– Потому мы и решили обратиться к вам – вы не только известный журналист, но, что гораздо важнее, редактор программы – «Т – значит тайна». Весьма популярной среди зрителей Глобовидения программы.

– Вы абсолютно правы, – сказал Снерг. – Вы хотите, чтобы я посетил ваш центр?

– Мы весьма желали бы этого, дальнейшее зависит от того, какое впечатление на вас произведет то, что вы у нас узнаете – либо займетесь этим сами, либо поручите кому-то другому.

– Простите, но может оказаться так, что…

– Я надеюсь, мы вас заинтересуем, – сказал Драгомиров. – Право, у нас есть чем заинтересовать даже такого искушенного человека, как вы. И не в последнюю очередь потому, что это – необычно…

Снерг никогда не возводил чопорность в идеал.

– Вот именно – необычно, – сказал он. – Оттого до сих пор находятся люди, которые идут к вам венчаться. Это так необычно…

– Не буду с вами спорить. И все же стоит избегать однозначных толкований. Мы с моей невестой шли к венцу отнюдь не из любви к экзотике.

– Да, конечно, – сказал Снерг. – Я понимаю.

– Временами меня удручает позиция иных деятелей искусства. Взять хотя бы… помните эту кинокомедию? Ту, где современный священник шарахался на пляже от девушек в купальниках, крестился на видеофон и считал гиперпространство преддверием ада. Это несерьезно, глупо и убого и в конечном счете компрометирует вас самих.

– Не спорю, – сказал Снерг. – Однако вам не кажется, что многое и многое из вашей истории дает все же повод? Или может создать определенное устойчивое впечатление.

– Но разве у науки не было флогистона, плоской Земли, самозарождения мух из грязи – своего «многого и многого»? Позвольте уж и мне быть откровенным. Мне кажется, что в основе вашего добродушия лежит благодушное сознание того, что мы перестали быть для вас серьезным противником. Так, чудаки…

– Вас это обижает? – спросил Снерг.

– Скорее, огорчает. Мы не капитулировали, Станислав Сергеевич. Мы далеко ушли от времен «испанского сапога» и костров и не жалеем об этом, инквизиция забыла наш главный постулат – убеждение – и принесла нам самим немало вреда. Мы хотим убедить. Для этого нам приходится быть учеными, экспериментаторами. Верить не потому, что это нелепо, а потому, что это логично и подтверждено фактами. Таким девизом мы давно уже руководствуемся. И я хочу верить, что к нашей работе вы подойдете без предубеждения.

– Я постараюсь, – пообещал Снерг.

– Какие сроки были бы для вас наиболее приемлемыми?

– Да хотя бы завтра, – сказал Снерг. – Я отдыхаю.

– Значит, можно ожидать вас завтра?

– Да.

– Благодарю вас. До встречи.

«Гора вприпрыжку рысит к Магомету, – подумал Снерг, оставшись в одиночестве. – Зашевелились. Оживились. С чего бы вдруг? Сей отец Дмитрий нанес визит и сделал приглашение с санкции вышестоящего руководства, или нет? Плохо мы их знаем все же… Ну и бог с ними, – завершил свои размышления Снерг, поднимаясь, – а я пойду посмотрю картины с Эльдорадо, и не верую я, Васенька, ни в сон, ни в чох… Правда, в сны-то как раз и приходится верить после всего случившегося… Стоп!»

Снерг даже остановился. С одной стороны, случай с пассажирами «Картахены» как раз и мог стать отправной точкой будущего фильма в противовес тому, что готовит сейчас на Эвридике кошка, которая гуляет сама по себе – Марина Банишевская. С другой стороны, для Каратыгина и компании «картахенский инцидент» мог послужить козырем в их игре, поводом поднять шум вокруг новых, неизвестных доселе опасностях, козырь, служивший бы прежней цели – посадить на голодный паек Проект «Икар». Цель у них остается прежней, а аргументов, которые неминуемо произведут впечатление, прибавится. Это уже не отвлеченные разговоры о том, пора или нет человечеству превращаться в галактическую расу, – это конкретная опасность, подстерегающая пассажиров межпланетных рейсов, и то, что историки окажутся на нашей стороне (не все, ох, не все…), ничего не изменит. «Сегодня преодолевающие гиперпространство люди видят во сне прошлое, а завтра, глядишь, они и вовсе начнут проваливаться в прошлое», – так может сказать любой наш противник, и возразить ему нечего. Так что о случае с «Картахеной» следует пока помалкивать…

Снерг вошел в дом, тактично проигнорировав целовавшуюся в нише парочку, пересек комнату, в которой спорили о чем-то, имеющем отношение к визуалистической музыке, и страсти накалились так, что незамеченными остались бы и десять андромедян с плакатом «Привет Земле!» Миновал, лавируя среди танцующих, бальный зал, обошел еще несколько комнат – везде веселились, спорили до беспорядочного галдежа, танцевали, демонстрировали какого-то инопланетного зверя, похожего на коалу с радужным петушиным хвостом, – зверь смирно стоял на диване и с вежливой опаской косился на повизгивающих девушек, пытавшихся его потрогать. Варили глинтвейн, играли в настольные игры, и нигде не было никаких картин. Подумав, Снерг решил подняться в мансарду.

У лестницы, прямо на дороге, лежал белый человеческий череп – что-то новенькое. Снерг осторожно тронул его носком ботинка. Глазницы озарились зловеще-красным, череп лязгнул челюстью, легонько от этого подпрыгнув, и замогильным голосом изрек:

– Гой еси ты, Василий Буслаевич! Где лежит пуста голова, лежать будет и Васильевой голове!

Голос, хотя и искаженный, был явно шеронинским.

– А не верую я, Васенька, ни в сон, ни в чох… – пробормотал Снерг, поднял череп и пошел вверх по витой лестнице. Череп под мышкой посверкивал глазами и беспрестанно сыпал черными пророчествами.

С порога Снерг увидел картины – три распахнутых в солнечный день окна посреди погруженной в размытый чернильный полумрак комнаты. Сиреневый ночничок, поставленный на пол, едва освещал свой угол. Шеронин и Пчелкин возились с маленьким слайд-проектором, а в дальнем углу сидел в глубоком кресле кто-то третий, превращенный темнотой в черный неузнаваемый силуэт.

Череп снова забубнил что-то насчет того, что все, дескать, там будем, и никому этого не миновать. Шеронин с Пчелкиным вскинули головы. Третий тоже вгляделся в Снерга из темноты.

– Здорово, – сказал Снерг. – Что это за мастику вы по дому разбрасываете, некроманты?

– Здорово, Стах, – рассеянно отозвался Шеронин. – Девочкам нравится, пусть себе брюзжит… – Он взял у Снерга череп, что-то с ним сделал, и череп заткнулся на полуслове. – Развлекаемся, понимаешь, стоя у врат головоломной загадки…

– Ты о чем?

– Об этом, – он кивнул в сторону картин.

– Обронил Каратыгин что-то о странных картинах с Эльдорадо. Они?

– Они и есть.

– А что в них странного?

– Сейчас увидишь, – сказал Шеронин и придвинул табурет. – Садись и смотри внимательно, потом расскажешь о своих впечатлениях.

Снерг сел и стал смотреть на картины. Ничего в них особого не было.

Дерево посреди зеленого луга, небо синее, чистое, только перистое облако протянулось длинным мазком, краем уходя за раму.

Женщина со светлыми распущенными волосами и огромными карими глазами, в синем невесомом платье, держит на руках ребенка, за ее плечом встает теплое солнце и виден угол стеклянного здания.

Что-то непонятное – бледно-зеленая поверхность, вспученная в нескольких местах плавными выгибами, пронизанная блекло-золотистыми струйками света. Немного похоже на просвеченное солнцем мелководье.

Снерг сидел и смотрел. Постепенно он почувствовал легкое недоумение, волнение, переходившее то ли в тревогу, то ли в растерянность. Чем это чувство было вызвано, он не мог понять, но оно не проходило, усиливалось, странные облучения возникали то ли в теле, то ли в мозгу. С чем это можно сравнить? Сквозь сон чувствуешь, как ноют натруженные руки? Запах, настолько слабый, чтобы осознать, чему или кому он принадлежит? Попытка после долгой разлуки вспомнить вкус губ любимой женщины? Впечатление, будто ты забыл что-то сделать? Сон, забытый, едва голова поднялась от подушки? Чужой взгляд в затылок на темной таежной дороге? Что?

Ассоциации наплывали одна за другой, но ни одна не годилась. Он словно плыл навстречу картинам бесконечно долго и никак не мог их достичь, слиться с ними, вобрать их в себя и стать их частью. Мысли и ощущения не переливались в слова, Снерг мог лишь констатировать, что с ним что-то происходит, но дальше была стена, непознаваемое. Чем же это вызвано? Лицо женщины самое обычное – и все-таки иное, пейзаж – не такой пейзаж, а третья картина и вовсе… Звучит музыка или только кажется? И можно ли сравнивать это с музыкой?

Его встряхнули за плечо, и он очнулся.

– Ну? – сказал Шеронин. – Впечатления изложишь?

– Нет, – сказал Снерг. – Не могу, не умею… Да что же это такое?

– Тайна, уважаемый редактор ведающей тайнами программы… Толя, ты бы взялся дать толкование?

– Я попробую, – сказал Пчелкин. – Это то, что человечество искало сотни лет – искусство, воздействующее на подсознание на каком-то качественно ином уровне, непостижимым образом. Вызывающее эмоции и мысли, которые нельзя описать, – в его мягком глуховатом голосе прорезалась недоуменная боль. – Как они этого добились? Я не знаю…

– Любопытный штрих, – сказал Шеронин. – Слайд-копии, которые мы сделали, ровным счетом ничего не вызывают.

– Почему же никто до сих пор… – сказал Снерг.

– Потому, что до сих пор с живописью Эльдорадо мы были знакомы лишь по слайд-копиям, которые, как оказалось, не передают самого главного. А ездить туда никто до сих пор не считал нужным – всего-навсего один из внезапных поселков, пусть и самый крупный, от силы пять-шесть художников, и то не профессиональных – к чему тратить время? Вот и прохлопали. Вряд ли это первые такие картины… И непонятно, почему молчат сами ребята с Эльдорадо – невозможно открыть новый вид искусства и не заметить этого. Если бы Келлеру не подарили эти картины… Что молчишь, Стах? Тебе и карты в руки.

– Думаешь? – спросил Снерг. – Но как, по-твоему, я вытащу это на большой экран, если картины оказывают воздействие на человека только при непосредственном рассмотрении?

– Да, действительно… Но ведь нужно же что-то делать? Ты свободен?

– Можно хоть завтра… – Но тут он вспомнил о снах и загадочных недомолвках отца Дмитрия. – Нет, боюсь, что я занят. – Может, вам кого другого ангажировать, братцы?

– Черт, ему предлагают сенсацию века…

– А если у меня в кармане уже есть одна?

– Ты о чем?

– Так, пустяки, – сказал Снерг. – Но завтра я действительно занят, и кто знает, что за этим последует…

– Тогда предлагаю следующее, – сказал Шеронин. – Мы с Толей завтра отправляемся на Эльдорадо, посмотрим, как себя чувствуют и чем дышат тамошние творческие люди, и ограничиваются ли их чудеса одними только картинами. А ты вылетишь следом, как только расправишься с делами. Лады?

– Лады, – сказал Снерг. – И Аленку прихватите, она там давно хотела побывать.

– Как вам наш план? – обернулся Шеронин к тому, третьему, укрывшемуся в тени.

– Одобряю, – отозвался знакомый Снергу голос, и Снерг удивился, но не особенно. – Только перед отлетом загляните ко мне, хорошо?

– Заглянем.

– Вот и прекрасно. Я хотел бы побеседовать и с вами, Стах, если вы никуда особенно не спешите.

– Не спешу, – сказал Снерг. – Похоже, сегодня придется забыть о безмятежном отдыхе, сплошные деловые встречи. Здравствуйте, Денис. Что это вы прячетесь?

– Вспомнил старые романы, знаете ли… – Он встал и включил свет – Денис Сергачев, начальник отдела «Динго», пожилой, но порывистый и легкий в движениях, похожий на д’Артаньяна из последнего тома, лишившегося юношеской горячности, но сохранившего мушкетерскую пластику тела. – Пойдемте вниз, Стах? К шашлыкам?

– Если их еще не слопали, – сказал Снерг. – Прекрасный получается отдых, не узнаю беспечного острова Буяна…

Он шел следом за Сергачевым сквозь гомон и веселье и думал о том, что время помчалось вдруг, как отошедший от станции монор дальнего следования. Он всегда жил в ускоренном ритме, этого требовали его работа и его натура, но сюрпризы двух последних дней могут удивить даже редактора специализирующейся на тайнах передачи, и нет уверенности, что сюрпризы кончились, все за то, что они только начинаются. Тут бы и воскликнуть: «Вот и чудненько!», тут бы и порадоваться, что темы и сюжеты не рождаются в муках, а приходят сами, но это-то как раз и настораживает – незваные сложности всегда обещают больше неприятностей, чем те, которые в принципе можно было предсказать…

– Итак, вы объявились самолично, – сказал Снерг. – Неужели из-за картин?

– Ничего удивительного. У меня не так уж много работы – если начальнику нечем заняться, это-то как раз и означает, что он сумел хорошо поставить дело. Да и начальство у нас тревожат только в случае ЧП…

– Вы считаете, что эти картины – ЧП?

– В каком-то смысле, – сказал Сергачев. – Журналисты, да и не только они, любят подтрунивать над тем, что мы разработали и просчитали массу кризисных ситуаций и вариантов возникновения разного рода опасностей…

– А вы не думаете, что реальное ЧП как раз и окажется непохожим на все прогнозы?

– Вполне возможно. Как бы там ни было, случай с картинами числится среди давних прогнозов. Понятно, это не следует понимать буквально – якобы еще двадцать лет назад предсказали появление живописца, чьи картины оказывают на зрителя непонятное воздействие… Речь идет о… Я постараюсь объяснить популярно, наряду с возможными опасностями, угрожающими здоровью человека – перерождение земных вирусов, действие инопланетных микроорганизмов, внеземных комплексов излучений и прочее, – высказывалась мысль, что Внеземелье может непредсказуемыми способами повлиять на психику человека, на все, относящееся к сфере умственной деятельности, эмоциям, чувственным восприятиям, словом, на все, относящееся к деятельности мозга. Не могу отделаться от мысли, что прогнозы сбываются…

– Что же, вас можно поздравить?

– Не думаю. Мало предсказать беду, нужно еще и отыскать защиту от нее.

– А зачем, собственно? – спросил Снерг. – Появился новый вид искусства – что в том плохого?

– Во-первых, мы практически ничего о нем не знаем. А во-вторых… Ох уж это «во-вторых»… Как ваши сны, все по-прежнему?

– Ах, вот оно что… да, по-прежнему, – сказал Снерг, ничуть не удивившись тому, что Сергачев знает – ему и полагалось знать.

– Как вы провели эти два дня после возвращения из лаборатории? Что делали?

– Как обычно. Привел в порядок кое-какие материалы, летал в нашу штаб-квартиру, был на спектакле Шеронина. Достаточно?

– Вполне. Вельяминов или Свирский не искали вас?

– Нет, – сказал Снерг.

– А на Эльдорадо они вас приглашали?

– Да.

– Теперь вот что, – сказал Сергачев. – В Вельяминове не было ничего такого, что могло показаться вам странным? Я очень прошу вас – вспомните как можно тщательнее, не торопитесь отвечать.

– Как вам сказать… Смешно, но и я об этом подумал мельком еще в лаборатории, потом забыл. У него словно бы изменились походка, жесты, я не так уж хорошо его знаю, но такие вещи всегда бросаются в глаза…

– Минуту!

Сергачев выхватил из кармана браслет, нажал кнопку и, едва вспыхнула лампочка приема, выпалил, не дожидаясь ответа:

– Слава, насчет пластики снова полностью подтвердилось. Включайте во все беседы. Буду через час.

Выключил браслет, спрятал и сидел, не глядя на Снерга, раздумчиво постукивая пальцами по колену. Снерг почему-то не сразу решился прервать молчание:

– Как это все понимать?

Сергачев уперся в него тяжелым взглядом, говорил тихо, но все равно казалось, что он кричит:

– Психолог Звездного Флота Вельяминов последние девять дней безвыездно провел на Жемчужине, что подтверждают многочисленные свидетели и документы отдела пассажирских перевозок. Какими бы то ни было снами не занимался, со Станиславом Снергом не встречался. Кирилл Свирский вторую неделю бродит с туристической группой по лесам Северной Канады, он в отпуске, на Черном море не был уже год и со Станиславом Снергом знаком только по фильмам последнего. Между собой Вельяминов и Свирский также незнакомы, подождите, не перебивайте. Вчера Вельяминов и Свирский улетели на лайнере «Антарес» рейсом Земля – Эльдорадо. Ничего странного – оказывается, у Вельяминова и Свирского есть двойники, только и всего…

Снерг медленно протянул руку, коснулся веточки молодого шиповника, торчавшей меж ажурных решеток беседки, сжал ее в кулаке. Боль обожгла ладонь, он отдернул руку. Он не спал (в этом можно было быть уверенным еще и потому, что, когда он спал, ему снилось прошлое и только прошлое), и боль ему потребовалась, кажется, исключительно для того, чтобы покрепче привязать себя к миру, каким мир был до позавчерашнего утра. Или до полета на «Картахене»…

– Среди живущих на Эльдорадо Вельяминов и Свирский не зарегистрированы, – сказал Сергачев. – Но даже совпадение имен ничего не объяснило бы…

– И что же вы намерены предпринять?

– А что бы вы предложили? Искать среди трехсот пятидесяти тысяч эльдорадцев тех, кто сыграл с вами шутку? Но как? Если уж привлекать средства из арсеналов старых детективов, у нас нет ни отпечатков пальцев, ни спектров голосов…

– А лаборатория?

– Никаких следов. Просто пустой дом.