И теперь... чего можно ждать от короля, если ему донесут о новом непослушании князя Курбского?!

Гайдуки!.. Посылая к нему в имение ротмистра для отбора гайдуков, король ясно показывает, что не признает его ни вотчинником, ни даже ленным владельцем ковельского имения, а только своим "державцею" - управляющим.

Холодный пот выступил на лбу князя.

Он поднялся, взял свечу, стал в нерешительности против двери, ведущей в соседнее помещение.

Осторожно приоткрыл ее, заглянул.

Ротмистр спал крепким сном, оглашая своим могучим храпом комнату.

Курбский, дрожа всем телом, взволнованный, не помнящий себя от охватившего его предчувствия, подошел к ротмистру и с силой стал теребить его:

- Берите! Берите моих гайдуков! Раздевайте меня! Казните! Что хотите - делайте!

Увидев князя, он изумленно расширил глаза:

- Опять вы? Что вам надо? Почему не спите?

Курбский крикнул что было мочи:

- Берите моих гайдуков! Слышите?! Или я вас убью!

Ротмистр остолбенел. Лицо его перекосилось от негодования, он сжал рукоять пистолета.

- Вы с ума сошли?!

- Да, пан Ляшевский, я - безумец. Мне дальше некуда идти... Я молю бога о смерти... Я желал смерти царю Ивану, а теперь желаю ее себе.

- В таком случае война вам кстати, - улыбнулся ротмистр. - Вы мне не даете спать... Мы не любим плаксивых людей. Ваш царь-деспот испортил своих воевод, запугал их. Вы находитесь ныне в Польше, будьте бодры и веселы! Ради короля и Польско-Литовской державы вы обязаны пожертвовать всем... Не попусту вы присягали польской короне! А пятнадцать гайдуков - не велика жертва... Стоит ли из-за этого с ума сходить? Спите!

- Спите! - с горькой усмешкой сказал Курбский и, покачиваясь, разбитой походкой вернулся в соседнюю комнату.

Из нее он вышел в длинный коридор, освещая себе дорогу свечой. В одну из дверей он с силою постучал кулаком. Дверь отворилась, и князь вошел в небольшую, заваленную конскими седлами и сбруей комнату.

Из темноты вылез косматый, неопрятный бородач в наскоро наброшенном на плечи кафтане:

- Чего изволишь, князь?!

- Колымет... Иван... Постой!..

- Что с тобою, Андрей Михайлович?! На тебе лица нет? Аль беда какая стряслась?

- Опять война... Опять пойдем на Русь! - простонал Курбский. Опять... Ко Пскову пойдем... Снова...

Князь не договорил, в изнеможении прислонился к косяку, схватившись за голову.

- Стар становлюсь... Немощен... Жизнь впустую прожил, ничего не добившись. Что имел - и то потерял... опозорил себя. Гласом вопиющего в пустыне остался. Никто меня не слышит. Но я не изменник! Нет, нет! Я люблю свою родину... Я хотел добра...

- Полно, князь! Нужно ли оправдываться?! Да и перед кем? Мы верные слуги короля. Мы проливали русскую кровь. Так и надо. Неужели ты сокрушаешься о том?

- Да, проливали! Мы должны были проливать. За нами следят. Нам не верят. Прости, господи! - Курбский перекрестился. - Я мстил царю...

- Храбростью своею ты заслужил награды и почет... Гордись этим, князь! Чего же ты?!

- Молчи, Колымет! Не напоминай! Сними у меня со стены оружие, отнятое у русских. Не хочу его видеть!

Склонившись к уху Колымета, Курбский прошептал:

- Не хочу я на войну идти... Не могу! Избави бог! Не в силах. Псков громить?! Нет... нет... Господи!

Колымет крепко сжал руку Курбского и горячо заговорил:

- Не падай духом, князь! Если ты уронишь себя в глазах короля, что нам-то в те поры делать? Мы тобою токмо и держимся. Негоже, Андрей Михайлович, губить нас. Подумай о том. Соберу всех наших, оседлаем коней и айда на войну! Нам нечего терять. Не гневи короля. Он не пощадит никого. Чуешь, князь, что нас ждет?!

Курбский задумался.

- Поздно, князь, - зашептал Колымет. - Если мы захотим, ты погибнешь прежде, нежели до тебя доберется король.

Курбский притих, в изумлении глянул в лицо Колымета.

- Иван, что ты говоришь? Ты угрожаешь?

- Говорю то, что знаю. За тобой не так следят королевские сыщики, как твои верные слуги - москвитяне. Говори: идешь?!

Курбский робко произнес:

- Иду.

И, помолчав, дрогнувшим голосом спросил:

- Колымет, вы способны убить меня?!

- Да! - глядя в глаза князю, нагло ответил Колымет. - Ты увел нас из Русской земли... И теперь помни прежде всего о нас!

Курбский возмущенно воскликнул:

- Опомнись, Иван! Ты же других подбивал!

- Не будем спорить, Андрей Михайлович! Я сказал то, что думают все московские беглецы. И прошу тебя - не спесивься перед королем и панами. Они - наши хозяева и благодетели.

Курбский, опустив голову, побрел во внутренние покои замка, к себе в опочивальню. По одрябшим его щекам текли слезы.

Ч А С Т Ь  В Т О Р А Я

______________________________

I

Из Пернова морем на датском корабле царский посол Леонтий Истома Шевригин со своими спутниками благополучно прибыл в Копенгаген. Здесь дружественные Москве власти оказали послу достойную встречу и снабдили королевской охранной грамотой для дальнейшего следования по Европе.

Через Лейпциг, Прагу, Вену, Мюнхен, Инсбрук и Триест московский посол прибыл в Рим. Везде в дороге Шевригина встречали с почетом, как представителя сильнейшего из европейских государей. Имя царя Ивана произносилось с уважением.

Путешествие было крайне трудное. В попутных городах находилось немало настроенных против Москвы людей, смотревших недружелюбно и даже с ненавистью на русских; немало и опасностей угрожало Шевригину и его спутникам в дороге. Особенно во владениях германских князей, не одобрявших сношений императора Рудольфа с московским царем.

Деловой, смелый, верный слуга царя Ивана - Леонтий Истома Шевригин с суровым упрямством преодолел все препятствия и даже сумел добиться в Праге приема у императора, выполняя попутно тайное поручение своего государя. Императору было поднесено в дар от царя Ивана сорок соболей. Затем Шевригин передал Рудольфу в собственные его руки грамоту, а в ней говорилось:

"Изо всех мест немецких нам сказывают приезжие торговые люди, что ты, брат наш дражайший, им заповедь учинил: кораблей в наше государство ни с какими товарами не пропускать и Дацкому королю Зунтом в наше государство пропускать кораблей не велел, особливо с медью, свинцом и оловом..."

Император Рудольф поблагодарил за подарок и просил Шевригина передать государю, что он никогда таких приказов своим людям не давал и что он отнюдь не желает мешать тому плаванию.

В Рим посольство прибыло раннею весною, в теплое, солнечное утро.

В пяти верстах от итальянской столицы московские люди увидели множество ехавших навстречу колымаг, в которые впряжены были красивые белые кони, покрытые шелковыми узорчатыми попонами. Колымаги окружало более сотни всадников.

Увидев московское посольство, всадники остановились, а из колымаг вышли люди, во главе которых шел одетый в богатую одежду папский архиепископ, назвавший себя кардиналом Медичи.

Первое, что бросилось в глаза русским людям, это его безбородое, безусое лицо, и весь он в своем одеянии скорее напоминал женщину, нежели мужчину.

После обмена приветствиями кардинал Медичи предложил московскому послу с провожатыми пересесть в особо предназначенные его святейшеством папою для посольства три большие, убранные коврами и цветами колымаги.

Не успели посольские люди отъехать и две версты, как увидели скачущих им навстречу тройными рядами многих всадников, предводимых одетым в блестящие доспехи красавцем-рыцарем. Всадники, отдав воинские почести послу, присоединились к толпе ранее встретивших папских слуг.

Франческо Паллавичино стал усердно переводить Шевригину приветствия папы и кардиналов. Медичи заявил, что из уважения к посольскому сану синьора Шевригина его святейшество папа предлагает ему, послу московского государя, стать на квартиру во дворце его сына Якова, который будет, к тому же, сопровождающим посла вельможею, подобно тому как в Москве назначают для сопровождения и для ухода за иноземными послами приставов.

Шевригин и сопровождавшие его люди, низко кланяясь, благодарили кардинала Медичи за столь радушный прием, оказанный им его святейшеством папою Григорием Тринадцатым.

Папа до этого был предупрежден хорошо знавшими русские нравы и обычаи иезуитами, чтоб царского посла не помещали в такие палаты, где стены украшены изображениями нагих людей или с каким-либо безнравственным мифологическим содержанием, "так как московиты удивительно смущаются такими вещами". Пускай для них по стенам развесят изображения святых, лучше всего с бородами, а также изображения Христа и богоматери. Заботливые иезуиты наперебой лезли со своими советами. А один из них даже особо предостерег от показа послам Бельведерской Клеопатры.

Иезуиты сообщили папе, что прежние московские послы распространяли в Праге и других городах невыгодные слухи о нравах Ватикана, говорили с негодованием о кардиналах, имеющих сыновей, и о прочем, позорящем, якобы, священнический сан католиков. Русские люди чересчур строги в своих суждения о священнослужителях.

И вот теперь Шевригин и его друзья ходили по отведенным им трем большим палатам и с любопытством и удивлением рассматривали обильно развешенные по стенам изображения бородатых праведников, мучеников, великомучеников, кротких праведниц, ангелов и херувимов, порхающих в лазури небес.

- Ну, братцы, мы точно в рай попали, - с трудом отдуваясь и разводя недоуменно руками, произнес Шевригин.

- Зело густо... Будто в монастыре! Э-эх, грехи тяжкие! - покачал разочарованно головою подьячий Антон Васильев, указывая рукой на святых.

- Картины картинами, - хмуро произнес Шевригин, - а лукавого беса все же поостерегайтесь. От баб подальше будьте. Хитры, я вижу, они, да нас не перехитрить. На слова скупитесь. Лучше споткнуться ногою, чем словом.

Подал свой голос и Франческо Паллавичино:

- Коварнее здешних иезуитов едва ли кого найдешь! Вам говорит это итальянец. Прошу хранить в тайне.

Шевригин рассмеялся:

- Какая тайна! Весь божий мир об этом знает. А у меня такая мысль: пусть бы не любили, да только бы боялись. И то ладно. Ну, да уж там увидим. Думаю, что не продемьянимся и не прокузьмимся. Заморская мудрость нас не пугает.

Только что успели московские гости перекинуться словами, как в палату вошли слуги и стали собирать на стол.

Появился и сам Яков, сын папы. Объявил гостям, что им будет отпускаться к обеду и ужину по тридцати блюд на человека; да овощей по двенадцати блюд в каждую еду.

С великим усердием пообедав, осушив кувшины с вином, посол и его спутники отправились в сопровождении двух чичероне-рыцарей на прогулку по городу. Было весело и приятно идти по солнечному, утопающему в зелени городу.

Через узкий длинный коридор между высоких каменных стен, где только над головой светила полоса ласкового голубого неба, залитого ярким солнцем, вышли они на просторную площадь.

Шевригин сказал весело:

- Благодать!

Рыцари поинтересовались, что произнес посол.

Франческо перевел. Слуги папы самодовольно улыбнулись.

- Знайте, братцы, теперь это мое слово будет передано папе.

Рыцари опять спросили чичероне о словах Шевригина.

Франческо ответил:

- Он сказал: лучше этого города ничего не знают.

Юноши утвердительно закивали головами.

По дороге встречались то боковые переулки, то крохотные площади; на путников обрушивались потоки солнечных лучей и охватывало приятным, ласковым теплом, но стоило пройти несколько шагов и очутиться в тени, как снова становилось прохладно. Долго бродили московские путники по улицам Рима. Свет и тени, шумные места и тихие уголки то и дело чередовались на пути.

Но вот перед глазами предстала гигантская мраморная колонна. Шевригин и его друзья остановились перед ней.

- Что это? - заинтересовался Истома.

- Колонна Трояна.

Игнатий Хвостов рассказал товарищам о том, кто был Троян и каким жестоким преследованиям подвергал он первых христиан.

Шевригин поморщился.

- А тут есть и другое местечко... - вмешался в разговор Франческо. Колизей... Много там было пролито христианской крови... Ой, как много! Земля, думается, на версту в глубину пропитана здесь кровью.

С одной из возвышенностей Шевригин стал внимательно рассматривать окрестности. Все эти холмы, покрытые зеленью и множеством домов и домиков, невольно натолкнули на мысль о Москве. Что за оказия! Куда ни заедешь, на что ни посмотришь, - непременно матушка-Москва на ум приходит. И хотя растительность здесь иная: вместо березок, какие-то чужие, голые пальмы и кипарисы, и дома, совсем непохожие на московские бревенчатые хоромы, и улицы и площади не такие, как в Москве, - находишься здесь, а душа - дома.

На другой день московским гостям предложили верхом поехать осмотреть древние постройки Рима. Перед москвичами развернулась картина величия некогда всемогущего Вечного Города, на которое красноречиво указывали Капитолий, Колизей... Чичерони, которого дал Шевригину Медичи, рассказывал, что Рим можно разделить на три города: новый, старый папский и древний.

- Вот видите, - говорил он, часто моргая своими густыми черными ресницами, - стоят дома, а до них стояли на этом месте другие здания, а до тех пор еще были другие постройки... От того времени, вон видите, башня, а рядом построенный совсем недавно домик. Башня та времен Цезаря. Рим вечный город, три мира таятся в его стенах. Вон смотрите - между домами виднеются террасы, крепостные брустверы, башни, дворцы, церкви, развалины... А там, глядите, какие громадные, страшные откосы римских фундаментов, а здесь, глядите, фонтаны и кресты... Чудеснее нашего Рима нет городов на свете...

Смуглое красивое лицо проводника-итальянца выражало откроенное восхищение. Черные глаза блестели трудно скрываемым торжеством, когда он замечал на лице московских гостей удовлетворение тем, что они видели.

На каждом шагу взорам Шевригина и его спутников являлись следы глубокой старины.

Начиная с Капитолия и вплоть до Колизея, развернулись во всей своей сказочно-причудливой нагроможденности развалины уснувшего вечным сном древнего Рима. Это обиталище видений прошлого было уже вне деятельного, живущего мира.