- А отчего? - лениво отозвался Голубев, вполоборота оглянувшись на него. - Скажи: отчего? Ну!

- Не знаю... - небрежно ответил тот.

- А вот отчего: грех, батенька, дает много утех! - Голубев сочно захихикал, содрогаясь от смеха всем своим жирным туловищем.

- Запрещены нам утехи-то, брат, запрещены! - сокрушенно покачал головою Васильев.

- Верно сказал дьяк Писемский однажды Борису Годунову: "Строгий закон виноватых творит". Правильно. Грех вокруг нас так и ходит. Хвостом виляет.

- Молчи, Митрич, не пугай!.. Боязлив я... С тобой мы будем, ровно ягнята... Добрые, послушные, приветливые... Люблю я таких! Под них сам дьявол не подкопается. Попробуй-ка какой-нибудь король, либо папа римский меня рассердить. Ни за што!

- Меня тоже. У нас с тобой сердце на привязи, не даем мы ему воли... А коли неудача, то наше дело: "что же делать!" А ваше: "как же быть!" Три месяца просидели мы у датского короля, так и не удалось ему нас осилить. Видим - делу конец, король упирается, а сам жалеет, что не сговорились, мы ему: "что же делать!", а он: "как же быть!"

Оба подьячие громко расхохотались.

- У государя батюшки терпенью научишься!.. - сказал Васильев.

- Во всех царствах не найдешь посольских людей терпеливее наших. А почему? Сережа, молви слово: почему? Не знаешь?! А оттого, что у нас мысль: твердо на своем стоять. Много раз бывало так-то у наших послов. Што нам иноземные мудрецы!.. Пускай мудрят, а мы знаем: и за морем горох не под печью сеют! Антоша, друг, дай обниму тебя, не задумывайся!

- А я вот думаю... Ладно ли, што мы к папе тому едем? Не зазорно ли нашему батюшке государю первому к нему послов посылать?! - Голубев ударил кулаком себя в грудь. - Обидно, коли папа сочтет нас ниже себя.

- Уймись! Мужичок неказист, да в плечах харчист! Чванства много в Риме; насмотрелся я, а ведь чванство не ум, а недоумье. Берегись и ты, Антон! Негоже тебе заноситься. Учись у Писемского. Приходилось мне видеть, как беседует он с королями. Со стороны взглянешь, - подумаешь: два короля сошлись, а между прочим, - и король не в обиде, и государева честь соблюдена.

- То-то! Дай бог! - перекрестился Васильев.

Вот и кончилась лесная чаща. Перед глазами открылась необозримая равнина. Повозки, выйдя из леса, оказались на краю глубокого обрыва. Вскоре был найден и съезд.

- Ну, вот и свет божий увидели! - радостно провозгласил Шевригин, стараясь не выдавать своего волнения. Ему было хорошо известно, что путь по этой равнине предстоит не безопасный. И, чтобы занять своего соседа-немца разговором, он начал рассказывать о том, как великий князь Василий, отец Ивана Васильевича, недружелюбно относился к Римскому двору. Однако папе, в конце концов, удалось все-таки уговорить царя отправить в Рим послов; поехали Герасимов и Трусов.

- Но ваш великий князь Василий, я слыхал от австрийского дворянина Штейнберга, хотел принять унию. И будто бы те послы им были посланы затем, чтобы объединить вашу церковь с католической? - сонно проговорил, покачиваясь в повозке, Поплер.

Шевригин рассмеялся.

- Когда послы великого князя Василия говорили о торговых делах и присылке итальянских мастеров, - чужеземцам мерещилась уния... Государи наши не обманывают никого и себя не позволяют обмануть никому. Живем честно, по-христиански. И бог не забывает нас. Наша вера - наша родина. Измена вере - измена родине.

Шевригин широко перекрестился, подумав: "А ну, если немчин выдаст нас?.. Надо смотреть в оба!"

Продолжая креститься, он сказал:

- Господь многомилостив!.. Он поможет нам благополучно прибыть в тот город Рим. Да и толмачей господь послал нам добрых, совестливых.

Поплер приветливо улыбнулся, молча пожал ему руку.

Всадники, окружавшие посольский караван, зорко оглядывались по сторонам, держа наготове обнаженные сабли.

Но кругом не было ни души. Прежние бои напугали жителей деревень, дома стояли обгорелые, пустые. Все население их ушло в леса, в глухие места, проклиная войну, проклиная немецких рыцарей.

- Вот, гляди... - указывая рукою на опустевшие жилища, говорил Шевригин. - Хотел ли этого наш государь? Наш государь ищет мира с соседями, он печется о благе своего народа, да и не гневен он на мирных людей, латышей... Не мы жгли деревни, а сами немцы да шведские разбойники... Боимся бога мы, любим правду, и не нашим бы глазам видеть сие разорение... О том бы и хотелось нам поговорить - о мире - с королями да с князьями зарубежными.

Поплер молча, лениво слушал слова Шевригина. Ему давно надоели европейские неурядицы. Он искал теперь тихой выгоды, поэтому свою саблю ландскнехта он и променял на должность толмача. Плохо, невыгодно становится быть ландскнехтом, особенно в войне с московскими людьми, того и гляди, с жизнью расстанешься, а тут кое-что перепадает и от московского царя и от его гостей иностранцев. Жить можно!

XI

Холодно. Ветер воет в трубе. За окнами рев деревьев в саду.

В своем ковельском замке задумчиво сидит князь Андрей Михайлович Курбский, греясь у камина.

Отсвет огня падает на мрачные, под низкими каменными сводами стены, убранные разным оружием.

Здесь индо-арабские мечи в серебряной оправе с широкими кожаными поясами, вышитыми серебром и шелками; алебарды, сабли индо-персидские, сталь которых излучала в полутьме синий блеск; шестоперы, - на рукоятьях и перьях украшения набивного золота. Этими алебардами, саблями и шестоперами он, князь, и его приближенные били под Великими Луками московских воинов. Этому оружию особый почет - вот отчего оно и развешано на коврах.

В другом месте сабли, копья и прочее оружие, развешанное просто на каменной стене, в большом беспорядке. В углах также сложено много оружия. Все это - трофеи, собранные с мертвых воинов-москвитян. Это оружие брали с собою люди князя Курбского, когда он водил их на татьбу.

Да, у князя Курбского много накопилось на совести прегрешений.

Вот и теперь. На полу около него лежат доспехи, шлем закрытый, с низким гребнем и крутым профилем забрала. Этот доспех и шлем захвачены князем при нападении его на имение князя Чарторыйского, а принадлежали они когда-то одному из рыцарей войска графа Валленштейна.

Получилось в этот день так, что только князь Андрей собрался тайно напасть на имение пана Красинского, который славился своим богатством, как в замок примчался королевский урядник и привез указ короля выступать в поход ко Пскову.

Сердито сплюнул Курбский, взглянул в угол на рундук, где лежала брошенная им королевская грамота.

Еще раз на закате лет ему, Курбскому, предстоит обнажить меч против своего отечества.

Мысли тяжелые, мрачные тянутся в голове.

Неладно сложилась его жизнь на чужбине.

Во всем обманулся он.

Когда он вздумал самовластно распоряжаться в подаренных ему королем Сигизмундом владениях, - против него восстала шляхта. На Люблинском сейме она жаловалась на него королю и требовала у Сигизмунда-Августа, чтобы имения, пожалованные Курбскому вопреки литовским законам, - были отобраны у него.

Много крови себе испортил князь, униженно отстаивая даренные королем имения.

Король не уважил просьбы шляхты, но и не успокоил Курбского. Шляхта еще более озлобилась на "московского Иуду", как некоторые в гневе обзывали его даже в глаза.

Чтобы забыться, отойти в сторону от борьбы со шляхтой, вступил он в брак с княгинею Марьей Юрьевной Голшанской. Она была владетельницей обширных и богатых поместий. Вступая в этот брак, Курбский думал осчастливить себя богатством жены и родством ее с важнейшими литовскими фамилиями, но и тут все сложилось иначе, чем думалось.

Жизнь семейная не удалась. Постоянные ссоры с женой из-за денег привели к тому, что она даже хотела отравить его.

Вскоре Марья Юрьевна добилась развода.

В это же время пришло известие о гибели брошенных им на Руси жены, сына и матери. Они умерли в темнице. Царь Иван истребил даже всех единоколенных ему, Курбскому, княжат Ярославских, отняв их имения и раздав их своим новым людям.

Теперь он опять женат, и новою женою своей, княгиней Александрой Петровной, доволен; уже она родила ему дочь, княжну Марину. Небогата княгиня и знатностью рода не блещет, но нрава добродетельного и предана мужу, семье до самозабвения.

Полночь.

Тихо в замке. Слышна только возня крыс в подполье.

Жена и ребенок спят. Они не знают, какая гроза нависла над ним, князем Курбским, данником сурового и непреклонного короля Стефана Батория.

Всем известно, что король Стефан далек от покровительства Курбскому. Однажды, на приеме у короля, Андрей Михайлович сам уловил явно недружелюбный взгляд Стефана Батория, брошенный в его сторону. Притом же ему хорошо известно, что король ради угождения средней и мелкой шляхте никого не пожалеет, а эта шляхта далеко не на стороне московских князей, бежавших в Польшу.

Что делать?!

Курбский вышел в соседнюю комнату, где спал приехавший к нему королевский ротмистр Ляшевский. Ротмистру было поручено королем не только известить Курбского о королевском предписании выходить в поход, но и набрать в его владениях гайдуков для войны. Надлежало выбирать самых рослых и крепких людей на королевскую службу.

Постояв несколько минут в раздумьи около спящего ротмистра, князь стал его будить.

Ляшевский испуганно вскочил со своего ложа.

- Что случилось? - спросил он сонно.

- Ничего... - улыбнулся Курбский, похлопав его по плечу.

Ротмистр с улыбкой потянулся.

- Спать хочется... - сказал он, зевнув.

- А мне не спится... Хочу спросить тебя, пан... В каких мерах я у короля?

Ляшевский удивленно посмотрел на князя.

- Не знаю. Не мое то дело... - холодно ответил он, пожав плечами. Мое дело - гайдуков у тебя набрать. Помоги мне в этом.

- А если я не позволю тебе... Я хозяин здесь!

- Хозяин всех земель наших - его величество король Стефан. У тебя плохая память, князь. Здесь не Московия, а наше королевство. Мои уши не должны слышать слов высокомерия от простого шляхтича... Война! Помни об этом, князь.

Ротмистр поднялся, совсем оправившись от сонливости. Был он высокого роста, с большими усами и холодным взглядом синих глаз.

Курбский счел себя оскорбленным резкостью слов ротмистра и поэтому покраснел, надулся.

- Сам я пойду на войну, - сказал он, нахмурившись. - А гайдуков не позволю вам набирать у меня.

Насмешливая улыбка скользнула по лицу ротмистра.

- Вам легче идти воевать с Москвою, чем отпустить нескольких парней?.. Мне это непонятно, князь. Я бы на вашем месте поступил иначе.

Он рассмеялся.

Курбский догадался, на что намекает ротмистр. Ему стало больно и стыдно. Мелькнуло в голове: "и этот!.."

- Пускай будет так, но я не дам никому хозяйничать в моем именье, упрямо произнес он.

- Ну, что ж! - беззаботно рассмеялся ротмистр. - Завтра я уеду. Доложу королю.

Курбский промолчал.

- Из Праги прибыл гонец... Он уведомил королевскую ставку... В Рим через Прагу едет московское посольство. Император и папа готовят богатую встречу царским послам.

Курбский побледнел.

- Зачем едет московский посол?

- Ищет союза с императором и папой.

- Против кого?

- Не знаю.

- И еще - царь требует выдачи московских беглецов... Даст большой выкуп за них.

- Так ли? - глухо спросил Курбский.

Снова краска залила его лицо.

- Говорят, что так... Не знаю.

- Царь Иван давно добивается этого. Видно, он дорожит теми беглецами. Они ему нужны для войны, - стараясь совладать с собою, заметил Курбский.

- Не знаю... - с безразличным видом сказал ротмистр. - И, став спиною к Курбскому, добавил: - Я думаю, вы мне позволите продолжать мой сон?!

Курбский, ничего не ответив, вернулся в ту комнату, где был раньше. Комната эта была названа им в давние времена "комнатой мести". Здесь он некогда предавался радужным мечтам о походе на Москву, о низложении с трона царя Ивана Васильевича, о возведении на престол князя Старицкого Владимира Андреевича, о возвращении своем в удельное Ярославское княжество и о многом другом.

А теперь смешно об этом думать! Владимир Андреевич давно покоится в земле. Ярославское княжество обращено в область Московии.

Горькая улыбка мелькнула на лице князя.

Когда-то он писал в своей заветной тетради... вот она перед ним:

"...Чем затруднений больше, чем борьба сильнее, тем возвышеннее доблесть души".

"Страдания - тяжелый заступ, управляемый железной рукой. Он врезается в неподатливую почву, но, разрыхляя ее, дает обильнейшую жатву. Неудачи столпы успеха".

Тяжело вздыхая, князь поднялся и убрал тетрадь в темном углу, в ящик.

Прошло с тех пор почти два десятка лет. Но чего же добился он за столь долгий срок?

Ничего!

Надежда была на короля Сигизмунда-Августа, много обещавшего и ничего не сделавшего. Вельможные паны оказались сильнее его. Страшно!

Другая надежда была на свержение с престола царя Ивана заговорщиками-боярами. Увы! Царь прежде того сам их переловил и казнил.

Третья надежда на то, что изнуренный войною, обнищавший народ поднимет бунт, но русский народ оказался во все время многолетних войн послушным государю.

Терпенье и страдания только состарили его, князя Курбского, сделали его маловерным, слабым, уже неспособным на дальнейшую борьбу... Да и к чему теперь эта борьба?! Царь Иван дочиста истребил всех друзей князя Старицкого, уничтожил и самого его, вместе со всей семьей, а московская держава окрепла, стала грозой для соседей. И жена, и сын, и мать самого его, князя Курбского, погибли! Теперь душа не лежит и возвращаться в Москву, хотя бы победителем. Не лежит душа и воевать с Москвой в рядах Стефанова войска. Новый польский король Стефан Баторий не раз грозил ему русскому князю, что его будут судить королевским судом за непослушание. Однажды за сопротивление воле короля и постановлению сейма Курбский уже подвергся штрафу. А теперь над ним висит угроза короля Стефана лишить Курбского уряда и всего имущества по жалобе князя Чарторыйского, на замок которого им совершено нападение.