То общество, в которое нырнул Дик Латхам, разительно отличалось по манере одеваться от остальных гостей. Здесь не было фрачных костюмов, роскошных вечерних туалетов — от модных и дорогих портных. Здесь был мир маек, теннисных юбочек, шорт, сандалий и пляжных шлепанцев. Украшений почти не было. Кое-что можно было найти в виде стилизации под Валентино, Билли Блэсса и Оскара де ла Рента. Но таких было совсем немного. Особо держалась группа девушек в нарядах от Рифата Узбека. Рядом с ними Дик углядел юную обладательницу неимоверно длинных и стройных ножек, едва прикрытых чисто символическим мини. Дик увидел ее и оттаял. Ринулся к ней сквозь группу чопорно стоящих людей. Пока он пробирался, Дик буквально ощутил, как собраны и внимательны эти люди. От них не дождешься опрометчивого шага, свои действия эти люди рассчитывают на много ходов вперед. И они явно готовили себя к покорению вершин делового мира. Что же, если Калифорния идет впереди Америки, то Малибу идет первым в Калифорнии. Берегись, Америка!

Неожиданно его стремительное продвижение к желанной цели — длинноногому чуду — было грубо остановлено. Чьи-то пальцы вцепились ему в локоть и потащилк в сторону. Их владелец не был ни чопорен, ни холоден, в отличие от высшего света Малибу. Он был неимоверно толст, невысок и бородат. Незнакомец всучил свою ладонь в руку Латхаму и, не отпуская его локоть, буквально впился в него глазами.

— Я — Фэйрхевен, — произнес незнакомец заговорщицким тоном. — Я работаю с Филом Струтерсом, Грейс Харкорт и Фритцем Силвербергом. — Он буднично перечислил эти имена, словно они были его закадычными приятелями. — Мы с вами соседи, я обитаю тут неподалеку. Хочу засвидетельствовать вам свое почтение и поздравить с успехом. У вас такой потрясающий дом! — тараторил, не умолкая, толстяк.

Наконец Латхаму удалось отцепиться от его рук.

— Ну что вы, это всего лишь пляжный домик, — вежливо и холодно произнес Дик, явно надеясь таким способом избавиться от неожиданного и не совсем желанного собеседника. В этот момент длинноногая красотка, к которой он так и не пробился, увидела его.

— Эй, ты! Пляжный домик! А скажи, кто будет директором вашей новой студии? Кстати, у меня есть с собой кое-какие сценарии. Ты можешь стать первым, кто нарушит их невинность и прочитает. А как насчет завтрака? Я бы мог зайти по-соседски.

Фэйрхевен схватился за бокал с шампанским, словно это был спасательный круг. Уткнувшись носом в пенящееся шампанское, он издавал хлюпающие звуки. А у Латхама сразу заныл желудок.

— Мы не обсуждаем здесь кадровые вопросы. И кинобизнес тоже, — резко бросил Дик.

В отдалении девушка вытянула ноги вперед — мини не могло скрыть белизну трусиков, подчеркиваемую загаром стройных ног.

Фейрхевен понял, что его невежливо «отшили», и не остался в долгу.

— Послушайте, Латхам. Вы здесь новичок. А я перебрался сюда уже целых пять лет назад. Вы богач, вы стали владельцем киностудии. У вас действительно все в порядке. Но когда вы начинаете произносить все эти слова об общем благе — вы становитесь просто смешным. Вы разве не понимаете, что ваши слова просто летят на ветер? И еще: обычно весь подобный вздор может до конца выслушать только один человек в Малибу — Бен Алабама. — Фейрхевен невольно оглянулся. — А его сегодня как раз и нет здесь! — Толстяк посмотрел на Латхама, желая убедиться, что достал этого странного человека. Но, как ни старался, не смог ничего определить по лицу хозяина дома. Сам же Латхам уже во второй раз за последние десять минут чувствовал себя полным идиотом. Неиз-вестно, кто имел наглость в его доме отзываться об Алабаме! О хранителе традиций в искусстве, мотоциклисте, о наиболее известном в Америке профессиональном фотографе! Алабама стал живой легендой, явлением. Он был так, же велик в своем мастерстве, как горы, среди которых он жил, которые любил и защищал. Алабама унаследовал после смерти своего друга Анселя Адамса известный «Сьерра-клуб», в котором собирался местный интеллектуальный и спортивный цвет общества. Помимо этого, Алабама стал президентом Общества сохранения культурного наследия округа «Санта-Моника». Если Алабама не гонял по горам у Рок-Хауса, что в Семиноле, округ Хот-Спрингс, вместе со своими обожаемыми любителями велосипедной езды, то, значит, он был на приеме в Белом доме. И каждый конгрессмен от демократов, каждый сенатор с Капитолийского холма в Вашингтоне знал его лично и считал своим долгом пожать ему руку. А. еще Алабама иногда продавал свои знаменитые фотопейзажи дикой природы по несколько тысяч долларов за экземпляр. А принесшие ему широкую славу фотопортреты стоили и того дороже. Бену Алабаме было уже шестьдесят, но, невзирая на возраст, он был крепок и мускулист…

Конечно же, Алабама получил приглашение на вечер Латхама, Дик был в этом абсолютно уверен. Однако этот проклятый фотограф так и не пришел. А без него, без его влияния на жителей Малибу, все попытки добиться чего-то осязаемого, были заранее обречены на провал.

Провал. Снова это слово огненными буквами вспыхнуло в воспаленном мозгу богача. В ушах забили барабанные тревоги. Черт! Он снова сорвался и во второй раз бросил своего гостя, оставив Фэйрхевена в полном изумлении догадываться о том, чем же он оскорбил хозяина вечера. Ну и вечерок! Сначала ему ткнули в нос, что он не в состоянии справиться с трудностями, переживаемыми его любимым детищем — журналом. Теперь этот чертов Алабама просто взял и проигнорировал его, Латхама, приглашение. А он так сейчас нужен! Без участия Алабамы все природозащитное движение экологистов было стадом, потерявшим своего вожака.

Так размышлял Латхам, глядя на продолжающееся веселье в своем доме. Впрочем, Латхам уже догадывался, почему не пришел Алабама. Это все произошло давно, двадцать пять лет назад, в Париже. Латхам надеялся, что время излечило старые обиды, но, судя по всему, Алабама ничего не забыл. И сейчас все начинает выглядеть так, словно их прошлая вражда, нисколько не уменьшившись за прошедшие годы, грозит продлиться и в будущем.

Внезапно ему стало тошно от его приема. И это в то время, когда любой газетный репортер мог бы поклясться здоровьем своей мамы, что никогда еще не видел такой роскоши, что устроил Дик Латхам в Малибу. А знаменитому Джорджу Кристи, ведущему репортеру из «Интервью», показалось, что он уже умер и снова воскрес где-то в раю… И только Дику Латхаму было плохо во всем этом великолепии красок, буйстве танцев и смеха. Не обращая внимания на призывно полуоткрытые губы калифорнийских красавиц с мировыми именами, провожающих его взглядами, Дик вырвался на воздух. Сбросил модельные ботинки, ожесточенно стащил скандинавскке носки, сорвал с себя тысячедолларовый пиджак и швырнул его оземь так, словно разбивал вдребезги сердце самой красивой девушки в мире. Латхам молча, ожесточенно шагал по песчаным дюнам, сбивая их гребешки. Шел в мареве зноя, не разбирая куда идет, не жалея ни своих ног, ни брюк.

Эта безголосая певичка Пэт Бенатар считает его журнал пыльной рухлядью, вытащенной неизвестно для чего на свет Божий. Его мысли об общем благе кажутся окружающим прихотью сумасброда-богача. Его тщательно продуманная затея покорения Малибу начинала рассыпаться в прах из-за упрямства старого маразматика Алабамы. А сам этот чертов Алабама торчал где-то рядом…

Алабама не просто был где-то рядом. Он гордо восседал за рулем спортивного велосипеда фирмы «Харлей». Он всегда любил эту надежную и красивую машину. С любовью проводил по хромированному рулю, по свежей, несмотря на довольно солидный возраст велосипеда, краске. Алабама пригнулся и заложил такой крутой вираж, что казалось, еще немного, и расплавленный жарой газон обожжет его пальцы. На ветру гордо развевалась прославленная бородка-эспаньолка Алабамы, как бы оправдывая его претензию на звание самого быстрого ездока в округе. Алабама обернулся назад к своему спутнику:

— Эй, Кинг, а ведь мы могли бы сейчас сидеть на вечеринке у Латхама и попивать пиво, развалясь на каком-нибудь мягком канапе, а?

Спутник Алабамы выглядел внушительно. Глядя на него, на ум приходил единственный эпитет, точно отражающий картину — гора мускулов. Впечатление было таким, словно ожил знаменитый анатомический рисунок Леонардо да Винчи. В медицинском колледже он мог бы служить наглядным пособием. А Кинг к тому же знал свои мышцы наперечет и мог правильно их все назвать. Он наклонился вперед и прокричал в ухо Алабаме:

— Что из себя представляет этот Латхам?

Кинг был помощником и другом Алабамы и был единственным человеком, которому знаменитый фотограф дозволял чуть короче произносить свое имя — с тремя «а», а не с четырьмя — «Алабам».

— Он просто засранец.

— Богатый засранец.

— Да, вонючий и богатый засранец.

Далее двое друзей продолжили свой путь в молчании, поскольку продолжать дискуссию во время подъема в гору на горячем ветру было довольно трудно. Они проезжали поворот за поворотом, и во время очередного виража Алабама припомнил, когда он впервые встретился с Латхамом. Тогда он жил в Париже у своих друзей Джульетты и Мэна Рэй в их маленькой квартирке на Монпарнасе. Алабама тогда только решил освоить новое направление своего творчества — фотопортреты и немного отдохнуть от фотопейзажей. Тогда же в Париже появился и Дик Латхам. Как и все богатые американские плэйбои, он целовал красивых девушек, заставляя сильно биться их маленькие сердечки, затем бросал их, разбивая хрупкие надежды парижанок на семейное счастье. Для Алабамы в тот период его творчества американский бонвиван Латхам представлял настоящий интерес как объект для фотоисследования. И он запечатлел американца, но так, как он видел его, и, вполне возможно, таким, каким Дик Латхам, в действительности и был. Алабама подметил его стремление выдать себя за нечто большее, чем он был. Трудно, даже после стольких лет, объяснить как и почему они невзлюбили друг друга с первого взгляда. Как бы там ни было, Алабама отснял американца и напечатал его снимки. Когда же герой фотопортрета увидел себя в исполнении Бена Алабамы, то в ярости разорвал фотографии и не пожелал ничего за них платить. Случись подобное в обычное время, Алабама не стал бы и обращать внимания на это, в крайнем случае — послал бы куда-нибудь подальше. Алабама не позволил бы себе унизиться до просьб. Но вся беда заключалась в том, что как раз тогда Алабама был крайне стеснен в средствах и уже успел до этого занять у своего друга Мэна Рэя сотню долларов и истратить их. Кроме того, он потратился на проявление пленки и печатание снимков. Наступило время возвращать друзьям долги, и Алабама, наступив себе на горло, вновь на правился к Дику Латхаму и снова попросил его оплатить расходы. Но высокомерный выскочка, плэйбой грубо отверг его вежливую просьбу, да еще и посмеялся над ним. Двадцать пять лет минуло с той поры, но память об этом унижении порой возвращалась к Алабаме, и тогда он терял над собой контроль. Так отнестись к его тонкой художественной работе само по себе было оскорблением. А заставить его унизиться до просьбы, почти до мольбы, а потом отказать — хуже этого на свете для Алабамы ничего не было. Подобное унижение невозможно ни забыть, ни простить.

Алабама тогда взял реванш по-своему. Как-то Латхам познакомился с одной нз наиболее эффектных моделей Алабамы — с длинноногой Евой Вентура и успел в нее влюбиться без памяти. Ева прослышала о непростых отношениях Латхама с ее другом Алабамой и решила помочь им разобраться в ситуации. Спеша к Латхаму, она бурей влетела в номер в самый разгар любовной сцены Дика с одной из прежних возлюбленных. Будучи девушкой с сильным характером и железной волей, Ева ни секунды не колебалась. Измена вкупе с жестоким поведением в отношении Алабамы решили дело. Она исчезла. Латхам искал ее всюду, нанимал частных детективов, помещал объявления в газетах, даже готов был пойти к своему недругу Алабаме — только бы узнать, где Ева Вентура. Но все было напрасно. Ева бесследно исчезла. В конце концов Латхам прекратил поиски и возвратился в Америку подавленный и несчастный, с разбитым сердцем.

Алабама не видел его с тех пор, однако много слышал о нем и старался держать его в поле зрения. Из молодого повесы Дик Латхам превратился в матерого промышленника Ричарда Латхама. Недавно он объявился в Малибу и вознамерился оттяпать у Алабамы приличный кусок его любимых гор. Более того, Латхам пытается заманить его на главную роль в своем спектакле — роль друга Латхама, стоящего во главе сил защитников природы округа Малибу. Ради этого он буквально осаждал его телефонными звонками, приглашая стать гостем его праздника. Но Париж не забыт! Сейчас ему все воздастся сторицей. Однажды Латхам не оплатил счет в какую-то сотню долларов. Теперь речь пойдет уже о миллионах!

— Эй, коктейли, холодное пиво! Вы ждете меня? — прокричал на ветру Алабама.

— Только не перебарщивай, а то ты заказываешь двойной коктейль, а в итоге получается, что он тройной! — крикнул в ответ Кинг, и Алабама, широко улыбаясь, подтвердил эту истину.

Алабама был доволен своей жизнью и не скрывал того. Ему. было уже шестьдесят, но сейчас ему все казалось таким простым и приятным, что сердце радовалось. В его жизни было место велосипедам, пиву, любимой работе, а теперь еще и горам — его последней страсти. За десять лет Алабама не сделал ни одного снимка. Но об этом никто не знал — он тщательно хранил свои тайны. За тридцать лет, отданных фотографии, Алабама наделал столько фотографий дикой природы, которую очень любил, что ему хватило запасов на много лет. Он продал лишь малую толику этого несметного богатства, но и этой малости было вполне достаточно для того, чтобы прожить безбедно и поддержать репутацию фотографа экстра-класса. Когда Алабаме требовались деньги, чтобы покрыть расходы в бесконечных и бесчисленных войнах в защиту природы, он просто запускал руку в свой орхив и вытаскивал пятьдесят-шестьдесят негативов, которые Кинг превращал в великолепные отпечатки. Восход солнца в 1960 году выглядел точно так же, как восход солнца, но уже в нынешнем году. А если на отпечатке еще стоял и автограф Бена Алабамы, то этот снимок смело можно было использовать в любой день недели в любом году. Критики иногда обнаруживали следы его творчества и разных журналах типа «Арт-форум». Читая их глубокомысленные рассуждения о новых тенденциях в своем, творчестве, Алабама хохотал до слез и колик в животе.

Закладывая новый вираж, Алабама припомнил и другое. Он вспомнил день, когда его посетила знаменательная мысль. Где-то он прочитал, что в мире есть фотографы, которые считают себя больше чем просто фотографами. Тогда эта мысль поразила его. Он вдруг понял, что все, что он делал до этого, было лишь фиксацией, отражение красоты в наиболее доступной и привлекательной форме Но он знал и другое: дикая природа, последний источник подлинной красоты, истощалась. Ее безжалостно уничтожали люди, не признающие ничего, кроме прибыли. настоящие художники-ценители красоты, к коим Алабам себя причислял, должны были сделать больше, чем регистрировать на пленке исчезающую прелесть мира, И с этого момента, десять лет назад, Алабама не сделал боль-ше ни одного снимка. Зато он стал покровителем каждой букашки, каждой зверушки или птички, живущих в его любимых горах Санта-Моника. Это стало главным смыслом его жизни. Но было и еще кое-что, что также было мило его сердцу.

Сейчас был уик-энд. В графстве Лос-Анджелес жара превысила среднестатистический уровень, и Алабама точно знал, что он будет делать в этот жаркий летний день. Он собирался появиться в своем Рок-Хаусе на тусовке с любителями велосипедной езды. Он предвкушал, как будет попивать с ними холодное пиво, закусывая его «чили» в прожаренном солнцем каньоне Малибу. «Харлей» с двумя седоками одолел очередной вираж, и перед взором Алабамы и Кинга предстала замечательная картина. Примерно двести велосипедов выстроились вдоль разделительной линии по одну сторону шоссе и около сотни — по другую. Солнце отражалось в хромированных деталях велосипедов, заполняя все вокруг сиянием. Справа чуть поодаль от дороги, стояли несколько деревянных построек, образующих дворик, в центре которого ролос громадное дерево сикомор. Алабама подкатил поближе Вокруг дерева колебалось черное море велосипедных кожаных курток. Сами же велосипедисты роились, слов мухи, вокруг мночисленных столов. Жестикулируя, споря между собой, веселясь, они лихо опустошали пивные банки. При всем кажущемся внешнем беспорядке и хаосе было одно обстоятельство, которое невозможно было не заметить: на площадке было абсолютно чисто! Никто не сорил, на земле не было ни окурков, ни пустых пивных банок или баночек из-под соуса… Все это прямиком летелои три больших контейнера, установленных в наиболее людных частях площадки. Толпа, завидев приближающегося Алабаму, восторженно загудела.

— Уаа! Мужик приехал! Привет хозяину гор — Алабаме! — отовсюду слышались приветственные возгласы.

Алабама воздел руки в ответном приветствии и, правя только ногами, лихо подрулил прямо ко входу в ресторан. Албма оставил «Харлей» прямо под знаком «Парковка запрещена». Это был его стиль с тех пор, когда Алабама унидел как-то в Детройте, что глава «Дженерал моторе» сделал так же. Если это может сделать кто-то, то почему нельзя Алабаме?

— Ну вот, Кинг, мы и добрались. Я пойду выпью Дос-кио, а ты что хочешь? Пойдешь и подкрепишься? Я слышал, что у вас в почете велобургер?

Произнеся такую тираду, Алабама ввалился в ресторан, Книг направился в соседний зал, где продавали холодное пиво.

При виде Алабамы посетители разразились приветственными воплями. Здесь все его знали и любили. Это был его мир, и он был одним из них. Скоро прерванное появлением Алабамы веселье продолжилось с новой силой. Любители велосипедной езды и холодного пива продолжили хвастаться, поддразнивать и подзуживать друг друга. За одним из столов Алабама заметил Мика Рурка в окружении незнакомцев, с которыми знаменитый актер держал себя на равных. Гари Баси, Лиф Гаррет и Юстин Чэмэн в едином порыве выдохнули «привет» в его честь и запили вином. Все здесь было как всегда. Трудно было поверить, что все это находилось в каких-то тридцати километрах от Лос-Анджелеса. Частенько этот ресторанчик арендовали для съемок или всевозможных юбилеев. Но всё же большинство приезжало сюда для того, чтобы насладиться солнцем и обществом людей, которые жили и любили друг друга.

Едва Алабама потянулся за меню, как к нему подскочил некто с «Никоном» на шее.

— Привет, Алабама! Я слышал, ты мастер делать хорошие снимки. Взгляни-ка на мой аппарат! Какой объектив! Нравится? — спросил он, любовно поглаживая корпус аппарата.

— Выброси его к чертовой матери! Попробуй на все мотреть своими собственными глазами, а не через объектив, — ответил Алабама очень вежливым тоном.

— Алабама, но я же серьезно говорю!

— Я тоже совершенно серьезно отвечаю. Поснимай с мое — и разучишься вообще видеть, что вокруг тебя. Это стало бедой нынешних японцев. Живую природу они не замечают, просто не умеют заметить, если вернее. Восхищаются лишь той, что видят в фотоальбоме.

На столе появился жирненький сандвич-чизбургер, который здесь именовался «велобургер». Затем последовал знаменитый «чили», в состав которого входили лук, сыр, перец. Алабама сгрёб все это к себе.

— Но я действительно хочу заняться серьезным искусством, Алабама, — не отставал незнакомец. Но все, что он подразумевал под занятием серьезным искусством, означало лишь возможность зарабатывать столько же, сколько знаменитый Алабама.

— Искусство, говоришь, — улыбаясь, произнес Алабама, с вожделением взирая на стоявший перед ним велобургер. — Нет, только Господь Бог может стать настоящим художником. Не думаю, что человек когда нибудь сможет сравниться с ним в мастерстве. Парень, оглянись вокруг. Жизнь Так прекрасна! Сделай-ка лучше вот что. Продай свой «Никон» и пришли деньги мне. А уж я отсниму такую прекрасную натуру, что дух захватит.

Алабама похлопал незнакомца по плечу, как бы желая сказать, что ничего против него лично не имеет. Затем встал и стал пробираться в закуток сада, где его уже ожидал Кинг, специально притащивший туда скамеечку. Алабама пробрался сквозь группу велосипедистов и грузно плюхнулся на скамейку, жадно схватил банку пива, которую протянул ему Кинг, и откупорил ее.

— Отличный денек, — пробормотал он в промежутке, между глотками и не скрывая своего удовольствия от холодного пива. Вновь он вознес благодарственную молитву Всевышнему за то, что не сидит сейчас в душном проклятом городе на вечеринке у этого засранца Латхама.

— Господи! Алабама, ты только взгляни туда! — вдруг воскликнул Кинг.

Алабама посмотрел, куда указывал его спутник. Солнце жарко грело, но это был вовсе не полуденный мираж. Посреди площадки стоял гротескный образчик человеческой породы — с неимоверной задницей, с крепкими выпирающими ляжками и буграми мускулов на плечах и руках. Он был весь покрыт татуировкой с нацистской символикой. Алабама разглядел немыслимые комбинации из скрещенных костей, черепов и свастик. Неизвестный был полуобнажен, и на спине — жирными буквами была татуированная надпись-предупреждение: «Я белый сверхчеловек! Берегись!» На незнакомце была кепка с большим козырьком и Черные пластиковые очки. С пояса свешивалась пара наручников, с другого бока — широченный нож типа «Данди-крокодил». Наряд дополняли позванивающие серебряные шпоры на черных кожаных ботинках. В правой руке была банка, пива «Будвейзер», в левой — чудовищных размеров кружка. Незнакомец представлял собой настолько колоритную картину, что Алабама с трудом заметил рядом с ним еще одну фигуру. Это была тщедушная крашеная блондинка. Она почти хорошо выглядела в живописных обносках и джинсовом жакете. Вся манера ее поведения однозначно говорила, что она принадлежала этому, судя по татуировке, страшному человеку. Было совершенно ясно, что этот бычок всячески стремился усилить драматический эффект своего появления среди велосипедистов.

— Эй, вы, недоноски! Налейте мне! — заорал незнакомец.

Местные любители велосипедных прогулок переглянулись. Над площадкой повисла напряженная тишина. Человек-гора был тяжелым случаем. Бывалые велосипедисты распознали все симптомы надвигающегося конфликта. Этот бычок был странствующим типом в поисках острых ощущений. Судя по всему, он всегда и везде привык быть первым. Алабама перехватил один-два тревожных взгляда пивных завсегдатаев.

Тощая безгрудая блондинка с выражением полной и безоговорочной покорности наполнила ему безразмерную кружку пивом. Незнакомец подбросил пустую банку высоко в воздух. Кувыркаясь, она блеснула в лучах солнца и упала на площадку. С грохотом покатилась по ней в абсолютной тишине и остановилась рядом с Алабамой. Затем человек-гора поднял кружку ко рту и одним чудовищным глотком заглотнул пиво.

Алабама подался чуть вперед, наклонился, поднял пустую пивную банку и молча бросил ее в ближайший мусорный контейнер. Затем также молча вернулся на свое мссто. Ничто не нарушало звенящую тишину.

Незнакомец, несомненно, понимал всю сложность сложившегося положения. Он обвел всех пристальным взглядом и остановил его на Алабаме. Теперь он точно знал, что будет делать. Хищная жестокая улыбка искривила его губы. Старая калоша на скамеечке был тем самым безумцем, что осмелился принять его вызов, подняв перчатку в виде пивной банки. Так он, видно, был одним из поборников защиты природы, что собрались сегодня здесь. Вокруг него собрались эти сосунки-велосипедисты, как овцы вокруг вожака. Черт, придется возиться с этим стариком. Ему уже явно за пятьдесят, а может, и за шестьдесят. Что, среди этих маменькиных сынков не нашлось никого помоложе? Тоже мне сливки Калифорнии! Сейчас он преподаст им урок мужества. Научит жрать на ужин сырые хвойные иголки!.

Незнакомец подбросил вверх пустую пластиковую кружку. Затем, не отрывая глаз от Алабамы, наступил на нее каблуком и крутанул ногой. Кружка рассыпалась на мелкие кусочки, вызвав громкий емех незнакомца.

— Убери за собой, — негромко произнес Алабама. Ему не было нужды кричать — в абсолютной тишине его слова были хорошо слышны.

В ответ незнакомец гнусно ухмыльнулся. Нагнувшись, он вытащил широкий нож из-за голенища и поиграл им на солнце.

— Можно, конечно, старик. Но я берегу силы — они мне нужны, чтобы вырезать мои инициалы на вашем дереве. — Он кивнул в сторону сикомора.

Алабама снова встал, глубоко вздохнул, вытянул руки вверх, навстречу бездонному голубому небу. Поиграл мускулами и расслабился, словно говоря: что будет, то будет. Его движения стали плавными, но это были движения кобры перед смертельным броском. Незнакомец неотрывно следил, как Алабама подбирается к нему. Перед ним был старик, но очень внушительный и абсолютно спокойный. Совершенно очевидно, что он не боялся этого молодого бычка. А тот глубоко вонзил в ствол сикомора свой нож, оставляя глубокие порезы в коре.

— Не трогай мое дерево, — процедил Алабама.

Они были уже почти рядом, и незнакомец отчетливо видел искорки гнева в глазах старика, видел, как перекатывались его мускулы. Но он снова рассмеялся — ведь у него был нож!

— Я не выполняю ничьих приказаний, тем более чужих дедушек! — прорычал человек-гора.

Алабама общался с ним как если бы с какой-то низшей формой жизни, говоря ему медленно и спокойно. Но его ледяной голос жутко звучал в полуденной жаре.

— Послушай, несмышленыш. Ты тронул мое дерево. Я просил его не трогать. За это я вырежу свои инициалы на твоем детородном органе.

Потребовалось какое-то время, чтобы противник Алабамы осознал, что ему говорят. Затем, очень медленно, до него стал доходить смысл сказанного, и по мере того как он это все понимал, его челюсть начинала отвисать в неподдельном изумлении. Когда же до него наконец дошло, что его вызов принят и его не испугались, он немедленно решил покончить с этим странным стариком. В его мозгу еще не сформировались даже слова ответа на оскорбление, а в руке снова появился нож. Соперников отделяло шагов двадцать, и Кинг с чисто спортивным интересом наблюдал картину. Его сейчас больше занимало, как быстро его друг и наниматель Алабама сможет покрыть это расстояние, За Алабаму он не беспокоился — опыт общения с ним говорил Кингу, что он в состоянии справиться с незнакомцем и постоять за себя. Это же поняли и все собравшиеся. Они с напряженным ожиданием смотрели за развитием событий. И многих занимал вопрос: откуда стало известно незнакомцу об Алабаме и его роли в местной жизни, наконец, о дереве? И откуда он вообще взялся?

— Считай, что ты уже покойничек… — начал было говорить незнакомец, но закончить фразу не успел. Нога Алабамы в ковбойском ботинке молнией мелькнула в воздухе. Мгновенный бросок — каблук врезался в пах сверхчеловека. Раздался глухой удар, и что-то хрустнуло. Незнакомец осел на колени.

— Проклятье… — выдохнул он, и вдруг перед глазами у него заплясали облака, земля завертелась, и он рухнул без сознания.

Алабама отступил, нагнулся и поднял выпавший нож. Подождал, пока поверженный противник придет в себя, и приставил нож к его горлу.

— Ты уронил пластиковую кружку на землю. А это нехорошо, пластмасса не разлагается, — проговорил Алабама почти ласково.

— А-а-а! — раздался вопль незнакомца. Его захлестнула волна боли, накрыла с головой, помутила сознание. Это был крик зверя, а не человека.

Алабама не обратил никакого внимания на этот вопль. Если бы он проиграл молниеносный поединок, противник точно так же не обратил бы на него внимание. Он наклонился прямо к уху незнакомца и тихо произнес:

— Пластик не разлагается, но состоит из длиннющих молекул аминокислот и гидрокарбоната, парень. Ничего не стоит сломать этот пластик, сломать эти длинные цепочки молекул. И я научу тебя, как это сделать. Ешь чашку!

Эта процедура заняла время, но Алабама в конце концов добился желаемого результата. В любом случае сценка получилась впечатляющей. Затем он выпрямился, бросил нож на поднос и вернулся на свое место. Однако настроение его изменилось, и ему больше не хотелось пить пиво. А оставшиеся кусочки пластика уже вполне мог подобрать любой из присутствующих. Алабама позвал Кинга, и через минуту-другую их старый добрый «Харлей» нес на себе бывалого уличного бойца, любителя велосипедных прогулок, поглотителя холодного пива, защитника дикой природы и выдающегося мастера-фотографа по направлению к дому.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Пэт Паркер с ревом пронеслась по бульвару Заходящего Солнца в открытом джипе «Айлендер». Ее роскошные светлые волосы развевались на ветру в типичном калифорнийском стиле, если такой был. Жаркое полуденное солнце обжигало лицо Пэт. Слева, там, где тянулась береговая полоса, в высоком приливе резвились подростки. Пэт крепко вцепилась в руль. Боже! Как же она устала! Она проделала долгий путь из Нью-Йорка! Она выехала из «Большого Яблока» семь часов назад, но ей казалось, что она уже целую вечность провела за рулем. Пэт включила радио, поймала какую-то местную станцию, гоняющую пляжную музыку в стиле «Бич бойз», и подумала о том, что неплохо бы прилепить что-нибудь на нос. У нее уже появились первые признаки грядущего облупления носа. Похоже, что спасти его уже было не суждено. Ладно, в конце концов, солнечный ожог не был самой страшной бедой. Она встряхнула головой, взбодренная солнцем и теплым ветерком. Это было как раз то, что ей нужно. Новизна, вызов судьбе! Полная смена декораций и действующих лиц. Ей захотелось петь во весь голос, она засмеялась этому береговому бризу. Она вспомнила события, предшествующие ее появлению здесь.

Три месяца прошло с тех самых пор, как она услышала от умирающего Роберта Мэплторпа странное и загадочное указание направиться в Малибу и повидать Бена Алабаму. Сначала она начисто отмела его. Что общего у патриарха американской фотографии и рядового фотохроникера ночной жизни Нью-Йорка? Алабама уже при жизни стал легендой. Он был и пейзажистом и портретистом Божьей милостью.

Она страшно гордилась тем, что ей удавалось снимать гомосексуалов в их чертовых норах-убежищах, и умилялась своей храбрости. Он был украшением, главной жемчужиной в журнале «Таймс», в элитарной артистической и художественной галерее на Пятой авеню и других долларовых кормушках. Она же получала пятьсот долларов за материал и появлялась в «Авеню» или «Детайлз», но только в том случае, если ей действительно везло. Было ли это пределом ее стремлений? Да и великие люди прошлого поступали иногда так же, как и она сейчас. Разве Пикассо не ушел к кубизму от «голубого периода» в своем творчестве? А Гоген не стал играть на парижской бирже? А Микеланджело не забросил все дела ради росписи потолка Сикстинской Капеллы? Список громких имен можно продолжать бесконечно, но список тех, кто предпочитал ничего не менять в жизни, был еще больше. Пэт Паркер вовсе не хотела принадлежать ко второй категории, и потрясение, которое она пережила в ресторане « Индокитай», помогло ей решиться и принять импульс, полученный от призрака ее старого друга. Несколько недель она потратила на то, чтобы просмотреть все свои архивы. Наконец она отобрала всего шесть снимков, которые, по ее мнению, могли дать представление о исправлении ее творчества и направилась на почту. С сердцем, ушедшим в пятки от волнения и страха, она отправила их с краткой сопроводительной запиской Бену.

«Дорогой Алабама!

Роберт Мэплторп настоял, чтобы я связалась с Вами. Мне кажется, что те шесть работ, которые я вамотправляю — мои лучшие снимки. Но мне самой кажется, если честно, что они не так уж и хороши. У меня сейчас своего рода профессиональный кризис. Можно мне к Вам приехать? Я могла бы навестить Вас в Малибу».

Ответа она не ждала. Самое большее, на что она смела надеяться — это вежливый отказ от кого-либо из помощников. Но телеграмма, пришедшая из Малибу, была краткой и емкой. «Приезжайте. Алабама». Она поехала.

И вот сейчас она в Малибу. Скоро она воочию увидит полулегендарную личность, приславшую ей пригласительную телеграмму. Ее сердце бешено забилось. Получится ли у нее? В приглашении все вроде, как надо. Но это всего лишь бумага, пусть и приглашение от самого Алабамы. Она твердо знала об этом человеке одно: он был известен как эксцентричная личность. Пэт Паркер успела повидать многих подобных людей, но он был известен как наиболее выдающаяся в этом плане личность. Пэт взглянула на пляж. Океан был голубым. Таким же было небо — в черных точках чаек и лениво летящих пеликанов, промышляющих рыбной ловлей. Справа от нее возвышались скалы со следами бесчисленных оползней, грозивших перерезать дорогу, по которой сейчас ехала Пэт.

Вскоре дорожный указатель сообщил ей, что она находится в заповеднике одного из старейших и богатейших в Америке видов искусств. Пэт въехала в самое чрево старого Малибу, миновала пирс ресторана «Алиса», знаменитый тем, что Арло Готье утверждал там в свое время что каждый волен делать все, что ему вздумается. Затем она проехала мимо ворот в Колонию Малибу, где жили кинозвезды, мимо Рынка Хьюго, мимо новомодной архитектуры испанской миссии, миновала аккуратные корпуса университета Пеппердин, недавно прославившегося тем, что вознамерился произвести переворот в умах обитателей Малибу, до сих пор занятых лишь уходом за своим здоровьем и телом.

Пэт приблизительно представляла себе, где она находится. Кто-то, назвавшийся Кингом, сообщил ей, что надо свернуть вправо с Тихоокеанского Берегового шоссе. Она так и сделала и теперь прямиком карабкалась на своей машине в горы. Она видела их выраставшие до небес, неприступные, серые бастионы, массивные, могучие и таинственные горы. Алабама жил где-то там, в глубине холмов Малибу, которые иначе еще назывались горы Санта-Моника. Поговаривали, что Бен Алабама вел себя так, словно все эти горы принадлежали только ему одному. Пэт перевела дух. Все, с кем она говорила об Алабаме, сходились в одном. Алабаме можно было либо понравиться с первого взгляда, либо нет. Он не признавал полутонов. Вы были либо его друг, либо враг. Он не умел быть нейтральным. Поэтому Пэт на всякий случай не взяла с собой много вещей. Если дела пойдут не лучшим образом, она проста уедет. В кармане ее джинсовой куртки фирмы «Левис» лежал обратный билет.

Окружающий вид потихоньку менялся. Скоростное шоссе теперь проходило вблизи маленьких опрятных магазинчиков, интимных ресторанчиков, кирпичных построек, кортов, дорожек для прогулок. Это было проявление парадной стороны цивилизации Малибу. С другой, прямо из ниоткуда возникали камикадзе на своих машинах и мотоциклах, стремящиеся опередить саму смерть или по крайней мере храбро устремиться ей навстречу. Пэт со страхом смотрела на этих подростков и их подружек, каждый раз с ужасом ожидая столкновения. Однако эти цветы калифорнийской земли в последний момент всегда находили для себя спасительную щель. Пэт проносилась мимо благообразных домов голливудских агентов знаменитых кинозвезд. Мимо туристов, глазеющих по сторонам, выискивающих, где же живет та самая слава, которая, как говорят, водится в Малибу. Пэт проехала мимо велосипедистов, ей даже показалось, что в одном из них она узнала Питера Фонду. Поддавшись местной манере езды, Пэт резко свернула в правый ряд, игнорируя негодующие гудки клаксонов автомобилей позади нее.

В Нью-Йорке спасаться бегством было не так уж и зазорно, это была нормальная реакция на преступность, на колебания температуры, на шум. А что было принято здесь? Замыкаться в себе, в своему внутреннем мирке? Найти забвение в лекарствах? Может быть, ей удастся найти ответ на этот вопрос.

Думая таким образом, Пэт продолжала свой путь на вершину горы. С каждым поворотом ее машина медленно вползала все выше и выше, заставляя восторженно биться ее сердце, когда она бросала взор вниз с высоты птичьего полета. Выше нее, казалось, уже были только ястребы, кружащиеся в теплых восходящих воздушных потоках в каньоне. Они плавно покачивались в воздухе, выискивая неосторожную мышь или иную живность. Все вокруг было покрыто яркой и цветущей растительностью. В этих горах было изобилие горчицы, дикого табака, воздух был пропитан запахом пурпурного и белого жасмина. Словом, перед ней предстала удивительная по красоте картина дикой природы, подчеркнутая суровостью скал. Жизнь здесь била ключом. Резкий крик соек предвещал их мгновенное появление, а затем они так же быстро исчезали в листве. Она с удовольствием слушала драчливую перебранку черно-белых ворон и сорок, оспаривающих друг у друга право владения телефонными столбами. Движение в кустах напомнило о существовании доселе неизвестных ей зверей — койота, оленя и американской рыси. Вокруг нее царила дикая природа, и Пэт Паркер, которая никогда не была к ней равнодушна, почувствовала умиротворение. Это было как раз то, что ей нужно! Именно здесь, в горах Алабамы, она будет снимать то, что на самом деле достойно запечатления. В этом Пэт была сейчас полностью убеждена. Все, что было раньше, теперь казалось несущественным и мелким, репетицией перед настоящей работой. Пэт оттачивала свое мастерство фотографа в зловонных ночных клоаках Нью-Йорка. Да, все так, у нее был опыт и мастерство. Но все это уже представлялось ей сейчас совершенно ненужным. Здесь нужно было уметь другое — увидеть всю красоту, которую Господь Бог создал и позволил человеку увидеть.

Невольно она притормозила. Свернула на обочину, остановила джип, выключила зажигание и окунулась в обволакивающую тишину. Вылезла из машины, порылась в багаже и вытащила свой «Никон», примеряя к нему двадцатидевятимиллиметровый объектив. Далеко внизу лежал голубой ковер океана, кое-где покрытый черными точками любителей серфинга, хорошо видимыми с высоты на фоне белых барашков волн. Стены каньона обрамляли, панораму с одной стороны темно-серыми скалами, с другой — темно-коричневыми. Птицы, казалось, добрались до самого неба и не летали, а ходили по прозрачному потолку небес. Пэт поставила на автовзвод камеру, предварительно установив выдержку в сто двадцать пять и диафрагму одиннадцать. Показатель освещенности был у нее в голове, а ясность и легкость бытия — в душе. Она с волнением приготовилась — это будет первая фотография в ее новой жизни.

И вот тут она заметила какое-то движение. Ниже нее, в густых зарослях в тени гигантского дуба, таился кто-то, несомненно, кто-то был очень большим, страшно большим для Пэт Паркер, оказавшейся одинокой на этой пустынной дороге. Красота обернулась совсем неожиданной стороной и наполнила ее сердце страхом. Сразу она вдруг осознала, что всего лишь одинокий и беззащитный путник в этих суровых горах. Городские улицы, со всеми их порой таящими смертельную угрозу неожиданностями, были все же ближе и понятны Пэт — она там родилась, выросла и все, знала. Здесь же, в горах, все было для нее новым и незнакомым. Пэт опустила камеру, оглянулась через плечо на свой джип, стоявший поодаль. Она вся сжалась в испуге, ноги ее, казалось, уже сами готовы были пуститься в бегство, не дожидаясь команды. Что за звери водились тут? А что за люди? Загорелые горцы, непредсказуемые в своих поступках и привыкшие жить по своим законам в этом забытом Богом и людьми крае? Или гнусный тип людей, которые искренне позабавлялись бы, напугав до полусмерти этого длинноногого фотографа из Нью-Йорка?

Голос, который раздался из-за густых веток, был не страшным, а пожалуй, циничным:

— Ну, что же, неплохая идея. Пожалуй, этот вид подойдет для оформления шоколадных коробок или почтовых открыток. Ветки раздались, и обладатель противного голоса, вылез наружу. У него было насмешливое лицо, которое бороздили морщины сложившиеся в покровительственной улыбке. Небольшая козлиная бородка смешно задралась вверх. В ответ блеснула вспышка ее «Никона» и раздался щелчок затвора аппарата.

— Так, теперь у меня есть собственный садовый гном, — произнесла она с таким же сарказмом в голосе.

Незнакомец замер в изумлении. Еще никто и никогда не называл Алабаму «садовым гномом»! Из всего того, кем бы он не хотел быть, «садовый гном» стоял на первом месте. В Рок-Хаусе неосторожные любители велосипедных прогулок, бывало, называли его грубияном. Наказание следовало незамедлительно и требовалось какое-то время, чтобы все последствия исчезли с лиц неосторожных обидчиков Алабамы. Но все они были мужчинами. Теперь же перед ним стояла женщина. К тому же очень хорошенькая, очень драчливая и очень остроумная. Алабама вдруг с изумлением обнаружил, что вовсе не сердится на эту занозу. Пока же он продолжал продираться сквозь заросли, а Пэт обнаружила, что она поторопилась назвать его «садовым гномом». Правильнее было бы сказать, что она «сняла» глыбу камня или сухопутного кита — все это пришло в голову, когда Алабама наконец полностью вытащил свое мощное и большое тело из кустов. И пожалуй, его настоящим призванием было уничтожение фотографов, подумала Пэт.

Пэт сделала шаг назад. Он шагнул вперед. Ее надменная улыбочка испарилась, когда она осознала, что происходит, и чем все может закончиться.

— Садовый гном, говоришь? — пророкотал он с нотками настоящего веселья в голосе.

— Ну, вы так выглядели, когда я увидела вас в зелени… Я думала… Я хотела… Я хочу… Я не хочу… — бормотала Пэт, как вдруг поняла, что он вовсе не сердится на нее, напротив, искорки смеха в его голосе и глазах говорили о том, что он даже доволен.

Она мгновенно прекратила тщетные попытки оправдаться. Но Пэт можно было понять — ведь не каждый день происходят такие встречи с незнакомцами, особенно в диких горах Санта-Моника…

— Ладно, положим, что так. Но оттуда, где вы стоите, фотография получится отменно скучная, — произнес Алабама.

— Оттуда не значит отсюда. И это урок номер один по фотографии, — резко ответила Пэт.

По-своему она была права. Порой играли роль миллиметры — снимок мог получиться удачным, а могло не хватить и одного микрона.

— Да ну, в самом деле? — поддразнивал Алабама, продолжая надвигаться на Пэт. Она, пятясь, выставила вперед подбородок.