церемониал и традиционный этикет императорского двора, с послами иногда обращались, как со слугами, даже настолько, что на собрании послов вскоре по моем прибытии старейшине было поручено войти с представлением по этому поводу. Согласно установившемуся для таких случаев обычаю, посланник, приглашенный на завтрак или обед во дворце, завтракает или обедает за одним столом с государем. Поэтому, получив накануне моей первой аудиенции телефонное сообщение из Царского, что я приглашен к завтраку, я, естественно, предположил, что я буду завтракать с царской семьей. Я, однако, ошибся, так как по окончании аудиенции меня посадили за один стол с придворными. Тогда я ничего не сказал, считая, что вновь испеченному посланнику не подходит быть слишком щепетильным.

На следующий год, будучи приглашен в Царское для представления его величеству членов только что прибывшей британской делегации, я опять, несмотря на мои попытки отказаться, должен был завтракать с придворными. Так как мои коллеги сговорились со мною не принимать таких приглашений в будущем, я счел момент подходящим для протеста. Поэтому тотчас же после завтрака я поговорил с главным церемониймейстером. Я сказал ему, что он поставил меня в очень затруднительное положение. Я являюсь во дворец в качестве официального британского посла, и он отлично знает, что по этикету в подобных случаях не принято приглашать меня завтракать с придворными. Поэтому я выразил надежду, что в будущем такие приглашения повторяться не будут, и что он постарается устроить так, чтоб я сейчас же после аудиенции возвращался в Петербург. Граф Гендриков должен был согласиться, что я прав, и в дальнейшем для меня всегда на станции в Царском был готов специальный поезд, которым я и возвращался в город.

До революционного восстания, последовавшего за Японской войной, царская семья жила сравнительно уединенно в Царском Селе, выезжая в Петербург только в тех случаях, когда государственные дела или религиозные церемонии требовали их присутствия. Двор также не принимал участия в светской жизни столицы, и пышные балы, которыми славился Зимний дворец, отошли в область преданий. Время от времени, напр., во время трехсотлетия дома Романовых, ставились парадные представления в опере. Театр имел тогда замечательный вид: партер представлял сплошную массу блестящих мундиров, а ложи были заполнены изящно одетыми дамами, сияющими драгоценностями.