Я, тем не менее, боюсь, что, как правило, поэт внутри нас так крепко засыпает с годами, что лишь весьма глубокое душевное волнение, радостное или печальное, может вывести его из состояния дремоты.

Возвращаясь из долины, мы пытались проехать в Мерцед другой дорогой через горы, но снег был так глубок, что мы сошли с лошадей и, проведя их часа три черепашьим шагом, отказались от своего первоначального намерения. Благодаря потерянному таким образом времени мы достигли подножия горы, отделяющей долину Мерцеда от деревушки, лишь поздно вечером, так что нам пришлось ехать по узкой гладкой тропинке по краю пропасти, местами глубиной в 2.000 футов. Стояла такая темень, что мы погнали лошадей вперед, а сами шли за ними, так как они гораздо легче нас находили путь. Смертельно усталые и полуголодные, мы лишь в 11 часов вечера достигли деревушки.

Глава II

1880–1888

Токио. — Снова Вена. — Австро-русское соперничество на Балканах. Обзор положения в Болгарии. — Отречение князя Александра и избрание князя Фердинанда

Выехав из Сан-Франциско на борту "Города Пекина", мы прибыли в Иокагаму 24 мая после скучного, однообразного двадцатидневного путешествия. Япония находилась тогда в переходном периоде: хотя она уже вступила на тот путь, который привел ее в невероятно короткий срок к тому высокому положению, какое она сейчас занимает среди великих держав, она не была еще в такой мере европеизирована, как сейчас, и сохраняла еще много живописного очарования старой Японии. Кроме линии Токио — Иокогама, не было вовсе железных дорог. Несмотря на ограниченность пространства для путешественника, можно было гораздо больше насладиться видами страны, передвигаясь на джин-рикшах или пешком, чем по железной дороге. Во время длительных экскурсий в глубь страны, какие я производил каждое лето, я провел одну ночь на вершине Фуджи-Ямы, бесподобной горы, величественно подымающейся более чем на 12000 футов над равниной; взбирался на Азама-Яму, большой действующий вулкан; посетил Киото, прежнюю столицу, Никко и другие священные места; любовался водопадами на некоторых реках и исходил сотни миль по стране, куда только ни влекло меня воображение, причем случайно заходил в такие места, где никогда не видали европейцев. Кроме одного случая, когда хозяин чайного домика проявил прежние чувства против иностранцев и отказался впустить нас, нас повсюду встречали весьма дружески, и в деревнях, где мы проводили ночь, нам отводили всегда самые лучшие комнаты. Мой туземный повар и лакей сопровождали меня во время этих похождений, и, хотя обычно они совершенно не привыкли ходить, они никогда не отказывались из-за усталости прекрасно накормить меня даже после подъема на Азама-Яму, когда мы шли 17 часов, так как наши проводники сбились с пути и спустили нас по крутой стороне горы.

Во время моего пребывания в Токио туда прибыли на борту «Baccante» теперешний король, тогда принц Георг Уэльский, со старшим братом, покойным герцогом Кларанским. Прием, оказанный в честь их, был почти такой же, как тот, какой был недавно оказан теперешнему принцу Уэльскому. Им показали новый для нас спорт — ловлю диких уток особыми сетями в тот момент когда они подымались с водяных каналов, куда их заманивали; японское поло; обеды a la japonaise и обед на открытом воздухе при дворце. Микадо оказал им также особое внимание, отправившись, если я не ошибаюсь, впервые на борт чужого военного корабля, будучи приглашен на завтрак на «Baccante». Я сопровождал их в поездке к известному бронзовому Будде у Камакуры в 15 или 20 милях от Иокагамы. Мы выехали туда верхом большой компанией, но после роскошного пикника никто, кроме двух молодых принцев, не решился возвращаться верхом, и я имел честь возвращаться с ними вечером один.

Жизнь в Японии была тогда очень дешева, и среди других излишеств у меня был небольшой завод скаковых пони. В Иокагаме, где находились английская и другие иностранные колонии, ежегодно устраивались скачки отдельно для японских и китайских пони, так как последние гораздо лучше первых. Японцы, очень любившие скачки, старались всегда помешать закупке лучших пони иностранцами. Тем не менее я осенью 1882 г. выиграл на главных японских скачках в третий раз на одном и том же пони и получил приз в 100 ф. ст. Тогда же я выиграл на скачках с тяжелым весом, а мой лучший китайский пони мог бы выиграть на скачках пони китайской породы, если бы его не попортил японец жокей. На мою жалобу в правление жокей-клуба, последнее допросило его и, так как он упорно отрицал и протестовал против обвинения, разрешило ему участие в скачках.

Сэр Гарри Парке, тогдашний посол в Токио, был способным человеком с длинным прекрасным послужным списком. Будучи в качестве атташе при миссии лорда Эльджина в 1860 г., он был предательски арестован китайцами и провел в тяжелых цепях одиннадцать дней. Он отказался купить свободу на условиях, которые могли бы повредить успеху переговоров лорда Эльджина, и был приговорен к смерти. После взятия летнего дворца приказ об его расстреле был отменен, и он был освобожден. Назначенный в 1865 г. послом в Японию, он оказал большую помощь микадо в первые годы нового режима и не раз едва избегал смерти. Характер у него был не из лучших, и он часто доставлял неприятности своей канцелярии. Однажды — это было до моего приезда служащие не могли найти потребовавшегося ему письма. Он зашел с папиросой во рту в канцелярию, вытащил из шкафов все бумаги, бросил их на пол, разбросал по комнате и, обращаясь к секретарям, сказал: "Это научит вас держать архив в порядке и находить бумаги, раз они мне нужны". Когда я прибыл в Токио, он был в отпуску и получил в Лондоне от министерства иностранных дел замечание, что с канцелярией следует лучше обращаться. По возвращении он совершенно переменил тактику и во всех делах со мной был воплощенной вежливостью. Он был со мной очень любезен и не давал мне ни разу повода жаловаться, кроме разве длины его извещений. Переписав однажды письмо в 400 страниц, я был готов напомнить автору его то, что Шеридан сказал однажды Гиббону, когда последний благодарил его за то, что был назван в Палате Общин "блестящим писателем Гиббоном": "Не блестящий — сказал я, а объемистый!".[7]

В начале 1883 года я уехал из Японии и вернулся в Англию, остановившись на пути в Гонконге, Цейлоне, Каире, Мальте и Гибралтаре. После длительного отпуска я снова отправился в Вену, куда был назначен вторым секретарем. Мое удовольствие по поводу возвращения на старое место усугубилось еще переездом в то же время туда из Рима семьи Пэджетов.

Политический интерес службы в г. Вене заключался в борьбе между Австрией и Россией на Балканах; так как я ниже буду много говорить о балканской проблеме, то не мешает для выяснения ее дальнейшего развития дать сейчас краткий очерк состояния острого кризиса, в котором она находилась в тот момент.

Со времени освободительной войны (1877–1878 г.г.) Россия стремилась постоянно к превращению Болгарии в свою провинцию. Для этого она поставила правительство Болгарии под контроль избранных ею генералов. При всякой попытке князя Александра оспаривать их права, ему напоминали, что он представляет собою лишь орудие в руках царя. Это продолжалось до тех пор, пока, уяснив себе невыносимость положения, он не заключил соглашения с либеральной партией, надеясь освободить таким путем свою приемную родину от русского господства.

В сентябре 1885 г. удачное восстание в Филиппополе привело к присоединению Восточной Румелии к Болгарии и к принятию князем Александром титула князя Северной и Южной Болгарии. Это было таким явным нарушением Берлинского договора, что Европа не могла с ним согласиться, а Россия немедленно отказалась признать присоединение, произведенное без ее вмешательства. Царь выразил свое неодобрение тем, что вычеркнул имя князя Александра из списков русской армии и отозвал всех русских офицеров из Болгарии. Через посла в Константинополе он в то же время толкал султана на восстановление status quo ante в Восточной Румелии силой оружия. Мысль о турецком походе нашла поддержку у коллег России по Drei Kaiser Bund'y (Союз трех императоров), но твердая позиция британского правительства, считавшего более выгодным иметь сильную Болгарию против возможных будущих выступлений, помешала этому плану.

Если б Австрия заняла более смелую позицию и признала бы состоявшееся присоединение, как совершившийся факт, она могла б заменить Россию в Софии. Но единственным желанием графа Кальноки было предупредить опасность разрыва с Россией, причем он вместе с тем боялся ослабить, благодаря поддержке Болгарии, влияние Австрии в Белграде. Греция и Сербия, обеспокоенные мыслью об увеличении Болгарии, деятельно готовились к предъявлению своих прав на территориальную компенсацию. Хотя первая благодаря вмешательству держав была вынуждена примириться с положением, вторая объявила в ноябре 1885 г. Болгарии войну. Положение болгарской армии, дезорганизованной отозванием русских офицеров и расположенной в большей части в Восточной Румелии, казалось почти безнадежным. Небольшое число войск было, однако, расположено близ сербской границы; форсированным маршем князю Александру удалось привести на помощь всю остальную армию и нанести поражение сербской армии после трехдневного боя под Сливницей. Воспользовавшись победой, он занял Пирот. Но от похода на Белград ему пришлось отказаться, так как ему был предъявлен Австрией ультиматум такого рода, что при дальнейшем продвижении ему придется иметь дело с австрийскими войсками. Наконец, после длительных переговоров, конференция держав в Константинополе приняла формулу, назначающую болгарского князя вообще, а не лично князя Александра, генерал-губернатором Восточной Румелии на 5 лет в соответствии со статьей XVII Берлинского договора, по которому для возобновления этого решения требуется согласие всех держав.

Россия сразу воспользовалась личным характером этого решения, чтоб подорвать власть князя и представить его единственным препятствием для реального присоединения Румелии, которое она хочет предоставить Болгарии. Через несколько месяцев военный заговор, действовавший по ее указаниям, устранил Александра и вынудил у него отречение. Восстановленный в правах последовавшей почти немедленно контр-революцией, он высадился в Рущуке и обратился с последней, но фатальной телеграммой к царю, где, извещая о своем возвращении, заканчивал словами: "Россия дала мне корону. Я готов вернуть ее в руки ее самодержца". Ответ царя был весьма сокрушительный для князя. Он отрицательно отнесся к возвращению князя и объявил о полном своем воздержании от вмешательства в дела княжества, пока его высочество остается в Болгарии. Не видя возможности править при оппозиции России и убедившись в распространенности симпатий к недавнему заговору, князь Александр отрекся и, назначив регентство в составе Стамбулова и двух других, уехал 8 февраля 1886 г. из Болгарии.

Затем последовал длительный кризис, чреватый опасностями для европейского мира. Россия отказалась признать регентство и послало в Софию генерала Каульбарса с поручением терроризовать болгар, чтоб заставить их подчиниться. Несмотря на признание им выборов недействительными, Великое Собрание все же собралось и занялось трудной задачей подыскания князя, который согласился бы принять опасную корону, от которой отказался князь Александр. Князь Владимир Датский, хотя и был избран, отклонил от себя эту честь, а князя Мингрельского, кандидата России, которого предложила Порта, категорически отверг Стамбулов.

Австрия, хотя и была самой заинтересованной непосредственно из всех держав, держалась выжидательной позиции, так как граф Кальноки лелеял мысль, что Россия, будучи предоставлена сама себе, навсегда восстановит против себя Болгарию. Британское правительство, с другой стороны, было серьезно озабочено продвижением России к Константинополю, и сэр Август Пэджет постоянно получал инструкции в том смысле, чтоб вызвать австрийское правительство на шаги, которые устранили бы опасность окончательного подчинения Болгарии русскому влиянию, и чтоб подчеркнуть значение совместных выступлений обоих правительств. Граф Кальноки дружески отнесся к этим предложениям, но установил, что пока нет нарушений международного положения Болгарии, и что время для вмешательства наступит лишь в случае таких нарушений. Британское правительство ответило перечислением всех незаконных деяний, совершенных генералом Каульбарсом, желая доказать этим, что наступило уже время для объединенного действия Европы.

Граф Кальноки не очень доверял, однако, действительной поддержке, которую ему обещала Великобритания, чтоб вызвать его на политику активного вмешательства. Хотя оба правительства считали свои интересы совпадающими, они не пришли к определенному соглашению. Он стал, однако, относиться несколько доверчивее после речи лорда Салисбюри на банкете в Гильдхолле 9 ноября о том, что Великобритания сумеет сама себя защитить, если будут затронуты ее непосредственные интересы, и что в вопросах, в которых она не затронута непосредственно, позиция Австрии может оказать большое содействие политике великобританского правительства. К счастью, около этого момента положение несколько разрядилось вследствие того, что Каульбарс прервал дипломатические отношения с болгарским правительством. Регенты воспользовались его отъездом, чтоб послать делегацию в разные столицы для прекращения междуцарствия. Когда она прибыла в Вену, то князь Фердинанд Кобургский по собственной инициативе, движимый мотивами личного тщеславия, предложил себя кандидатом на вакантный престол, хотя ни император, ни граф Кальноки не дали ему предварительного согласия на этот шаг. Последний, впрочем, заметил в частном разговоре, что у князя слишком много сходства во внешности и манерах со "vieille cocotte" (старой кокоткой), чтоб быть достойным преемником князя Александра.

Князь Фердинанд выставил сначала условием принятия им княжеской короны утверждение Порты и одобрение держав, что было почти равносильно отказу. Лишь через 6 месяцев, в июле 1887 года, он был избран формально князем Болгарии. Россия воспротивилась его избранию, как нарушению статьи III Берлинского договора, по которой было условлено, что князь избирается «добровольно»; по ее представлению, в данном случае выборы произошли под диктовку тиранического регентства, являющегося к тому же незаконным учреждением, и производились незаконно составленным собранием, так как в него включены были депутаты от Восточной Румелии. Граф Кальноки стал на одинаковую с британским правительством позицию. Он считал, что Великое Собрание действовало точно в пределах своих законных прав, но выражал сожаление по поводу того, что выбор не пал на лучшего кандидата. За несколько дней до отъезда князя Фердинанда в Софию он убеждал его выполнить свое первоначальное намерение и выждать согласия держав, подчеркивая, что, если он отправится, не дождавшись этого согласия, то он будет играть роль авантюриста и не получит законного признания. Германия стала на позицию теоретической поддержки России. По мнению князя Бисмарка, было желательно, чтоб состоялось соглашение между Австрией и Россией о их сферах влияния на Балканах с тем, чтоб первая была доминирующим фактором в Сербии, а вторая добилась бы в Болгарии того же положения, какое имела до 1885 года. Единственным его стремлением было лишить Россию всякого предлога для недовольства Германией. Он считал на основании бесчисленных ошибок, совершенных Россией при политическом разрешении болгарского вопроса, что чем больший простор для действия у нее, тем вернее выроет она себе там могилу. Ключ к его позиции заключался в убеждении, что Франция никогда не осмелится напасть на Германию, раз она не будет в состоянии войны с Россией, и поэтому он был готов на многое, лишь бы сохранить дружеское отношение с последней. Он сообщил, однако, графу Кальноки, что нет надобности "prendre au serieux" (принимать всерьез) ту теоретическую поддержку, какую он (князь Бисмарк) мог бы оказать тем или иным предложениям России, так как единственной его целью является сохранение с ней хороших отношений, причем он уверен, что никакое русское предложение не сможет пройти в жизнь, раз против него серьезно выскажутся Австрия, Великобритания и Италия. Его доверие к энергичным действиям этих держав было, однако, не достаточным, чтоб он рискнул в какой-либо мере затронуть Россию.

Глава III

1888–1900

Берн — Дармштадт и Карлсруэ. — Мои личные отношения с королевой Викторией

Летом 1888 года я перевелся в министерство иностранных дел и работал здесь до конца следующего года, когда был назначен в Берн. В конце 1892 г. я был произведен в секретари посольства. Мне предложили место поверенного в делах в Кобурге. Мое назначение, однако, задержалось, так как в связи с прежним образом жизни тогдашнего герцога королева (Виктория) противилась посылке женатого человека в Кобург. Пока вопрос обсуждался королевой и министерством иностранных дел, умер внезапно наш посол в Дармштадте, что облегчило разрешение дилеммы, и я был назначен в Дармштадт со званием поверенного в делах.

Дармштадт во всех отношениях был более желанным назначением, так как благодаря его центральному положению и близости к Франкфурту и Гамбургу можно было войти в соприкосновение с внешним миром, увеличить круг знакомства далеко за пределы этого по существу небольшого гарнизонного городка. Несмотря, однако, на свои ограниченные общественные рессурсы, Дармштадт имел в качестве местожительства много хороших сторон. Можно было без конца ездить верхом по окружавшим его лесам; можно было на сравнительно небольшом расстоянии охотиться почти на все виды дичи: оленей, ланей, диких кабанов, фазанов, куропаток, зайцев и даже белок; не будучи занятым ничем иным, можно было провести вечер в дворцовом театре, где поочередно ставились пьесы или оперы.

Хотя после выхода принцессы Алисы Гессенской замуж за русского императора Дармштадт приобрел определенное политическое значение вследствие частых посещений их величеств, это все же был только, как часто говорится, "семейный уголок". И великий герцог и великая герцогиня были внуками королевы Виктории; первый через свою мать, принцессу Алису, а вторая, через отца, герцога Эдинбургского и Кобургского. Королева, устроившая этот брак, весьма интересовалась всем, что их касалось, так что в течение шести лет, проведенных в Дармштадте, я пользовался привилегией непосредственной переписки с ее величеством и честью приглашения вместе с женой в Виндзор и Осборн всякий раз, когда мы бывали в Лондоне. Обратная сторона медали заключалась, однако, в том, что делало мое положение далеко не легким: великий герцог и великая герцогиня, независимо от своего положения в жизни, подобно многим молодым супругам, шли своей дорогой и часто не выполняли многого, что следовало сделать, и делали многое, что, пожалуй, лучше бы не делать. Когда случалось что-либо подобное и особенно, когда они не отвечали на письма или не обращали достаточного внимания на кого-либо из старших родственников, приезжавших к ним, на меня неизменно падало бремя переговоров с ними об этом. На мне, кроме того, лежала обязанность сообщать королеве о всех их шагах и ошибках — задача весьма незавидная, особенно принимая во внимание величайшую любезность их королевских высочеств по отношению к нам и знаки интимной дружбы, какие они проявили, допустив нас в свой семейный круг.

Среди многих царственных особ, с которыми мы часто встречались, будучи в Кронберге, были герцог и герцогиня Спартанские (впоследствии король и королева греческие) и князь Фридрих-Карл Гессенский с княгиней, которая, подобно герцогине Спартанской, была дочерью императрицы Фредерики. Муж ее был младшим братом великого герцога Гессенского, имя которого вызывает в моей памяти случай, весьма типический для характера некоторых немцев. Принц Уэльский поручил мне представлять его на крещении одного из детей княгини, крестным отцом которого он был. В назначенный день я явился во дворец, где должна была происходить церемония крещения. Присутствовало около сорока человек. Зная немецкую аккуратность, я постарался быть представленным, как мне казалось, всем без исключения. За завтраком герцог вступил со мной в разговор. По окончании завтрака он спросил меня, люблю ли я охотиться. На мой утвердительный ответ, он сказал: "Тогда приезжайте охотиться на фазанов в декабре", не указав при этом определенного дня. В это время я случайно уже решил взять отпуск в конце ноября. Сказав ему об этом, я выразил сожаление, пытаясь объяснить невозможность последовать его приглашению. Как вдруг он повернулся ко мне спиной со словами: "Можете отправляться к ч…". Я был, естественно, несколько ошеломлен и, видя рядом господина, которого я принял за его придворного конюшего, я подошел к нему, чтобы объясниться и посетовать на происшедшее. Злой случайности угодно было, чтоб это лицо не только не оказалось конюшим, но было единственным из всей компании, которому я, по недосмотру, не был представлен. Оглядев меня с ног до головы, он холодно прервал мои объяснения и заметил: "Сэр, обычно в Германии джентльмен не беседует с другим, не будучи предварительно ему представленным третьим джентльменом". Затем он тоже повернулся ко мне спиной. Я был совершенно ошеломлен этим уроком немецкого приличия. Ко мне подошла, однако, фрейлина княгини и сказала: "Г. Бьюкенен, я случайно слышала оба ваших разговора и могу только сказать, что мне стыдно за моих соотечественников". Княгиня потом прислала за мной и очень извинялась за случившееся.

Двор в Карлсруэ, к которому я также был аккредитован, представлял во всех отношениях полную противоположность Дармштадтскому. В то время, как в последнем этикет соблюдался скорее поневоле, чем из почтения, его в первом проводили весьма сурово и доводили почти до степени искусства. На завтрак к семье великого герцога надо было являться во фраке с черным галстуком; я помню, как однажды, в день празднования семидесятилетия со дня рождения великого герцога, мне пришлось с восьми часов утра пробыть до 7-ми вечера в голубом мундире с желтыми пуговицами. Но больше всего утомляли бесконечные приемы после обеда во дворце, когда приходилось стоять часа два — три на ногах, пока великий герцог и великая герцогиня обходили гостей. Даже в своих комнатах не оставляли вас в покое. Меня разбудил однажды в 8 часов утра лакей от герцога с сообщением, что так как я без сомнения в 10 ч. 30 мин. пойду в английскую церковь, то великая герцогиня распорядилась показать мне в 10 часов близко от нее помещающуюся больницу. Это звучало приказанием и выбора не было.

Нигде не было такой скуки, как в Карлсруэ. Город отражал невыносимую тоску двора.

Не прибавило, разумеется, больше приятности то обстоятельство, что в последние годы девятнадцатого века, особенно после начала войны в Южной Африке, началось сильное антибританское движение в Германии, так что не редкость было услышать весьма неприятные вещи об Англии. Великий герцог Баденский был, однако, слишком большим джентльменом для этого. Ученик старой школы, он был воплощением вежливости. Говоря, во время наших бесед, об охлаждении отношений между Германией и Великобританией, он всегда выражал скорее сожаление, чем раздражение, и относил все происходящее за счет безответственного языка британской и германской прессы. Он развивал даже по одному поводу весьма фантастическое предложение о том, чтобы державы заключили между собой соглашение в целях уничтожения для прессы возможности причинять зло, по которому не обращалось бы внимания на мнения иностранной прессы по международным вопросам, причем правительства отказались бы от пользования прессой для официальных заявлений по этим вопросам. К несчастью, он был убежден, что Великобритания обязана своей выгодной позицией в международном масштабе дальновидной и макиавеллистской политике всех британских правительств. Он не принял всерьез моего замечания, когда я сказал, что наша дипломатия не заслуживает его комплиментов, так как британские правительства не имеют обыкновения заглядывать далеко вперед. Оно скорее, прибавил я, приспособляет свою политику к требованиям момента, и его практика работы от случая к случаю оказалась в общем успешной.

Великая герцогиня, дочь старого императора Вильгельма, была, наоборот, гораздо менее сдержанной и давала простор своим чувствам. Как ультра-немка, она считала, что Германия не может быть неправой, и что, следовательно, надо во всем обвинять Великобританию, раз отношения между правительствами оставляют желать лучшего. Напрасно я пытался убеждать ее, что ошибки возможны с обеих сторон, и что, раз обе страны желают сохранить дружбу, надо оказывать должное внимание национальным интересам той и другой. Однажды накануне или после объявления Бурской войны — она отчитала меня перед всем двором и в знак неудовольствия не подала мне руки для поцелуя, как обычно делалось на таких официальных приемах.

Вскоре после этого, будучи в отпуску в Англии, я был несколько раз приглашен в Осборн и присутствовал один за обедом королевы. Она, беседуя со мной об анти-британских настроениях в Германии, вдруг сказала к моему величайшему изумлению: "Милая великая герцогиня Баденская — единственный наш друг в Германии". Я осмелился возразить, что такое мнение можно было себе составить лишь в том случае, если наш друг искусно скрывал свои истинные чувства. Затем я рассказал о своем недавнем визите в Карлсруэ и о том, как великая герцогиня постаралась мне показать, что она целиком разделяет взгляды на Великобританию, преобладающие в Германии. Королева была совершенно потрясена этим, а когда я рассказал ей, как в Карлсруэ и Дармштадте толпы на улицах радостно приветствовали телеграммы о наших поражениях, вывешенные в окнах почтамта, то она произнесла: "Этого нельзя забыть".

В июле 1898 г. лорд Салисбюри предложил мне место британского представителя в Венецуэльском третейском трибунале. Место это стало вакантным благодаря назначению Михаэля Герберта послом в Вашингтон. Так как королева желала, чтобы я совмещал эти обязанности с постом поверенного в делах в Дармштадте, то я заехал в Лондон, чтобы выяснить наиболее целесообразное распределение своей работы.

Я, к счастью для меня, пользовался с самого начала ее доверием. После несколько волнующей встречи, когда я ждал ее при прохождении к обеду в Осборне, чтобы пасть на колено и поцеловать ее руку в связи с назначением меня в Дармштадт, мне больше не приходилось волноваться. Я был сразу очарован ее чудесной улыбкой и всегда чувствовал себя совершенно естественно и свободно в беседах с ней. Я почти всегда встречал в королеве живого и подвижного собеседника. Когда я ей рассказал однажды, что по курьезному совпадению 25 ноября — день рождения не только герцога и герцогини Гессенских, но и мой, она спросила: "А вы родились в том же году, что и они?" Улыбаясь, я ответил, что это было бы для меня большой честью, но я, к несчастью, настолько стар, что гожусь великому герцогу в отцы. "Ах, как глупо с моей стороны", засмеялась королева по поводу своей ошибки.

Последний раз я видел королеву в октябре 1900 года в Бальморале, когда я покинул Дармштадт. Через несколько месяцев великая королева, всегда внушавшая мне чувство почтения и преданности и искренней благодарности за постоянное оказываемое мне внимание, скончалась.

Глава IV

1888–1903

Представитель в Венесуэльском третейском трибунале. — Советник в Риме и Берлине. — Англо-германские отношения. — Генеральный представитель и консул в Софии

Немногие, думаю, помнят теперь о нашем споре с Венецуэлой по поводу границы между ее территорией и британской колонией Гвианой, хотя тогда вопрос этот имел жгучий интерес. Острота его обязана тому факту, что президент Клэвелэнд затронул его в своем послании Конгрессу в 1895 г., так что он грозил осложнить наши отношения с Соединенными Штатами Америки. После длительных переговоров, состоялось соглашение в феврале 1897 г. в Вашингтоне, по которому великобританское и венецуэльское правительства передавали вопрос на разрешение третейского суда.

Когда я в июле 1898 г. принял назначение в качестве британского представителя при третейском трибунале, то обе заключившие соглашение стороны уже обменялись своими доводами; произошел также обмен документальными данными, состоявшийся к концу года. После предварительного совещания в Нью-Йорке в начале следующего года по поводу разных технических вопросов трибунал собрался в Париже 15 июня 1899 г. Составлен он был из двух британских судей (Верховный судья лорд Рёссель и судья лорд Генн Коллине), двух американских (Мельвиль Вебстер Фуллер, верховный судья Соединенных Штатов, и Давид Бруйэр, судья Верховного суда) под председательством известного русского юриста г-на де-Мартенса.

История спорной территории восходит к концу шестнадцатого столетия. В качестве наследницы Испании Венецуэла претендовала на всю территорию между Ориноко и левым берегом Эссеквибо; мы же оспаривали это на том основании, что в течение двух столетий большая часть этой территории находилась, последовательно под контролем голландцев и англичан, и что со времени нашей формальной оккупации колонии в 1814 году Великобритания, а не Венецуэла, содействовала ее развитию. Венецуэла настаивала затем на том, что, хотя согласно 4-го параграфа Вашингтонского соглашения фактическое обладание другой стороны давало законное право на владение, но правило это должно применяться к пятидесяти годам, до 1814 года, а не к 50 годам до подписания соглашения. Это составило бы столь серьезное изменение условий, на которых британское правительство согласилось на арбитраж, что, в случае принятия американской интерпретации данного вопроса, мы отказались бы от третейского суда.

Генеральный прокурор, которому пришлось выступить первым перед судом, изложил британскую точку зрения в мастерской речи, занявшей тринадцать заседаний, изложив все говорящие в нашу пользу факты с исключительным талантом. Он сделал, однако, ошибку в том отношении, что пустился в слишком большие детали, и, как я осмелился заметить в свое время, он разрушил наш дом, чтобы показать, из каких хороших кирпичей он построен. Это дало возможность представителям Венецуэлы воспользоваться слабыми пунктами нашей аргументации и показать низкое качество некоторых из наших хваленых кирпичей. Когда сэр Роберт Рейд стал отвечать двум представителям Венецуэлы, говорившим в течение 22-х дней, то положение было мало обещающим. В блестящей и краткой притом речи он перевел, однако дискуссию на более высокий уровень и сконцентрировал всю сущность британских домогательств. Ему, кроме того, удалось представить в смешном виде первоначальные права Испании, составлявшие фундамент всей аргументации Венецуэлы, и изобразить яркий контраст между действиями Испании и Венецуэлы, с одной стороны, и Голландии и Британии, с другой. После него говорил г-н Асквит, которого сменил генерал Трэси от имени Венецуэлы. Заключительное слово от имени Великобритании снова произнес генеральный прокурор, а генерал Гаррисон закончил эти выступления речью, которая, несмотря на силу и искусность ее, не произвела на суд серьезного впечатления. Отсутствие положительных доводов заставило генерала ограничиться обоснованием притязаний Венецуэлы исключительно, как наследницы Испании, облеченной первоначальным и высшим правом на спорную территорию, и критикой британских аргументов.

Если бы вопрос рассматривался внепартийным судом, который решал бы на основании данных, изложенных сторонами, то вся спорная территория, несомненно, была бы присуждена нам. Как бы то ни было, установленная трибуналом граница не приносила ни в чем существенном в жертву британские интересы, хотя устье Баримы и не было оставлено, как мы ждали, в абсолютном владении Великобритании. Третейский трибунал, в котором тяжущиеся стороны представлены собственными арбитрами, а председатель нейтрален, имеет всегда тенденцию обеспечить единогласие сторон некоторым компромиссом. Такого единогласия не состоялось во всех третейских разбирательствах со времени претензий Алабамы в 1873 г. и до вопроса о рыболовстве в Беринговом море на двадцать лет позже, так что у г. де-Мартенса было особенно много оснований добиться его в случае с Венецуэлой. Первая Конференция Мира, созванная по инициативе императора Николая, собралась в Гааге в июле месяце, и он старался поддержать своего монарха на пути мира, добившись единогласного приговора с тем, чтобы этим повлиять на другие государства в смысле передачи ими своих разногласий на третейское рассмотрение. Подобное желание похвально само по себе, но средства, к которым он прибегал, чтобы добиться своего, были не безупречны. Определив про себя некоторую границу, на которую могли бы согласиться обе спорящие стороны, он поочередно беседовал с участниками суда с каждой стороны и говорил им, что если его план не будет принят, то он будет голосовать за крайнее предложение другой стороны.

Устные показания заняли 54 заседания суда, причем вина за это лежит на Венецуэле, представители которой говорили на 10 дней больше, чем наши. Хотя между всеми нами сохранялись самые сердечные отношения во все время суда, не обошлось и без острых стычек сторон. Генеральный прокурор, несмотря на умелое ведение дела, не любил итти напролом и всегда старался отвечать уклончиво на неприятные вопросы. Эта тактика надоела генералу Гаррисону настолько, что он в одном случае поднялся и доставил суду большое развлечение, заявив: "Генеральный прокурор напоминает мне большую птицу, усевшуюся на слишком тонкую для нее ветку; она распускает крылья и машет ими, чтобы удержаться на месте". Генерал махал при этом руками вверх и вниз, подражая птице, и повторял это каждый раз, когда генеральный прокурор пытался затушевать поставленный ему вопрос.

С некоторым колебанием принял я пост агента при трибунале, так как, кроме новизны работы, положение агента при крупном разбирательстве представляет известную аномалию, если не хотеть оставаться круглым нулем. Подготовка и проведение всего дела, естественно, находится в руках крупных юристов, участвующих в нем, и, хотя я принимал участие во всех их совещаниях, моя роль ограничивалась информацией правительства о результатах обсуждения и о линии аргументации, какую предлагалось проводить. Генеральный прокурор был, однако, всегда готов выслушать мое мнение, и когда, как порой случалось, я не бывал с ним согласен по некоторым существенным вопросам, то, не колеблясь, заявлял об этом и не раз проводил свою точку зрения. Во время заседаний суда в Париже, наши функции не были четко разграничены. Генеральный прокурор обычно говорил обо мне "мой агент", на что судья лорд Коллинс советовал мне в отместку за то, что он называет агента правительства своим, отвечать ему словами: "Мой генеральный прокурор" — чему, конечно, я не последовал.

Кроме забот о помещении для всех членов британской делегации в Париже, на мне лежала еще обязанность выяснить в министерстве финансов размер их жалованья и дополнительного вознаграждения. Это было крайне неблагодарной задачей, так как мы обычно ценим свои услуги несколько выше, чем правительство. Делая охотно уступки министерству финансов в мелочах, я обычно добивался того, что мне было нужно.

Самой трудной задачей для меня в Париже было составление для министерства иностранных дел отчета о каждом заседании в отдельности, так как в подобных сложных и длинных обстоятельствах было не легко передать в кратком сообщении резюме всех речей и оценить силу приводимых аргументов. Я был вознагражден за эту работу, между прочим, тем, что был назначен в конце 1900 года в Рим, где лорд Кэрри был тогда нашим послом. 4 из 11-ти месяцев, проведенных здесь, я замещал его в должности. Рим в эти дни был очень легким постом. Политический интерес концентрировался тогда на вопросе о Крите, разбиравшемся на Конференции непосредственно заинтересованных держав под председательством итальянского министра иностранных дел, сеньора Принетти. Tempora mutantur — в наши дни бури и натиска с завистью вспоминаешь о том времени, когда нашим главным занятием был вопрос о правительстве Крита.

Осенью 1901 г. я был переведен в посольство в Берлин, куда я просился еще в самом начале. Мне хотелось туда не только потому, что Франк Лассель, наш посол, был моим старинным приятелем, но и вследствие того, что Берлин в этот момент представлял собой наиболее важное наше посольство. Все, кто читал замечательные разоблачения барона Эккартштейна, вспомнят, как повторные попытки нашего правительства к соглашению и заключению чего-то в роде оборонительного союза с Германией не удавались из-за безумия и неискренности англофобской клики с Вильгельмштрассе. Великобритания была тогда на распутьи, так как стало больше немыслимым продолжать политику "of splendid isolation" (блестящей изолированности). Ей надо было или стать на сторону Тройственного Союза или связать свою судьбу с Францией и Россией. За время англо-бурской войны англо-германские отношения дошли чуть ли не до разрыва благодаря таким инцидентам, как задержание и обыск германских пароходов «Bundesrath», "General" и «Herzog». Возмущение, вызванное этими инцидентами в Германии, и угрожающая позиция германского правительства в свою очередь вызвали в официальных кругах Лондона контр-возбуждение. Несмотря на это, однако, британское правительство не оставило мысли об оборонительном соглашении с Германией, и лорд Лэнсдоун снова выдвинул этот вопрос весной 1901 г. Но прием, оказанный этому предварительному предложению, оказался неудовлетворительным, и последовавшие затем переговоры послужили лишь тому, что наше правительство убедилось в безнадежности расчета на Германию как на возможного союзника.

Вскоре после моего прибытия в Берлин, в октябре 1901 г., сэр Франк ушел в отпуск, и мне пришлось вследствие этого его замещать. То был момент острого напряжения. В прессе циркулировала клевета всякого рода относительно поведения наших войск в Южной Африке, а в рейхстаге их называли наемниками и обвиняли в том, что они сражаются, поставив впереди себя женщин и детей. В речи, произнесенной в конце октября и опровергавшей эти необоснованные обвинения, Чемберлен привел случаи из времен войны 1870 г., не делавшие чести германской армии. Эти контр-обвинения подлили масла в огонь и вызвали новую анти-британскую кампанию в рейхстаге, причем граф Бюлов, только что сменивший князя Гогенлоэ на посту канцлера, произнес речь, где в самых сильных выражениях критиковал г. Чемберлена.

Поверенный в делах имел мало случаев видеться со столь высокой персоной, как имперский канцлер; но граф Бюлов, которому меня рекомендовал мой друг и коллега по Риму, барон Ягов, любезно пригласил меня на обед; я воспользовался беседой, которую мы с ним вели после обеда, чтобы коснуться недавних дебатов в рейхстаге. Я готов допустить, высказался я, что в качестве боевой силы английская армия не выдерживает сравнения с германской. Нашей первой линией обороны является флот, армия же наша относительно невелика; но это не мешает нам гордиться как ею, так и ее великими традициями. Нас возмущает, когда о ней говорят, как об армии наемных убийц, нас еще более возмущает, когда, как в рейхстаге, ее осыпают клеветой. Люди, добровольно пошедшие на действительную службу, люди, готовые по собственной доброй воле положить свою жизнь за короля и страну, по моему мнению, гораздо выше людей, принуждаемых к этому какой-либо системой обязательной повинности. Я убежден, что канцлер не верит тем историям, которые рассказывали о наших войсках в рейхстаге. Поэтому я апеллирую к нему в интересах поддержания хороших отношений между нашими странами для того, чтобы он вмешался в прения и исчерпал бы весь инцидент, разъяснив, что рейхстаг был неправильно информирован о поведении наших войск. Граф Бюлов подтвердил, что он лично не верит справедливости этих историй, причем говорил с характерной для него любезностью и вежливостью. Но он был недостаточно твердым человеком, чтобы плыть против течения, и потому не внял моим предложениям, заявив, что он не может выступить в рейхстаге и сказать что-либо по этому поводу.

В декабре 1901 г. в Берлин прибыл по пути в Лондон маркиз Ито. Япония все еще колебалась между союзом с Россией и союзом с Великобританией. Естественно, что я был озабочен выяснением результатов его переговоров с графом Витте во время пребывания в С.-Петербурге. Я знал маркиза, когда был секретарем нашей миссии в Токио в 1880 г. Возобновив знакомство на приеме в японской миссии, я попытался перенести разговор на его путешествие. Но японские государственные деятели очень мало общительны. Маркиз, сохранявший во все время нашей беседы положение человека, вынужденного поддерживать разговор, оборвал меня таким сокрушительным замечанием: "Я совершил крайне интересное путешествие, но нигде не позволял себе давать интервью".

Англо-японский договор, подписанный недель через шесть, и окончательный отказ от идеи оборонительного союза с Германией открыли путь к соглашению с Францией, которое последовало через несколько лет. Новое направление британской иностранной политики не могло улучшить наших отношений с Германией, и, хотя внешне они оставались нормальными и дружескими, они все больше проникались чувствами взаимного недоверия. Кроме вопроса об ее морской программе, составлявшей прямую угрозу нашему превосходству на море, повторные разногласия возникли в связи с вызывающим поведением Германии в Китае. Особенной остроты достигло положение осенью 1902 г., когда я замещал посла. Помню, что я поспешно вернулся из короткого визита в Лондон, чтобы дать представление о том скверном впечатлении, какое произвели на британское правительство некоторые шаги Германии в Янг-цзы. Я сделал это в такой форме, что барон фон Рихтгофен, секретарь министерства иностранных дел, обычно самый вежливый человек, вышел из себя и дал выход всем своим чувствам в горячих и злобных выражениях, не имевших никакого смысла.

Из всех моих постов Берлин, несмотря на свой политический интерес, мне меньше всего нравился, а так как я был послан сюда по собственной специальной просьбе, то порой чувствовал вместе с Чарльзом Кинглей, что "проклят тяжестью исполненной молитвы". Берлин, как город, был мало привлекателен, и, кроме узкого круга интимных друзей, проявлявших по отношению к нам много любезности, в его общественной жизни с тоскливыми дневными приемами и чопорными официальными обедами все было скучно до последней степени. Вот почему я нисколько не жалел, когда покидал его, будучи в конце 1903 г. назначен генеральным консулом и агентом в Софию с личным рангом полномочного посла.

Глава V

1887–1904

Обзор правления князя Фердинанда. — Женитьба князя. — Эра личного управления. — Переход в православие князя Бориса. — Болгария и македонское повстанческое движение

14 августа 1887 года князь Фердинанд принял присягу перед Великим Собранием в Тырнове, древней болгарской столице, и в тот же день выпустил прокламацию, в которой извещал "наш свободный народ", что он занял престол славных болгарских царей. Обстоятельства его избрания были уже освещены. Я дам в настоящей главе краткий очерк его карьеры, как балканского князя, до момента моего прибытия в Софию в начале 1904 г.

В первые семь лет он царствовал, а Стамбулов управлял. Только после падения в 1894 г. этого всемогущего министра, он взял бразды правления в собственные руки. Первый из этих двух периодов отличался явной враждой к России, постоянной опасностью оккупации с ее стороны и последовательными заговорами на жизнь Фердинанда. Признав его в 1896 г. и возобновив затем дипломатические сношения, Россия оставила свою открыто враждебную позицию и попыталась завоевать более коварными средствами то положение, какое она потеряла по собственному безумию. Общим для того и другого периода было следующее: на одной стороне — уязвленная гордость России, притязавшей в силу жертв в освободительной войне на право использования курса болгарской политики в собственных интересах, а на другой — молодая, мужественная и демократическая нация, борющаяся за сохранение своей самостоятельности и решившая определять собственную судьбу без вмешательства иностранных держав. Фердинанд стремился сначала примирить эти борющиеся силы, так как он был убежден, что ни Болгария, ни ее правитель не смогут долго существовать без согласия России. До приезда в Софию он пытался даже заигрывать с Россией через русского посла в Вене, но безуспешно. Россия была неумолима и в течение ближайших шести месяцев дважды пыталась побудить Порту, чтоб она настояла на оставлении трона, незаконно им занятого.

К счастью для князя Фердинанда, Великобритания, Австрия и Италия живо видели опасность восстановления панславистского режима в Болгарии и не только удерживали султана от шагов, которые могли бы привести к применению силы Россией или Турцией, но уполномочили даже своих представителей в Софии, чтоб они вошли в частные и неофициальные сношения с Фердинандом. Хотя таким образом он продолжал править в качестве фактического суверена с неофициальной поддержкой так называемых дружественных держав, его положение долго было непрочным. Армия не была ему никогда верна. Весной 1890 г. был раскрыт большой военный заговор, имевший целью свергнуть его с престола. Сомнительная лойяльность армии заставила Стамбулова добиваться признания князя султаном, но из-за оппозиции России все его представления в Константинополе оставались без ответа. Но ему удалось, однако, получить разрешение на назначение болгарских епископов в Охриду, Ускюб, Велес и Неврокоп. Это был твердый человек, от которого все зависело и который диктовал политику правительству. Не колеблясь, если нужно было действовать на султана скрытыми угрозами, он в общем вел примирительную политику. Он ограничил свои требования той автономией, какую Македония получила по Берлинскому договору, не сомневаясь, что, получив такую автономию, она так же естественно и неизбежно соединится с Болгарией, как и Восточная Румелия.

Риск цереубийства, вызываемый постоянными заговорами руссофильской партии, требовал женитьбы царя и основания им династии. В 1892 г. начаты были переговоры с герцогом Пармским о руке его дочери, принцессы Марии-Луизы. Так как герцог настаивал, чтоб дети от этого брака оставались католиками, то Стамбулов попытался обеспечить пересмотр статьи 32-й конституции, по которой наследник престола должен принадлежать к православной церкви. Россия немедленно заявила протест против шага, который она считала противоречащим религиозным чувствам болгарского народа. Идея эта была непопулярна и в самой стране. Но Стамбулов считал ее столь необходимой из-за брака князя, что, взяв на себя весь одиум этой меры, он вынудил Собрание принять ее. Весной 1893 г. состоялась женитьба князя Фердинанда. Последовавшая в конце того же года смерть его единственного соперника, князя Александра, весьма укрепила его положение. Она сделала в то же время для него невыносимой опеку человека, который мог сломить любое сопротивление своей воле, будь то даже оппозиция собственного монарха. Чувствуя, что он достаточно силен уже, он решил избавиться от министра, которого считал главным препятствием официальному признанию его державами. Давно уже существовавшее между ними напряженное отношение дошло до высшей степени благодаря инциденту, связанному с отставкой военного министра. Стамбулов подал в отставку, которая немедленно была принята.

Падение Стамбулова отметило поворотный пункт в конституционной истории Болгарии и привело к эре личного управления князем, особенно в сфере иностранных дел. Во главе коалиционного правительства стал лидер консервативной партии, г. Стойлов, причем князь дал тут же понять, что хочет быть сам министром иностранных дел. Одним из первых его шагов была расчистка пути для сближения с Россией. Он обменялся телеграммами с императором Николаем по случаю смерти в ноябре 1894 г. императора Александра III и послал в июле следующего года депутацию во главе с архиепископом Климентием в С.-Петербург, чтоб возложить венок на могилу покойного императора. Прием, оказанный депутации, отличался подчеркнутой холодностью. Единственным его результатом было уяснение того, что императору было бы приятно приобщение князя Бориса к православной церкви, и что просьба о посылке русского представителя в Софию могла бы подвергнуться милостивому обсуждению. Но пытаясь таким образом восстановить добрые отношения с Россией, он потерял из-за отставки Стамбулова прежние симпатии Вены и Лондона к Болгарии. Дважды предупрежденное об опасности, которой подвергается жизнь этого государственного деятеля, княжеское правительство не только не приняло мер для его защиты, но даже отказало ему в разрешении на выезд в Карлсбад, а циническая индифферентность, проявленная этим правительством после его убийства в июле 1895 г., дает право возлагать на него моральную, если не непосредственную ответственность за это убийство.

Другой причиной разногласий между западными державами и Болгарией была та терпимая позиция и даже активная поддержка, какую правительство последней оказывало с момента падения Стамбулова повстанческому болгарскому движению в Македонии. Это движение в противоположность движению греков и сербов было по существу македонским в своем происхождении. Это было протестом против географических границ, проведенных Берлинским договором вопреки национальным стремлениям, пробужденным не только Сан-Стефанским договором, но и решениями конференции в Константинополе накануне русско-турецкой войны. В "Projet du Reglement pour la Bulgarie" Европа признала этнографические претензии болгарской расы на три северных округа Адрианопольского вилайета, на княжество, образованное впоследствии Берлинским договором, на санджаки Ускюба, Монастыря (кроме двух его южных округов), на три северных округа Сереса и на округа Струмницы и Кастории. Опубликование Берлинского договора немедленно вызвало два неудачных восстания в долине Струмы, а в 1880 г. был раскрыт более серьезный заговор в Охриде. В течение десяти с лишним лет не было вовсе никаких попыток к восстанию, хотя бродячие банды, всегда существовавшие в Македонии, проявляли случайные признаки жизнедеятельности. Но движение было лишь в подпольи, а идея возможной, хотя бы и отдаленной, эмансипации поддерживалась постоянным потоком эмиграции в Болгарию. Национальные чувства усиливались к тому же распространением влияния церкви экзарха. До 1870 г. во всех религиозных и схоластических вопросах высшим авторитетом был патриарх, политически являвшийся могучим орудием эллинизации. Со времени уничтожения в 1767 году епископа в Охриде исчезли последние следы болгарской церкви. Все православные христиане по необходимости стали сторонниками патриарха, причем совершенно ошибочно стали считать такое отношение к патриархату признаком принадлежности к греческой нации. Фирманом 1870 г. экзарх получил, однако, право назначать епископов в некоторые определенные приходы на юге до Флорины, в которых две трети православного населения признает его юрисдикцию. Это право оспаривалось первоначально весьма энергично патриархом. Возникший таким образом конфликт стал скорее расово-политическим, чем церковно-религиозным. Экзархат при поддержке Стамбулова стремился обеспечить преобладание болгарских элементов путем назначения епископов, священников и учителей. В 1893 г. группа молодых македонцев сочла, однако, метод мирного проникновения слишком медленным и основала "Внутреннюю Организацию". В Македонии она могла существовать лишь в виде тайного комитета, но зато создала правильную политическую организацию среди македонцев, живущих в Болгарии. Пока у власти находился Стамбулов, дела организации развивались медленно. С его падением, однако, началась более активная работа, и в 1895 г. основан был в Софии Македонский Центральный Комитет. Методы его были явно революционными. Он собирал деньги, организовывал дружины и проповедывал восстание, причем правительство оставалось пассивным зрителем всего этого, ничего не делая для того, чтоб его остановить, пока серьезные представления держав не вынудили его принять некоторые меры.

Тем временем возросло течение в пользу соглашения с Россией, и стал открыто обсуждаться вопрос о религии наследника. Сделав таким образом вопрос об обращении князя Бориса в православие предметом политических программ, князь Фердинанд не рассчитал ни силы религиозных воззрений семьи своей жены, ни того политического давления, которое, повидимому, и заставило его считаться с ними. В результате того, что он взял в свои руки бразды правления, оппозиция направила все свои действия против него лично, и на него стали смотреть как на препятствие к осуществлению национальных стремлений. Раскрыт был ряд заговоров на его жизнь, так что пришлось принять исключительные предосторожности, чтоб обеспечить его безопасность. Стал угрожать правительственный кризис. Собрание вотировало пожелание нации о переходе князя Бориса в православие. До того, как принять окончательное решение, князь Фердинанд отправился на поклонение в Рим в надежде убедить папу снять с него обязательство, которое он принял на. себя при женитьбе. Но его святейшество оказалось неумолимым. По возвращении в Софию князь Фердинанд, притворившись сначала, будто он замышляет отречение, подписал воззвание о том, что князь Борис примет причастие по православным обрядам. Император Николай взял на себя обязанности крестного отца, причем Чарыков был назначен русским дипломатическим агентом в Софию. В то же время султан признал Фердинанда князем Болгарии и генерал-губернатором Восточной Румелии; другие державы дали свое согласие, чем было формально урегулировано положение князя Фердинанда. Признание держав было куплено, однако, ценой такой моральной жертвы, которая, хотя в большей мере и была вызвана соображениями высокой политики, была тем не менее принесена главным образом ради личного честолюбия. Нарушив торжественное обещание, которое одно только сделало возможным его женитьбу, или, как он предпочитал изображать это, пожертвовав своим сыном ради блага Болгарии, он разрушил свои связи с собственной семьей и западными державами. "Запад, — сказал князь Фердинанд Собранию, — объявил мне анафему. Заря с Востока освещает своими лучами мою династию и наше будущее".

Вернемся, однако, к Македонии, где неустанно работала Внутренняя Организация. В 1897 г. закончился период пятилетней тайной подготовки. Наступил период действия, причем комитет преобразовался в террористическую организацию, решения которой выполнялись дружинами. Каждый год приносил новые эксцессы турок и новые репрессии комитетов. Позиция последовательных болгарских правительств по отношению к повстанческому движению отличалась только по степени: осуждая его преступную практику, все они симпатизировали его целям. При всяком надвигавшемся кризисе державы делали в Софии неизбежные представления. Но Россия и Австрия не всегда действовали искренне, а позиция Бахметьева, русского дипломатического агента, и панславистских агентов на Балканах не всегда совпадала с заверениями официальной России в Петербурге. Присутствие русского великого князя и генерала Игнатьева на празднествах осенью 1902 г. в память взятия Шипки еще больше разожгло македонские комитеты, а речи генерала Игнатьева прямо призывали к действию.

В декабре Софию посетил сам граф Ламсдорф, при чем он дал ясно понять, что Россия не может позволить комитетам втянуть ее в вооруженное вмешательство на Балканах. Возвращаясь через Вену, он выработал вместе с графом Голуховским план реформ, сущность которых заключалась в назначении Хильми-паши главным инспектором трех македонских вилайетов. Этот план, вошедший в силу в феврале 1903 г., далеко не удовлетворил общественное мнение Болгарии, а стамбуловистское правительство, пришедшее вскоре после того к власти, решило продолжать традиционную политику своей партии в смысле сохранения хороших отношений с Турцией, пытаясь вырывать уступки, пользуясь ее страхом перед иностранным вмешательством. Русское правительство, однако, противилось прямому соглашению вассала с сюзереном, так что болгарская миссия, посланная в Константинополь с целью добиться такого соглашения, вернулась ни с чем. Тем временем в Македонии шли поспешные приготовления к всеобщему восстанию, и в августе дан был сигнал.

Болгарское правительство не было готово к войне. Несмотря на сильное возмущение методами репрессий, к которым прибегала Турция, оно так не доверяло России вследствии колебаний ее политики, что старалось избежать разрыва с Турцией. Россия, по его мнению, вела двойную игру. Русский посол в Константинополе отстаивал суровое подавление повстанцев, а русский агент в Софии стоял на стороне повстанцев, и оба старались, повидимому, вызвать разрыв между Болгарией и Турцией, чтоб дать России повод к вмешательству. Единственным результатом восстания оказалось то, что Европа уяснила себе серьезность положения и необходимость принятия более целесообразных и более практических мер. Благодаря в большей степени инициативе лорда Лэнсдоуна, граф Ламсдорф и граф Голуховский разработали в октябре в Мюрцштеге план более широких реформ. Главными пунктами его было назначение русского и австрийского гражданских агентов на-ряду с Хильми-пашей, реорганизация жандармерии путем привлечения иностранных офицеров, реформа юридических учреждений, финансовая помощь возвращающимся беженцам и т. д.

Хотя некоторые их этих мер были приняты болгарским правительством с удовлетворением, весь план в целом был испорчен в его глазах тем фактом, что проведение его возлагалось на Австрию и Россию, на двух наиболее реакционных и эгоистических членов европейского концерта держав. Таково было положение вещей к тому моменту, когда вспыхнула русско-японская война, позволившая болгарскому правительству пересмотреть свою позицию. Несмотря на страх перед намерениями России, оно всегда лелеяло успокоительное убеждение в том, что, в случае поражения в войне с Турцией, Болгария получит помощь от России; в данный же момент, кроме боязни самоизоляции на случай поражения, правительство Болгарии было озабочено мыслью о том, что, воспользовавшись русской разрухой, Австрия оккупирует северные округа Македонии. Начаты были поэтому переговоры о непосредственном соглашении с Турцией, и в апреле 1904 г. было подписано соглашение, которое послужило к установлению более дружественных отношений между вассалом и сюзереном, хотя благодаря оппозиции России оно не обеспечило распространения Мюрцштегских реформ на Адрианопольский вилайет, чего очень хотела Болгария.

Переговоры эти еще продолжались, когда я прибыл в Софию вскоре после начала русско-японской войны.

Глава VI

1904–1908

Мой прием у князя Фердинанда. — Отношения Болгарии к Греции, Сербии и Румынии. — Визит князя Фердинанда в Лондон. — Германское, австрийское и русское влияния. — Лучшие отношения с Россией

Что касается моих личных отношений с князем, то я начал свою миссию при благоприятных ауспициях. Подписывая свое согласие на назначение меня генеральным агентом и консулом Британии, князь Фердинанд написал одну из тех красивых фраз, на которые он был большой мастер: "Рад получить сына своего отца, бывшего другом моего (отца)". Официальные отношения, наоборот, характеризовались с некоторых пор охлаждением между двумя правительствами благодаря крайней руссофильской политике, начатой князем Фердинандом. Эти отношения еще более ухудшились благодаря инциденту, повлекшему за собой личную неприязнь между дворами обеих стран. Узнав о смерти королевы Виктории, князь Фердинанд посетил миссию и заявил о своем намерении присутствовать на похоронах, причем требовал, чтоб с ним обращались, как с правителем Болгарии, а не как с младшим из дома Кобургов, как это делали во время празднования бриллиантовой свадьбы. Князю сообщили тогда, что данный случай крайне неподходящ для обсуждения подобных вопросов и что не будет произведено никаких изменений в уже утвержденной церемонии. Тогда князь Фердинанд отменил все приготовления к отъезду. Он послал вместо себя депутацию, а сам провел день похорон в Филиппополе, где праздновал день рождения князя Бориса со смотром и парадным завтраком, на который был специально приглашен русский представитель в Софии. Этот "печальный эпизод", как князь Фердинанд его охарактеризовал, считая его личной обидой, естественно восстановил против него короля Эдуарда.

Я всегда считал Болгарию наиболее важным фактором на Балканах, а вследствие новой ситуации, созданной русско-японской войной, я более чем когда-либо стремился, если возможно, оторвать ее от слишком большой зависимости от России. Представляя поэтому свои верительные грамоты, я подчеркнул с согласия лорда Лэнсдоуна ту симпатию и интерес, с которыми британское правительство следило за моральным и материальным прогрессом Болгарии под управлением князя Фердинанда, и изложение его дружественного чувства по отношению к болгарскому народу. Взаимное согласие двух правительств могло быть достигнуто только тем, что личные отношения между князем Фердинандом и Сент-Джеймским двором сделались бы более интимными, тем более, что князь старался сам направлять внешнюю политику Болгарии и естественно склонялся бы на сторону того правительства, которое сумело бы польстить его тщеславию.

Перед от'ездом из Англии я имел честь быть приглашенным на несколько дней в Виндзор. Там я пытался получить от короля Эдуарда дружеское послание к принцу Фердинанду, которое могло бы способствовать успеху моей миссии. Король, однако, не согласился. "Вы можете сказать князю, — сказал он, — что я не забыл того факта, что он мой кузен, но, пока он продолжает свою теперешнюю двуличную политику, он не может рассчитывать на мою поддержку". Такое сдержанное послание было не очень одобряющим, и во время обеда, данного в честь меня в Софийском дворце вскоре после моего прибытия, я был в недоумении, что ответить на тост в честь короля, предложенный князем в очень дружеских выражениях. Я не осмелился передать полностью слова его величества, так как это произвело бы впечатление разорвавшейся бомбы. Я поэтому воспользовался для ответа указанием его величества на родственные отношения, существовавшие между его величеством и князем, и, поговорив на эту тему, сказал несколько теплых слов по адресу князя и Болгарии, не давая понять выражал ли я чувства короля или свои собственные.

Когда я сел на свое место, Фердинанд пожал мне руку и заметил: "Дело обстоит не так плохо, как я думал". Минуту спустя, он посмотрел на меня и сказал: "Покойный лорд Салисбюри считал меня всегда убийцей Стамбулова". Я слабо протестовал и воспользовался случаем, чтоб рассказать князю в сокращенной и наиболее придворной форме историю, которую мне однажды рассказал лорд Сандерсон относительно посещения его княжеским высочеством Лондона во время празднования бриллиантовой свадьбы. Лорд Салисбюри, сказал я, — был не очень хорошего мнения о людях и не любил тратить время на то, что он считал бесполезными разговорами. Когда ему было указано, что он должен нанести визит его княжескому высочеству, он всячески противился этому, и только после значительного давления удалось его убедить согласиться на этот визит. Он вернулся, однако, в совершенно другом расположении духа и в разговоре с лордом Сандерсоном сказал, подобно Наполеону после свидания с Гёте, относительно его княжеского высочества: "Вот это — человек". Князь был в восторге и больше не делал никаких намеков относительно его предполагаемого участия в убийстве Стамбулова. Но он не был бы так доволен, если б я ему рассказал, что лорд Салисбюри к словам "вот это — человек", действительно им сказанным, прибавил: "но я не хотел бы быть его первым министром".

Хотя подписание турецко-болгарского соглашения смягчило предшествующее напряженное состояние, атмосфера в Софии была наэлектризована, и ни одна зима не проходила без часто повторяемого предупреждения, что как только снег на Балканах растает, мы сделаемся свидетелями взрыва долгожданной войны. В настоящий момент, однако, болгарское правительство было озабочено тем, чтоб провести обещанные реформы, и, из других соображений, старалось оказать сдерживающее влияние на вождей повстанцев. То состояние истощения, до которого были доведены болгарские элементы в Македонии дезорганизацией, царившей в рядах комитетов, побудило греков набрать на Крите и в Греции банды, которые благодаря снисходительности местных турецких властей сумели нанести сокрушающие удары своим болгарским соперникам. Их главный подвиг разрушение весной 1904 г. деревни Загоричани и зверское убийство большинства ее жителей — вызвал серьезное антигреческое движение в Болгарии, результатом которого явилось закрытие многих церквей греческого патриархата.

С другой стороны, отношения Болгарии с Румынией начали несколько улучшаться. Хотя обоим государствам одинаково угрожала опасность русского вмешательства, доброе согласие, установленное в царствование князя Александра, не поддерживалось в правление его преемника. В самом деле, было бы странно, если б люди столь различных характеров, как король Карл и принц Фердинанд, оставались бы друзьями; оба государя питали личную неприязнь друг к другу и не доверяли политике друг друга. Падение Стамбулова завершило разрыв. Румынии, с одной стороны, приписывалось стремление улучшить стратегическую линию своей границы расширением последней насчет Болгарии; Болгария же, полагалось, имеет виды на Добруджу, чтоб парализовать стремление румынизировать болгарское население. Король Карл порицал князя Фердинанда за то, что он позволил завлечь себя в сети своего старого врага России, оставив своих прежних друзей — Австрию и Румынию; с другой стороны, князь Фердинанд подозрительно относился к румынской военной конвенции с Австрией и отзывался о короле Карле, как об игрушке в руках австрийского и германского императоров и как об их часовом на Дунае. Король, однако, был энергичным противником идеи увеличения территории, которое могло бы нарушить равновесие Балкан, и даже однажды сказал князю, что если болгарская армия перейдет Родоп, румынская армия займет Силистрию.

С 1902 г., когда король Карл нанес свой долго откладываемый обратный визит в Софию, личные отношения между обоими государями, как и официальные отношения обоих правительств, улучшились, и недавние события в Македонии, когда и куцо-влахи и болгары подверглись нападению греческих банд, способствовали более тесному сближению обеих стран.

Хотя соглашение Болгарии с Сербией было сопряжено с еще большими трудностями, свидание князя Фердинанда с королем Петром летом 1904 года в Нише и официальный визит последнего в Софию зимою того же года пробили путь к установлению лучших отношений. Во время этого визита я нечаянно навлек на себя серьезное недовольство князя, выразившееся очень характерным образом. Так как британское правительство еще не признало короля Петра, я был избавлен от обязанности присутствовать на правительственном банкете, данном в его честь; но в день прибытия его величества любопытство побудило меня наблюдать за королевской процессией с балкона дома моего друга. На пути к вокзалу принц Фердинанд дружески приветствовал меня рукой. При возвращении во дворец вместе с королем, он опять посмотрел на балкон и, не заметив меня, так как я отступил назад, пока процессия проходила мимо дома, начал оглядываться по сторонам; наконец, заметив меня, он улыбнулся и мигнул мне глазами. Я был так поражен, что мое лицо, вероятно, выражало мое крайнее удивление, но больше не задумывался над этим инцидентом.

На следующий день у меня обедал болгарский агент в Лондоне. Так как я слышал, что накануне вечером во время обеда во дворце отношение к русскому представителю было совершенно различное от отношения к представителям других держав, я воспользовался случаем, чтобы выразить протест против подобного различного отношения, и заметил, что если князь Фердинанд будет относиться к г-ну Бахметьеву, как к русскому вице-королю, то он не должен ожидать встретить со стороны британского правительства симпатии и поддержки. Два дня спустя г-н Цоков, который, как я позже узнал, передал князю мои замечания, был прислан ко мне с указанием, что взгляд, которым я посмотрел на его королевское высочество в день прибытия короля Петра, князь считает личным оскорблением. Так князь Фердинанд выразил недовольство моим откровенным разговором с г. Цоковым. Я, однако, должен был серьезно отнестись к его словам и написал ему частное письмо с выражением моего прискорбного удивления по поводу такого необоснованного обвинения, говоря, что я могу лишь просить прощения в оскорблении, которого я не наносил. Положение становилось еще более пикантным ввиду того, что за несколько дней до того я пригласил князя на обед в день рождения английского короля, в то время, как он размышлял, не просить ли ему о моем отозвании. В конце концов, он принял мое приглашение, и во время обеда наше маленькое недоразумение не было помянуто ни одним словом. Наоборот, мы наговорили друг другу комплиментов и обменялись изящными спичами, в которые, по выражению лорда Биконсфильда, "лесть подавалась лопатами".

Вскоре, однако, я вновь был занесен князем на черную доску. Летом 1904 г. князь Фердинанд встретился в Мариенбаде с королем Эдуардом, и в аудиенции, которую я получил по прибытии в Лондон в феврале следующего года, я намекнул, что его величество должно скрепить это примирение приглашением его королевского высочества на короткое пребывание в Букингемский дворец. Король согласился и, уполномочивая меня передать приглашение князю, прибавил: "Посоветуйте ему только привезти поменьше свиты, — чем ничтожнее князь, тем больше свита". Зная, как чувствителен князь Фердинанд в вопросах этикета, я с большими трудностями получил разрешение короля встретить его по прибытии в Дувр и приготовить все к его приему. На обеде, данном в честь его в Букингемском дворце, князь сказал моей жене, что в первый раз его принимают с почестями, подобающими его сану, и что он никогда не забудет того, что я для него сделал. На следующий день происходил обычный обмен орденами, и его королевское высочество выказал мне свою благодарность, прислав мне второстепенный болгарский орден, задетый тем обстоятельством, что английский король по моему совету наградил болгарского агента только орденом К. С. V. О. После того, как я сообщил его величеству, что большая часть моих коллег вне Софии имеет первостепенные болгарские ордена, почему я предпочитаю не принимать данного мне отличия, его величество переговорил с князем, в результате чего я успел получить орден Большого Креста во-время, чтобы одеть его на обед, данный принцем Уэльским во дворце Мальбро. При выходе из столовой после обеда король сказал, проходя мимо меня: "Я так рад, что все в порядке"; но князь Фердинанд, который не расслышал этого замечания, не был так доволен и, одев пенсне и смотря в потолок, не обращал на меня внимания. Хотя ему пришлось переносить мое общество во время обратной поездки в Дувр, он не разговаривал со мною еще в течение полугода по моем возвращении в Софию. Тем не менее визит оказался полезным, несмотря на то, что князь был не вполне доволен своим разговором с лордом Лэнсдоуном, который, по его словам, был слишком "застегнут на все пуговицы".

Тем временем князю Фердинанду удалось установить лучшие отношения как с Австрией, так и с Германией. Единственным желанием Австрии было разобщить Болгарию и Сербию и внушить первой, что в ее собственных интересах отказ от всякого экономического и политического союза с этим королевством. Благодаря давлению, которое ей удалось оказать в Белграде, так называемый сербско-болгарский союзный договор, заключенный в 1905 году, не был ратифицирован Скупщиной, несмотря на то, что он был принят единогласно Собранием, и что князь Фердинанд обязался выступить вместе с Сербией, если бы последняя была вовлечена в тарифную войну с двойственной монархией (Австро-Венгрией). В результате Болгария, которая была на пороге разрыва коммерческих сношений с Австрией, выработала modus vivendi на основе договора о наибольшем благоприятствовании. Австрия же, оставив политику холодной сдержанности, прониклась дружественным интересом к болгарскому княжеству. Германия тоже прониклась убеждением, что Болгария, как наиболее обещающее из Балканских государств, достойна самого серьезного внимания. Германский император сделался более чем вежливым с князем, а германское правительство выставляло себя наиболее бескорыстным другом Болгарии. В Софии был учрежден германский банк, армия была снабжена горными орудиями и артиллерийскими припасами, и германский капитал был приглашен помочь экономическому развитию страны. Князь Фердинанд, с другой стороны, надеялся привлечь на свою сторону услуги германской дипломатии и использовать влияние друга султана для поддержки болгарских требований в Македонии. Его стремление к связи с Германией было еще усилено тем, что Россия в этот момент была бессильна помочь ему. Ключом к его политике была скорее боязнь России, чем любовь к ней, особенно после падения Стамбулова, так как он всегда был преследуем страхом испытать судьбу своего предшественника или пасть жертвой какого-либо заговора. Ослабление России благодаря тому повороту, который приняли события на Дальнем Востоке, принесло ему поэтому желанную радость. Русское влияние постепенно уменьшалось после падения руссофильского кабинета Данева в 1903 г., и следующий инцидент, ничтожный сам по себе, но постепенно принявший интернациональный характер, показывает, как низко пал престиж России в 1905 году.

В этом году я был президентом Унион-клуба, и г-н Бахметьев (который не раз старался причинить мне неприятность) написал мне однажды, что он уничтожил последний номер Simplicissimus'a из-за карикатуры на императора Николая, помещенной там. Он заключал письмо просьбой, чтобы я, как президент, перестал выписывать этот журнал для клуба. Я ответил, что в Simplicissimus'e часто появляются карикатуры и на других государей, и что если в интернациональном клубе, подобном Унион-клубу, члены будут вправе уничтожать те издания, которые им не нравятся, в библиотеке останется очень мало нетронутых изданий. Если бы, прибавил я, он прислал мне данную карикатуру и просил бы из'ять Simplicissimus, я передал бы вопрос на рассмотрение комитета, и я даже сейчас готов это сделать, если он сознается, что поступил неправильно. Он отклонил это, а также и другие предложения, которыми я облегчал ему возможность совершить благородное отступление. Он даже говорил мне, что стоит ему поднять мизинец, и все члены клуба болгары поддержат его. Наконец, после того, как инцидент продолжался десять дней, он написал мне, чтобы я вычеркнул из списков клуба, президентом которого я состою, его и весь дипломатический корпус. Не желая подвергнуться обвинению в том, что я умышленно заставил русский дипломатический корпус выйти из членов клуба, я тут же послал свой отказ от президентства, и моему примеру последовали все члены комитета. Было назначено общее собрание для выборов нового президента и нового комитета, и после того, как я коротко доложил о случившемся факте, мы все были вновь избраны большинством всех против одного — секретаря греческого посольства. Г-н Бахметьев, конечно, был раз'ярен и после этого игнорировал меня. К счастью, он в следующем году был переведен в Токио, и после назначения в 1907 г. русским дипломатическим агентом г-на Сементовского, а особенно после ревельского свидания мои отношения с русским дипломатическим агентством носили самый сердечный характер.

Довольно трудно проследить иностранную политику князя Фердинанда, потому что он, как правило, не проводил определенной линии поведения. Как оппортунист, руководствующийся всегда своими личными интересами, он предпочитал вести политику «качелей», заигрывая то с одной, то с другой державой в зависимости от того, что он считал более выгодным. Когда в 1907 году настойчивые усилия Сербии поделить Македонию на сферы влияния привели к угрозе войны между этими двумя государствами, он обратился к Австрии, так как он не имел желания, чтобы поход болгарской армии на Белград был остановлен, как это было в 1885 году, вмешательством второго графа Хевенгюллера. Его попытки были приняты благосклонно; но когда угроза войны прошла, его мысли обратились по другому направлению.

Князь Фердинанд очень долго питал честолюбивое намерение превратить княжество в независимое королевство, и двадцатая годовщина его восшествия на престол, которая должна была быть ознаменована созывом в Тырнове большого национального собрания, составленного из всех депутатов, когда-либо заседавших в Собрании, казалось, должна была представить благодарной нации подходящий случай для того, чтобы предложить своему князю королевскую корону. Его высочество, как он имел обыкновение в подобных случаях, постарался отойти на задний план и предоставил другим вести необходимую предварительную работу. Было зондировано мнение иностранных представителей, и обрабатывание общества началось, чтобы подготовить его к тому, что должно произойти. Хотя мысль об удовлетворении княжеского тщеславия улыбалась только нескольким генералам и политическим деятелям, все тем не менее ожидали, что он будет провозглашен королем на одном из многих банкетов, которыми должна была быть отпразднована годовщина, и что он подчинится этому приятному насилию. Австрия, однако, план аннексии Боснии и Герцеговины которой еще не созрел, считала, что еще не наступил психологический момент для такого открытого нарушения Берлинского трактата. Она поэтому потребовала категорического ответа на вопрос, будет ли объявлена независимость Болгарии, и предупредила князя, что император никогда не признает такого изменения в положении княжества. Его королевское высочество, будучи в это время за границей, опубликовал манифест, в котором уверял своих подданных, что их князь "занят своими обязанностями по отношению к народу и не считается с пустыми вопросами формальностей, титулов и личного удовлетворения". Он последовательно повторил эти уверения и императору в Ишле и барону Эренталю в Вене. Тырновские торжества были отменены, и юбилей князя был скромно отпразднован в Софии. Запретив провозглашение независимости Болгарии, австрийский император позаботился позолотить пилюлю тем, что пожаловал князю титул полковника австрийского полка, но эта награда не смягчила нанесенного ему оскорбления. К нему отнеслись, как он жаловался одному другу, "недостойным образом", и он постарается, чтобы в случае наступления благоприятного момента для об'явления независимости Болгарии никто не мог вмешаться заранее в его планы.

Пока князь Фердинанд заигрывал таким образом с Австрией, он не забывал и России. В Новый год по старому стилю русский император, уловив слабую струнку характера князя, пожаловал ему бриллианты к ордену св. Андрея Первозванного, а в сентябре следующего года его величество послал великого князя Владимира на открытие памятника, воздвигнутого болгарским народом в память царя-освободителя. Политическое значение этого визита заключается главным образом в том факте, что он явился первым со времени русско-японской войны признаком возобновления активного интереса России к делам Ближнего Востока и желания восстановить свое влияние в Болгарии. Поэтому радушный прием, оказанный русским гостям всеми классами населения, был очень симптоматичен. Он показал, что, несмотря на интриги, которыми Россия подкапывалась под независимость Болгарии, основным фактом остается то, что только России Болгария обязана своим освобождением, и только от России она может ожидать поддержки в деле осуществления своей мечты о Великой Болгарии, проектировавшейся в Сан-Стефанском договоре. С другой стороны, удивительные успехи, сделанные княжеством, и значительность его армии были откровением для великого князя и его штаба, понявших в первый раз, что хотя Болгария и строит свои надежды на будущее на помощи России, она является фактором, с которым Россия должна считаться, и уже не безусловно зависима от России. Ловкий ум князя, конечно, не замедлил уловить тот факт, что и Россия и Австрия нуждаются в соглашении с ним, и что в его интересах не дать им соединиться, чтобы иметь возможность в нужный момент выступить на стороне того, кто даст большую цену за его помощь.

Весною следующего года князь Фердинанд решил расстаться со своими стамбуловистскими советниками, успевшими за пять лет своего пребывания в правительстве накопить небольшие состояния, и дать возможность другим партиям получить, по его выражению, кусок пирога. Он избрал преемниками их демократов, под руководством Малинова, но настоял на том, чтоб военный министр и министр иностранных дел были выбраны по его желанию из других партий, дабы иметь возможность надзора за этими двумя министерствами. Результатом выборов, последовавших за роспуском Собрания, была полная победа нового министерства; но методы конституционного правления, употребляемые в Болгарии, могут быть охарактеризованы тем фактом, что стамбуловцы, которые были в двойном большинстве в последней палате, в новой не были представлены вовсе, в то время как демократы, имевшие раньше только двух парламентских представителей, получили 173 места из общего числа в 203.

Глава VII

1908–1910

Болгария и младотурецкое движение. — Признание державами князя Фердинанда в качестве короля. — Моя миссия в Нидерландах. — Мое назначение послом в Петроград

Весной 1908 года британское правительство выработало широкий план реформ для Македонии, вызвавший глубокое удовлетворение в Болгарии. И несколько отрицательное отношение России к этому плану еще более привлекло Болгарию на сторону Великобритании. В это время, в конце июля, на сцене внезапно появился новый фактор в виде конституционного движения в Турции, вызвавшего удивление всей Европы. Первое впечатление в Софии было скептического характера, и имперский декрет о восстановлении конституции 1876 года рассматривался как хитрость, чтобы выиграть время для аннулирования нового проекта реформ. По этой причине предложения, сделанные младотурками македонским комитетам, были отклонены; но по мере того, как конституционное движение усиливалось, встал серьезный вопрос, насколько интересы Болгарии будут затронуты новым порядком вещей. С одной стороны, чувствовалось, что правильно примененный конституционный режим даст возможность болгарскому населению Македонии развиваться политически и материально; с другой — существовало опасение, что он может серьезно помешать осуществлению национальных стремлений Болгарии в Македонии. Правительство, не зная, поддерживать ли или противиться движению, заняло выжидательную позицию, но пока оно старалось определить свою политику, в Константинополе произошло событие, которое решило выбор. Турецкий министр иностранных дел, давая обед главам посольств в честь дня рождения султана, не пригласил болгарского агента на том основании, что этот обед давался представителям иностранных держав, и если в прошлом господин Гешов считался членом дипломатического корпуса, это было только благодаря недосмотру Двора. Г. Гешову, конечно, было немедленно приказано вернуться в Сосрию. Этот инцидент, ничтожный сам по себе, сразу поднял вопрос о международном положении Болгарии, и правительство поняло, что если оно теперь уступит в вопросе этикета, оно позже должно будет отказаться от других прав и привилегий, приобретенных рядом прецедентов вопреки условиям Берлинского трактата. Оно считало, что номинальные верховные права Турции являлись лишь источником постоянных трений в прошлом, и поэтому оно решило впредь разорвать с ней связь. Момент для такого шага был выбран удачно. Болгарское правительство знало, что Австро-Венгрия намеревается произвести аннексию Боснии и Герцеговины; так как князь Фердинанд собирался посетить австрийского императора в Будапеште, было нетрудно устроить, чтобы оба акта прошли параллельно. Случайная забастовка на восточных железных дорогах с последующей остановкой движения в южной Болгарии доставили правительству довод, еще больше говоривший национальному чувству, чем инцидент с Гешовым. Поэтому немедленно была занята болгарская часть линии. Занятие линии было так существенно для успеха кампании в пользу независимости, что даже по окончании забастовки правительство, несмотря на представление держав, решило 28 сентября не возвращать ее компании. Теперь события пошли быстрым темпом, и 4 октября совет министров под председательством князя, только что вернувшегося из Венгрии, окончательно решил провозгласить независимость. На следующий день его высочество был торжественно провозглашен царем Болгарии в старой столице Тырново.

В конце августа мне был предложен пост посла в Гааге; но затем, в виду возрастающей серьезности положения, меня попросили остаться в Софии и переждать кризис, на что я охотно согласился.

Переговоры, начавшиеся после объявления независимости, вращались вокруг двух вопросов: о восточной железной дороге и контрибуции, дани, уплачиваемой Восточной Румелией. Только благодаря энергичному вмешательству Великобритании, Франции и России — так как державы Тройственного союза мало сделали для предупреждения разрыва — мир был сохранен. Большая часть болгар сильно противилась мысли об уплате за независимость деньгами. И хотя князь Фердинанд в октябре телеграммой на имя президента Французской республики признал право Турции на компенсацию, его министры оспаривали право его, как конституционного монарха, делать такие заявления, не посоветовавшись с ними. Как Великобритания, так и Россия очень отрицательно отнеслись к провозглашению независимости, решенному совместно с Австрией. Россию же особенно задело то, что она считала изменой со стороны князя Фердинанда первенствующая роль Австрии в деле, которое должно было быть праздником славян. С другой стороны, британское общественное мнение было на стороне младотурок, и британская пресса не только выражала свои симпатии оскорбленной стороне, но громко обвиняла Болгарию. Лично я тем не менее был на стороне последней и в течение всего кризиса действовал как ее защитник перед британским правительством, потому что младотурки, с делегатами которых я познакомился в Софии, не внушали мне ни симпатии, ни доверия. Мой русский коллега, г-н Сементовский, держался той же линии поведения. Россия, несмотря на боязнь быть совершенно замененной Австрией, стала на сторону Болгарии, хотя она совсем не согласовалась с точкой зрения британского правительства о неприкосновенности договоров.

С самого начала Болгария объявила, что она не может истратить более 82.000.000 франков за железную дорогу и что за период после провозглашения независимости она платить дань за Восточную Румелию не будет. Она знала, чего хотела, и решила добиться этого и, как я сообщил министерству иностранных дел, она оперлась об стену и не хотела подписывать пустого чека с тем, чтоб державы заполнили его. Два раза, в январе и в апреле 1909 года, она рисковала войной с Турцией, так как переговоры шли слишком медленно для нее, и, в конце концов, она добилась своего. Подписание Турецко-болгарского договора о признании независимости 19 апреля 1909 года произошло в значительной степени под давлением британского правительства на правительство Порты. Россия, естественно, хотела первой из держав признать новый порядок вещей, и 21 апреля император Николай прислал королю Фердинанду телеграмму с поздравлением по поводу независимости его государства. Два дня спустя французский агент и я прислали болгарскому правительству официальное признание наших правительств, а 27 апреля австрийский, немецкий и итальянский агенты последовали нашему примеру.

Во все время кризиса я воздерживался от всяких официальных сношений с князем Фердинандом: редкие неофициальные сношения между нами велись через шефа собственного его кабинета. Как непризнанный король, он был более чем когда-либо щепетилен в вопросах личной чести, и хотя он не имел ни разу повода пожаловаться на недостаток почтения с моей стороны, он однажды поручил шефу собственного его кабинета обратить мое внимание на сатирическую подпись в одном из английских иллюстрированных журналов под рисунком, изображающим триумфальный въезд его в Софию после провозглашения независимости. Князь не очень хорошо ездил верхом, и когда прошел час против времени, назначенного для въезда, а он все еще не прибыл, какой-то шутник заметил: "Вероятно, его величество очень доволен обществом своей лошади". Почему-то князь Фердинанд заподозрил, что эта заметка написана моей дочерью, несмотря на то, что я это с негодованием отрицал; он только тогда снял с нее это обвинение, когда вскоре узнал, что настоящим виновником был очень известный журналист. После того как британское правительство признало его королем, между нами установились самые сердечные отношения, и на обеде, данном мне накануне моего отъезда в Гаагу, я очень дружески простился с ним.

Я уже несколько раз обращал внимание читателей на некоторые стороны характера князя Фердинанда и на его очень странное поведение в различные стадии его карьеры; но, раньше чем расстаться с ним, мне хотелось бы сказать о моем общем впечатлении о князе.

Его разрыв со Стамбуловым и последующее обращение с отставным министром, нарушение обещания, данного семье жены по поводу вероисповедания наследника престола, его низкопоклонство перед Россией после крещения принца Бориса — все это рисует нам человека, находящегося во власти огромного личного честолюбия и не очень щепетильного в выборе способов его удовлетворения. Но беспристрастный наблюдатель, оглядывая первые двадцать два года его царствования, — я не могу говорить о том времени, когда я уже уехал из Софии, — найдет смягчающие обстоятельства ввиду исключительных трудностей, с которыми ему пришлось иметь дело, и некоторые вещи вменит ему в заслугу. Когда молодым лейтенантом австрийской армии он пошел навстречу риску, связанному со вступлением на болгарский престол, его все считали авантюристом, взявшимся за дело, заранее обреченное на гибель. Но князь Бисмарк был прав, когда он сказал: "Кобургский пробьется" ("Der Coburger wird sich doch durchfressen"). He признаваемый державами в течение первых восьми лет, он был, по собственному выражению, "парией Европы", и нужно было много душевного мужества с его стороны, чтоб победить не только открытую вражду со стороны России, но гораздо более опасные тайные ее махинации и частые заговоры на его жизнь. В эти годы испытания он проявил способности и таланты, которых у него никто не подозревал, и показал себя, сверх всякого ожидания, успешным кормчим довольно неустойчивого балканского государства. Благодаря его сдерживающему влиянию княжество не вступило в войну с Турцией, и его инициативе и предусмотрительности Болгария во многом обязана тем, что она так быстро двинулась вперед по пути прогресса. "Я исполняю филантропическую миссию", сказал он мне однажды, и если бы вместо «филантропическую» он сказал бы «цивилизующую», он был бы недалек от истины.

Несмотря, однако, на услуги, которые князь Фердинанд оказал своему приемному отечеству, он никогда не пользовался любовью своих подданных, потому что он не обладал специальными качествами, вызывающими народный энтузиазм, а пышность и королевская помпа, которыми он любил окружать себя, не нравились простодушному и демократическому болгарскому народу. Ему, тем не менее, удалось добиться известного уважения к своей личности, связанного со страхом со стороны тех, официальное положение которых приводило их в непосредственное соприкосновение с князем. Рассказывают, что слуги его, навлекшие на себя его немилость, прятались в дворцовом саду, чтоб избежать его гнева. Его интеллектуальные способности были различны и разнообразны. Он владел семью или восемью языками, много читал, был отличным ботаником и орнитологом и, когда хотел — очаровательнейшим «causeur». Если он был в хорошем настроении, он держал меня в аудиенции час или два, говоря о всевозможных предметах на превосходном французском языке, переходя на немецкий или английский, если он не находил на французском подходящих слов для выражения своей мысли. Слабыми сторонами его характера были тщеславие и любовь к театральным эффектам; но я был бы неблагодарным, если б не упомянул о симпатии и любезности, которые он мне не раз выказывал. Его дипломатические таланты были не ничтожны, но его поведение в делах иностранной политики страдало от его любви к интригам и от чрезмерной уверенности в своем умении перехитрить других. Князь Фердинанд был, одним словом, интересной и сложной личностью, которую, как он сам рассказывал, очень удачно охарактеризовал король Эдуард, представляя ему в Мариенбаде лорда Хальдэна. Тогда он назвал Фердинанда "самым тонким человеком "le plus fin" в Европе".

Князь Борис, теперешний король, был тогда очень привлекательным, хотя несколько застенчивым мальчиком, вечно боявшимся своего отца, у которого естественная любовь к сыну омрачалась неприятным чувством, не всегда им скрываемым, что наследник, может случиться, когда-нибудь заменит его. Князь как-то говорил мне даже, что если бы болгары заставили его отречься, чтоб возвести на престол князя Бориса, они бы очень обманулись в своих ожиданиях, потому что, уезжая в изгнание, он позаботился бы о том, чтобы сын сопровождал его.

Личность князя Фердинанда так выдавалась над окружающими, что я не считаю необходимым говорить об его министрах, с которыми мне приходилось иметь дело. Все они большей частью были игрушками, движения которых управлялись его рукой. Было, однако, и несколько исключений, и между ними я назову г. Теткова и г. Станчова, — к ним обоим я питаю — глубокое уважение. Первый был выдающейся личностью. Сын крестьянина, он в юности был революционером и интимным другом Стамбулова. Во время руссофильской реакции, последовавшей за убийством последнего, он вел ожесточенную газетную кампанию против князя, с которым он, однако, примирился в 1899 г. Сделавшись первым министром, он был самым добросовестным и патриотически настроенным из болгарских государственных людей, и был одним из немногих, осмеливавшихся откровенно выражать свое мнение государю. К несчастью для Болгарии, его убили в 1907 г. Г. Станчов, с другой стороны, был высоко культурный человек, который последовательно служил дипломатическим агентом в Бухаресте, Вене и Петербурге. Он смотрел на вещи гораздо шире и космополитичнее большинства его соотечественников. Когда он был министром иностранных дел, у нас с ним установились очень сердечные отношения, и только благодаря его примирительному настроению переговоры о заключении торгового договора, которые я вел, кончились благополучно. Позднее он был болгарским послом в Париже и в начале Великой войны имел мужество предостеречь короля Фердинанда, фаворитом которого он был, от рокового шага, который он собирался предпринять. За этот поступок он лишился любви короля и впал в полную немилость. Его назначение болгарским послом в Лондоне дало мне приятную возможность возобновить старую дружбу.

Когда я в конце мая 1909 года покидал Софию, я получил от общественных деятелей почти всех партий так много выражений симпатии к моему отечеству и благодарности за услуги, оказанные Великобританией Болгарии во время недавнего кризиса, что если бы мне тогда сказали, что менее чем через 10 лет Болгария будет воевать с Англией, я бы этому не поверил. В этом отношении, как я постараюсь показать это позже, не совсем на высоте оказалась дипломатия Согласия.

После бурной Софии Гаага оказалась тихой гаванью, воды которой не волновали никакие политические потрясения, как на далеких Балканах. За исключением случайных заседаний по такому волнующему вопросу, как векселя, или собраний арбитражных комиссий, там больше делать было нечего. Но в Болгарии у меня было такое множество постоянных кризисов, всегда сопровождавшихся угрозой войны, что я был рад тому, что пользовался досугом, который я мог посвятить изучению такой интересной страны, как Голландия, посещению ее живописных старинных городков, осмотру ее сокровищ искусства, ее исторических памятников и блужданию по морю вечно меняющихся пышных красок, в которые превращаются ее поля во время цветения тюльпанов.

Благодаря близости расстояния можно было обедать в посольстве в Гааге, а завтракать на утро в Лондоне. Поэтому мы часто посещали Англию. На Дункастерских скачках в сентябре 1909 года я в последний раз видел короля Эдуарда. Рассказав ему, как мы там счастливы, я заметил, что жизнь в столице Нидерландов настолько тиха и безмятежна, что я боюсь кончить, подобно сказочному герою из сказки "Сонная пещера", — проспать оставшиеся годы моей дипломатической карьеры. "Не думайте так, — сказал его величество, что-нибудь еще случится". Несколько месяцев спустя после смерти короля Эдуарда случилось то, что предсказывал его величество, и я получил следующее письмо от сэра Эдуарда Грея.

Министерство Иностранных Дел.

Июля 16-го, 1910 г.

Мой дорогой Бьюкенен! Перевод сэра Артура Никольсона в министерство иностранных дел освобождает вакансию в Петербурге. Эта должность имеет огромное значение, так как, хотя в настоящее время наши отношения с русским Правительством хороши, есть вопросы, вызывающие трения между обоими правительствами и требующие поэтому постоянного такта и ловкости со стороны посла в Петербурге. Я уверен, на основании того, что я видел сам и что я слышал от людей, более меня опытных в дипломатической службе, что вы с успехом займете пост посла в Петербурге, и, если вам он подходит, я буду рад рекомендовать вас на него.

Искренне ваш Э. Грей.