— Не сметь разговаривать так с Элисон! — взорвался он. — Что вы о себе возомнили? Вы кто такая? Дед Мороз? Скорее расфуфыренная елочная игрушка, которая свалилась с ветки. Вы соизволили сделать мне самое непрофессиональное предложение, какое только можно вообразить. Что у вас на уме? Может, вы просто чего-то нанюхались? Если так, то ради Бога — лечитесь!

Эмма в ужасе попятилась, голова ее затряслась, лицо превратилось в застывшую маску. Она вся сжалась, словно ожидая удара. Рука в испуге прикрыла рот. Прошло несколько чудовищно длинных секунд, пока она смогла вздохнуть. И тут все услышали сдавленный звук. «Уоуоу. Угугугуууу!» — повторила за ней толпа, с интересом наблюдавшая за развитием событий. Адреналин хлынул из крови прямо ей в душу, и она тонула в нем. Она летела куда-то вверх тормашками. Все, что таилось глубоко в душе, рвалось наружу. Но она еще не могла точно определить, что же нанесло ей такой сокрушительный удар, что именно поразило ее. Казалось, это падение будет продолжаться вечность. Внезапно она смогла взять себя в руки. «Непрофессиональное предложение»! В Америке это было единственным самым страшным оскорблением.

«Расфуфыренная елочная игрушка»! Он вычислил ее. Попал в ахиллесову пяту. Он смог понять, что она, законодательница грядущей моды, вовсе не умела и не знала, как одеваться. Он во всеуслышанье заявил, что она наркоманка и ей хорошо бы пойти к психоаналитику. Мысли вертелись с бешеной скоростью и, замедляя свой фантастический танец, складывались в одно страшное слово: «унижение». Она полностью раздавлена, размазана по стенке перед всеми этими людьми. Они все слышали и ничего не забудут. Завтра, нет, уже сегодня вечером в редакции ее журнала «Нью селебрити» не будет никого, кто не узнал бы о ее страшном унижении. В Голливуде она станет человеком недели. В огромном, скоростном, с бешеным темпом жизни Нью-Йорке это станет сенсацией дня. У Эммы в ее жизни хватало всевозможных огорчений и переживаний, но такого сокрушительного удара еще не было. Ненависть охватила ее и требовала выхода. И во всем виноват этот ничтожный актеришка! Она не смогла ответить ему, не нашла уничтожающих слов! Она чувствовала, как краска заливает ей лицо. Вот-вот готовы были хлынуть из глаз обильные слезы. Беззвучные рыдания сотрясали плечи. Она немедленно уходит! Опустив глаза, тщетно пытаясь унять сердцебиение, Эмма повернулась и пошла, раздвигая толпу, к выходу. Она шла и неразборчиво и тихо шептала какие-то слова. Но для нее они значили больше чем жизнь!

«Я уничтожу Тони Валентино. Я с ним рассчитаюсь за то, что он со мной сделал. Я тебя уничтожу… я тебя сокрушу… уничтожу… раздавлю… уничтожу…»

Машинально посторонившись, она пропустила девушку, стремительно пробиравшуюся в противоположном направлении. Если бы Эмма не была полностью поглощена своим горем и сладкими планами мести, она бы заметила, что девушка тоже вся в слезах и распространяла вокруг себя волны несчастья, сожаления и печали.

Улыбка слетела с лица Тони, когда он увидел, как Тина пересекла дорогу пробирающейся к выходу Эмме. Глядя на возвращающуюся девушку, он тотчас понял, что произошло нечто ужасное. И это имело прямое отношение к нему.

— Что случилось, Тина? — произнес Тони, но уже знал ответ.

Он сам послал Тину за матерью. Но ее уже нет — она была мертва. Тони Валентино мог сыграть любую роль. Вот только плакать он не умел. А сейчас слезы заливали его лицо, из мощной груди вырывались громкие всхлипывания и стоны. Сильно сжав голову, Тони раскачивался со все убыстряющейся скоростью, словно хотел избавиться от своего горя, вытряхнув его наружу. Он не видел сцену, что была прямо перед ним. Внешний мир перестал в одночасье для него существовать. Мир сосредоточился внутри, как воспоминание о единственном любимом человеке — матери.

— Не надо, Тони, ну пожалуйста, не надо. — бормотала Элисон.

Она дотронулась до его плеча, пытаясь сказать, что она здесь, что она любит и скорбит вместе с ним. И ей это удалось. Порой любовь творит чудеса. Она плакала и шептала слова молитвы. Элисон была готова на все, лишь бы облегчить его печаль. Но как всегда бывает в таких случаях — слезами и словами горю не поможешь.

Тина прерывающимся голосом сообщила подробности несчастья. Элисон и Тони поспешили на обочину шоссе, где совсем рядом с переходом лежало тело матери Тони, забрызганное кровью. Стараясь не опоздать на триумф своего сына, Мария Валентино оказалась под колесами автомобиля. Элисон была в шоке, как будто издали глядя, как Тони нежно обнимает мертвое тело матери, как шепчет ей ласковые слова, бережно поддерживая голову, покрывая поцелуями щеки, глаза и лоб. Тони шептал самые ласковые слова, какие знал и какие стеснялся сказать при ее жизни. Медленно, словно во сне, Элисон и Тони вернулись с места трагедии. Тони передвигался как сомнамбула. На глазах он превратился в маленького, жалкого мальчика, из груди которого вырывался хрип, прерываемый всхлипываниями.

— Мы всегда были вместе, — бормотал Тони. — Одни против всего этого жестокого мира. Она всегда была на моей стороне. Что бы ни случилось — я знал, что мама со мной. Даже когда я вел себя плохо, когда был груб с ней, когда я был молодцом… Тони судорожно вздохнул, и воздух заполнил горестный стон. Он свидетельствовал о его глубоком горе и полном отчаянии.

— Я знаю… я понимаю… — снова и снова повторяла Элисон, хотя ничего не знала, да и не могла знать.

В детстве, когда она проказничала и была в этом уличена, в качестве наказания ее отправляли в отдаленное крыло обширного дома, где правила суровая гувернантка. Ее родители, отстраненно улыбаясь, произносили слова типа «Мне кажется, что Элисон переутомилась, ей лучше побыть в постели до завтра...». А назавтра они уже смотрели на лошадей в Кентукки, потом отправлялись в Вирджинию на рыбную ловлю, затем в Палм-Бич… Элисон так и не смогла узнать родительской любви и ласки..

— Мама была дикаркой и свободным человеком… И она делала только то, что хочу я. Она жила для меня. Даже если бы я стал отъявленным негодяем, то и тогда она, несомненно, была бы со мной. Потому что любила меня.

Снова волна печали и тоски захлестнула его. Он не был богачом, и никогда у него еще не было собственного дома. Получив диплом об образовании в школе Кентукки, Тони все еще иногда делал орфографические ошибки. Его отец предал и жену, и сына. Но Тони смог сохранить и развить свой духовный мир. И, мать стала тем фундаментом, на котором он строил все свои амбициозные планы, мама была его убежищем от житейских невзгод. И так было всегда.

— Мама хотела стать актрисой… Она говорила мне об этом. И как старались всякие бездари ей помешать.. Я помню и как смеялась она им в лицо, когда они пытались навязать свою волю и диктовать правила игры. Мама никогда не была марионеткой. Она лучше, чем кто-либо в мире. Она была так добра… Только ей удавалось рассмешить меня до слез…

Тони опустил голову на пыльные половицы сцены. Воспоминания о прошлом еще более разбередили его душу. Стало еще горше и больнее. Неужели смех и радость навсегда ушли из его жизни? Победит ли его стремление к борьбе, к первенству ту мрачную мглу, что сейчас накрыла его в этом пустом и гулком зале театра?

Тони больше не противился попыткам Элисон разделить его скорбь. И потом, она все же, пусть и немного, но знала его мать. Да, Элисон стала неким связующим звеном с его прошлым. Она чувствовала, она понимала его.

— Я всегда искал и черпал в ней силы. Я никогда не говорил, как сильно я люблю ее, как она мне нужна. Она отдала мне всю свою жизнь. Отдала себя мне, незаконнорожденному от ублюдочного отца, сделавшего свое дело и ушедшего, не оглядываясь. Она ведь могла отказаться от меня, подбросить в приют или еще куда. Нет, она сделала по-другому и посвятила свою жизнь мне…

— Тони, перестань, не надо больше.

Элисон не могла позволить Тони так говорить, так думать. Мать Тони создала и воспитала ее героя. Он был самым замечательным человеком, которого когда-либо встречала Элисон. Его самоуверенность, сила, способность к концентрации, его помыслы и амбициозные планы были именно тем, что требовалось Элисон, что покоряло и воспламеняло ее. В благополучном и сытом детстве у девочки не было никаких особых проблем. Когда же она решила стать актрисой, все в семье лишь снисходительно улыбались. Затем точно такими же покровительственными улыбками они пытались прикрыть свое смущение. Ведь Элисон оказалась в числе тех счастливчиков, которые выдержали конкурс в престижную драматическую школу Джулиарда.

В отличие от Элисон у Тони была твердая цель: поступить в эту же школу. Его устремления подкрепляла сильная воля, которая помогла ему сметать все препятствия и преграды. Эта же воля зажгла и бедное сердечко Элисон Вандербильт.

— Ты ее продолжение в этом мире, — выдавила Элисон сквозь слезы. — Она была у тебя такая замечательная, и все, что она хотела в этой жизни — чтобы у тебя все сложилось, как надо. Я успела ее полюбить. Как хотела бы я, чтобы она была и моей мамой… Да, как бы это было здорово…

Тони полностью растаял перед этим таким нежным телом, что сейчас уговаривало и убаюкивало его. Трудно было поверить, что это было то самое тело, которое он вчера взял, и так грубо и жестоко. Что ж, его триумф кончился. Успех его смогли увидеть многие, но один человек так и не увидел — его мать. Как бы она порадовалась за него! И это было для него, черт возьми, самым мучительным, занозой, сидевшей в его сердце, в душе, везде…

— Я все же не могу в это поверить… Ведь ничто не предвещало трагедии…

Элисон не могла позволить ему жалеть себя. Она не любила слабых. И потом, Тони был достаточно сильным, даже жестоким и резким. И именно этим он и покорил ее. «Принимай меня таким, каков я есть. Если не можешь, отстань от меня, не путайся в моей жизни» — таков был девиз Тони. И в этом он был честен. Это же делало все остальное несущественным. Боже! Зачем потребовалось для него это суровое испытание? Она могла бы дать Тони душевный покой, порядок и мир, уют и безопасность, самоуважение и просто нормальную достойную жизнь. Но ее семья… Тот мир с изощренной мерзостью и низостью. Как ей быть? «Я люблю тебя» — хотелось сказать ей, но эти слова от частого употребления превратились в самую дешевую монету и не приносили удовлетворения даже тогда, когда использовались влюбленными.

— Тони, перестань, Все пройдет, все наладится, потому что ты — продолжение своей матери. Она сделала самое лучшее, что могла — тебя.

Элисон прижала его к себе. И в этот момент Тони вдруг почувствовал себя ребенком. Это было почти забытое чувство: ощущение детства, защищенности от враждебного мира. Тони пытался увидеть свое будущее, но темная пелена вокруг него была непроницаема.

— Я не знаю, что мне теперь делать, — сказал он. Это не был вопрос, это было утверждение. В первый раз в жизни Тони отчаянно нуждался в чьей-либо помощи. Элисон Вандербильт затаила дыхание. Сказать ему сейчас о своих мечтах? Ведь это был уже последний май в школе Джулиарда. Закончился последний семестр, и все осталось позади.

— Тони, давай уедем вместе. На край света, может быть, тебе тогда станет легче? Может, я смогу тебе помочь… Я так хочу…

Тони взглянул на нее. Лицо его было искажено едва сдерживаемыми рыданиями, слезы текли по щекам, смывая грим и оставляя белые дорожки.

Вдруг он увидел, как она красива. Как бездонна синева ее глаз, как изящна линия скул и подбородка. Но он продолжал молчать, и Элисон неуверенно предложила:

— Мы могли бы поехать в Калифорнию, — сказала она. — У моей семьи там есть пляжный домик, в котором обычно никто не живет. Мы могли бы поехать в Малибу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сквозь решетчатые двери с пляжа пробивался яркий солнечный свет. Лучи медленно ползли по фешенебельной мебели типа «Шератон», отсвечивая блёстками на яркой обивочной ткани.

Затем очередь дошла до картин Мирро, Кандинского и Эгона Шеля, украшавших стены гостиной. Наконец лучи высветили крупное лицо Ричарда Латхама.

Он поудобнее устроился в кресле, поправил безукоризненно завязанный галстук. Еще ни разу он не приезжал н Малибу в качестве официального лица. Дик Латхам придирчивым взглядом обвел гостиную — плод творчества дизайнера Джона Стефанйдиса — и остался доволен, хотя всегда старался не привязываться к вещам, домам или еще чему-либо.

В гостиной собралось человек пятьдесят, большинство из которых были признанными знаменитостями. Окажись они на улицах славного города Пеории, им пришлось бы туго — их замучили бы просьбами дать автограф… Сегодня Дику Латхаму было лестно, что эти люди откликнулись на его приглашение и посетили его. Но уже очень скоро многие из них осознают, что оказаться в числе избранных на сегодняшнем рауте будет лестным прежде всего для них самих.

Кресла расположили полукругом, дабы не оскорбить кого-либо из присутствующих, не ущемить чьих-то прав или попросту самолюбия. В центре зала держал речь новоизбранный почетный мэр Малибу Мартин Шин. Из его речи стало понятно, что его уважаемый предшественник Али Макгроу вовсе не намеревался сделать колонию Малибу задворками Тихоокеанского побережья. И что он, Мартин Шин, намерен продолжать его линию.

Новоиспеченный мэр долго и бестолково говорил что-то, перемежая идеализм и цинизм, любовь и нежность и прочую словесную чепуху. Радовало лишь то, что речь была уже близка к завершению.

— Отныне я провозглашаю Малибу зоной, свободной от ядерного оружия. Убежищем для чужестранцев и пристанищем для бездомных! Уголком мира, где природа будет под защитой вне зависимости от того, дикая она или нет…

Новый мэр обвел присутствующих взглядом, одарил энергичной улыбкой, полностью уверенный в том, что его слова достигли сердец слушателей. Вполне возможно, что и так, но вежливые аплодисменты уже успели стихнуть еще до того, как он дошел до своего кресла. Латхам понял, что настал его миг. Он встал и пошел к трибуне, стараясь двигаться так, чтобы все смогли оценить его уверенность в себе и поверить в его силу.

— Благодарю вас, Мартин, — только и сказал он. Дежурная улыбка блуждала по его лицу, но общее сосредоточенное выражение всей фигуры говорило, что ничто не сможет нарушить его планов. — Я убежден, что никто здесь, в Малибу, не хочет взлететь на воздух. К счастью, в студенческом корпусе университета в Пеппердине нет пока ракетной базы. Кое-что у нас, правда, есть. Но все это не имеет никакого отношения к ядерному оружию.

Латхам подождал, пока стихнут тихие смешки. Вдруг показалось, что из-за спины этого богача выглядывает мальчишка-озорник. Но все было так мило, что никто даже не подумал рассердиться. Кроме того, многим гостям было по душе растущее напряжение в Пеппердине. Жители, города Малибу вели настоящее сражение со своим университетом. С одной стороны, делались попытки расширить учебную площадь университета и благоустроить береговую полосу. С другой стороны, домохозяева, не желали ничего менять. Пока перевес был на стороне университета, несмотря на шумную кампанию противников.

Латхам вновь вернулся к мыслям о своей новой гостиной. Прикинул, не повредит ли камин полотнам Хокки и Босха? Впрочем, очевидно, ничего плохого не случится, подумал он.

— И я знаю, что мы выполним обязательства по отношению к бездомным и даже, в известной степени, к чужестранцам, если они у нас появятся…

Дик Латхам продолжал говорить, а в то же время не переставал размышлять. Большинство из гостей, которые сейчас его слушали, состояли в партии демократов. В Малибу были, конечно, республиканцы, к числу которых принадлежал и сам Дик. Так, демократы беспокоятся о бездомных. Отлично. Но из этого вовсе не следует, что ими надо заселить прекрасные пляжи Малибу. К тому же это обострит отношения со старожилами. А чужестранцами, без сомнения, окажутся мексиканцы. С ними уже возникли проблемы, когда они просочились из Лос-Анджелеса со своими стилетами и бешеными ритмами, которые они, напиваясь до одури в кабачках, лихо отплясывали. Все это создавало источник постоянной напряженности. Да, это так. Но ведь есть в Малибу парки, которые надо поддерживать в чистоте, кухни, которые требуют уборки. Кто будет мыть машины, ухаживать за садами, поливая их в жару? Кто будет убирать бесконечные пляжи Малибу в суровую зиму, когда штормы буквально переворачивают все вверх дном? Ну и кто-то же должен ухаживать за посетителями ресторана «Малибу Адобе», который открыл бывший мэр Али Макгроу. Но все же проблема с появлением иностранцев в Малибу не так проста для решения.

— Я думаю, мы все пожалеем, что самим нам, жителям Малибу, вряд ли будет под силу решить проблему, которая мне представляется общенациональной задачей. Я уверен, что немногие из вас с радостью прочитают в газетах призывы к бездомным посетить наш маленький Малибу и усесться на нашу не слишком толстую шею. Мне думается, что Мартин, Чарли и Эмилио могли бы подыскать для них более удобное местечко, скажем, в Пойнт-Думе…

Это предложение вызвало громкий смех Чарли Шина. Он очень любил и уважал своего отца, нового мэра Малибу, но отнюдь не разделял его убеждения. Эмилио Эстивес, вероятно, самый занятой человек во всем Голливуде, был известен еще и тем, что никогда громко не смеялся. Сейчас же и он не удержался от легкой улыбки.

— Но мы могли бы полностью согласиться с последним пожеланием нашего дорогого Мартина Шина. Конечно, любая жизнь для нас священна, тут и говорить нечего, И не имеет никакого значения, какая она — дикая или нет. И даже жизнь койота, который только что разорвал и слопал вашу любимую собачку…

Тут Дик Латхам позволил себе громко засмеяться. Его загорелое лицо просто извергало мощные потоки обаяния. Глаза затмевали голубизну океана у него за плечами. Белые зубы, казалось, освещали пляжные дюны ярче, чем само солнце. Седина на висках, нажитая за пятьдесят лет жизни, лишь усиливала его шарм. Далее то, как Дик говорил, привлекало к нему людей. Завораживал его смех. Тот, кто услышал его хоть раз в жизни, неважно, мужчина или женщина, навсегда отдавали ему свое сердце, И вот сейчас все эти чары были пущены в ход.

Собравшиеся смотрели на него, и многие из них знали, что его достоинства вовсе не ограничивались выдающейся внешностью и манерой держаться. Он был не просто человеком вкуса во всем — от брюк от Вилкинсона до дорогих запонок. Дик Латхам слыл одним из умнейших и богатейших людей Америки. И он знал, как приманить и прикормить неверную птицу счастья и удачи, чтобы приумножить свои капиталы. Но не все знали еще одну вещь. Дик Латхам был очень одинок.

Ричард Латхам резко вернулся к серьезному и деловому тону, как если бы просто перекрыл кран и закрыл струю смеха.

— Что бы я действительно хотел сделать в ответ на щедрое и, несомненно, бескорыстное предложение нового мэра Мартина Шина, так это поблагодарить вас за то, что вы пришли в мой дом. До сих пор я не был знаком со многими из вас лично. Но ваша слава, ваши таланты и добрые сердца, отданные на благо нашего общего дела, позволяют мне сделать вывод, что я вас всех уже достаточно узнал.

Дик всмотрелся в присутствующих. Так, польсти им. Побольше, посильнее, не повредит. Кто хоть однажды попробовал вкус славы, отравлен на всю жизнь. И тут маслом каши не испортишь. Дик Латхам знал, что делал. Всем им, чтобы пробиться в своё время в мире кино, потребовалось не терять веру в себя даже тогда, когда в них никто уже не верил… Большинство его гостей знали годы нужды, лишений и унижений, поэтому падки на лесть. И сейчас он льстил этим людям во имя своей цели.

— Никто еще не смог обвинить Джи-Ар в том, что у него доброе сердце, — со смехом подал голос из задних рядов Ларри Хагман. Этот человек, казалось, уже целую вечность жил в Малибу. Вряд ли можно было найти кого-либо еще, кто сделал бы больше для местного общества.

— В таком случае я обвиняю, — поддержал игру Дик Латхам. — Я вижу, как вы из кожи вон лезете, стараясь помочь сохранить отделение «скорой помощи» в Малибу. Человек, у которого в жилах течет рыбья кровь, никогда не стал бы так надрываться…

Его снова заглушили энергичные аплодисменты. Скорая медицинская помощь Малибу оказывала помощь круглосуточно. Но сейчас она была на грани закрытия. Местные старожилы — Джон Кэрсон, Дин Кэннон, Оливия Ньютон-Джон и Майкл Лэндон помогали Хагману собирать деньги на оплату работы ночной бесплатной медицинской службы Малибу. Дик Латхам слегка приподнял руку в немного застенчивом жесте. Но этот жест ничего общего не имел с протянутой рукой школьника на уроке — столько в нем чувствовалось уверенности и силы. Он получил еще очко в свой актив. Пока все идет прекрасно. Он выполнил свою задачу — покорил их! Более того, ему, возможно, удалось их привлечь на свою сторону.

— Вы знаете, что я ваш новый сосед в Малибу. Я уже успел полюбить это место всей душой. Я разделяю вашу озабоченность его будущим. Сегодня я собрал вас здесь для того, чтобы сказать: весь мой капитал, весь мой опыт и знания я отдаю в ваше распоряжение во имя одной цели — чтобы Малибу состоялся как город! В то же время я хочу помочь вам отстоять Малибу от грязных рук тех, для кого он просто источник обогащения. От тех, кому наплевать на этот один из красивейших уголков мира.

Это был кульминационный момент замысла Ричарда Латхама. Его слова «весь мой капитал» были много больше, чем просто слова. За ними стояли десять миллиардов долларов. Его адвокаты уже были готовы обмерить все границы Малибу от Сансет-Бульвара до границ с графством Вентура. Президент США мог бы позавидовать внушительному списку средств массовой информации — журналов и газет, радио и телевидения — на который распространяется влияние Латхама. И сегодня эта самая финансовая мощь предлагала обитателям Малибу свою помощь и обязывалась выступить на их стороне. Войну можно было считать уже выигранной. Это был волшебный миг. Но Латхам продолжал наступление.

— Этот небольшой домик, в котором вы сейчас находитесь, станет моим личным вкладом в новый Малибу. — Тут Дик сделал заранее рассчитанную паузу, чтобы умеющая считать публика, произведя кое-какие быстрые расчеты, смогла оценить его вклад в шесть миллионов долларов.

— Есть еще одна новость для вас, — продолжал развивать наступление Латхам. — Я веду переговоры о покупке примерно тысячи акров земли в разных местах гор Санта-Моника. Я вам обещаю, что почти полностью эти земли станут частью города Малибу.

Само собой подразумевалось, что на этих землях будут бережно хранить и восстанавливать бесценную окружающую среду.

— Мы должны ухаживать за нашей землей с тем же старанием и любовью, как если бы ухаживали за своим телом, — расставил все точки над «i» Дик Латхам.

И тут они мгновенно раздели его своими глазами. Как же выглядит тело этого Героя, посланного им Небесами для защиты их собственности от возможных будущих потрясений? Это интересовало собравшихся больше всего. Собственно говоря, ради этого они приехали сюда, многие за много миль от тех мест, где проживали в уюте и безопасности, недосягаемые пока что для надоедливых глаз туристов, уже наводнивших Беверли-Хиллз и Бель-Эйр. В Малибу еще не существовало карт с подробными указателями, в каком доме и какая знаменитость проживает. Еще не было переполненных автобусов с горланящей публикой, для которой верхом наслаждения было пробраться на частную территорию и нарушить чей-либо покой. Девять миллионов посетителей, ежегодно обрушивающихся на города Зума, Топанга и Лео Каррильо, пока не тревожили обитателей Малибу — Ширли Маклэйна, Бенатаров с Ван Халенами, Стинга и Роба Лоуза, превратившими этот край в звездную столицу Западного Хэмпшира.

Группа «Икс-рэй вижн» осталась довольна тем, что увидела и услышала. Если этот Дик Латхам будет присматривать за холмами Малибу с тем же прилежанием, с каким он заботился о себе, то им нечего опасаться за будущее Малибу. Весь вид миллионера подтверждал этот вывод. Здоровьем Бог его не обидел. Квадратные широкие плечи, могучий торс клином сужался к крепкому животу, узкие бедра. Он был высок, со всеми классическими признаками атлета. Выразительные загорелые руки оканчивались аккуратно подстриженными и ухоженными ногтями. Была ли хоть доля правды в слухах, окружавших того мужчину? Поговаривали, что он был любовником многих женщин. Но не отвечал им взаимностью. Все, что его интересовало — добиться женской покорности и наслаждаться своей властью над ними. Правдивы ли были другие многочисленные рассказы о его жертвах, пытавшихся покончить с собой из-за неразделенной любви, впадавших в нервные срывы и истерики?.. Все это роилось н головах гостей Дика Латхама, с любопытством разглядывавших его. Голди Хоун и Курт Рассел вместе с другим соседом Дика Латхама в Малибу желали знать все наверняка. Обитатели же других окрестных домов, что стояли через песчаную гряду — Стивен Спилберг и Кэти Кэпшоу — терялись в догадках, кто будет следующей жертвой этого богача.

А Ричард Латхам еще не кончил свой натиск. Как опытный импрессарио, он приберег самое важное на конец.

— У меня есть еще кое-что, что вам следует узнать перед тем, как мы перейдем к шампанскому. Недавно я сделал вложения, и вы будете первыми, кто узнает, куда и зачем. Я выражаю искреннюю надежду, что многие из вас смогут со мной поработать в будущем.

Работать с ним? Работать на него? Это означало, что у каждого из присутствующих появился реальный шанс получить работу и стать новой звездой. Это было настолько здорово, что этого просто не могло быть. И тем не менее дело обстояло именно таким образом.

— Два дня назад я купил студию «Космос». Как вы знаете, в последнее время у них неважно шли дела. Порой они просто пускали пузыри. Теперь же, с вашей помощью, я надеюсь, что смогу превратить это убыточное заведение в самую лучшую студию Голливуда. Заранее вам благе дарен.

Тут Латхам сделал неуловимый жест, как бы говорящий, что теперь со всеми формальностями покончено. Мгновенно со стороны терракотовой террасы, слегка занесенной белым пляжным песком, открылись решетчатые французские двери и появились официанты в красных пиджаках. На серебряных подносах они разносили бокалы с шампанским. Все присутствующие поднялись со своих мест. Латхам, несомненно, стал триумфатором. Даже если бы сейчас небеса разверзлись, и оттуда поступило бы прямое распоряжение Всемогущего Господа, согласно которому Латхам стал бы его правой рукой на Земле, то и тогда потрясение было бы куда меньшим!

На Латхама уже смотрели как на потенциального избавителя от всяческих напастей, включая и нашествие крыс или тараканов. И тому была веская причина. В графстве Лос-Анджелес всего было в избытке — солнца, красивых женщин, сильных мужчин… Не было лишь одной вещи — работы. На каждый действительно работающий контракт приходилось несколько тысяч неоправдавшихся надежд соискателей работы. А действительно удачно завершившееся дело было такой редкостью, что все подобные сделки становились известными наперечет. Самым часто употребляемым словом в этом земном раю было короткое слово «нет». Ну а если нет самого главного — работы, то откуда взяться славе, известности и влиянию в обществе? Ходили упорные слухи, что «Космос» был на грани банкротства. Но если все обстоит так, как об этом поведал новый владелец «Космоса» Дик Латхам, то студия вновь возродится, словно птица-Феникс.

Трудно выразить словами силу коллективной работы мысли гостей Латхама. Комната казалось, излучала импульс высокой энергии. Каждый из присутствовавших мысленно поклялся что немедленно свяжется со своим коммерческим агентом, как только доберется до дома. «Космос» был главным козырем в игре. За одну ночь Латхам превратился в фигуру номер один в раскладе городских сил. И по крайней мере, дюжина прекрасных дам решила попытать счастья с этим роковым мужчиной, несмотря на его славу «сердцееда».

Дик поднял хрустальный бокал с пенящимся шампанским. У него не было особого пристрастия к спиртному, но все в комнате произносили здравицу в его честь, и он выпил вместе со всеми. Дик ждал продолжения, реакции на свое сообщение, но тут произошло нечто странное. Никто не торопился подойти к нему и заговорить, хотя он ясно видел, что все готовы и хотят это сделать. Внезапная пауза стала затягиваться. Тут он сообразил, что это было проявлением той знаменитой холодности Малибу! Да, гости знали себе цену. Многие уже имели мировую славу. Среди них не было случайных гостей. Не было даже прекрасных пляжных девушек, которых всегда приглашали для украшения вечеринок. В доме Латхама собрался исключительно цвет местного общества. Предполагалось, что ничто не должно помешать знаменитостям общаться друг с другом и, конечно, с хозяином — Ричардом Латхамом. И сейчас это изысканное общество выдерживало паузу, проявляя тем самым характер и предоставляя сомнительное первенство сделать первый шаг не им, а ему, Латхаму.

И вновь этого красавца-сердцееда выручила женщина, сделавшая этот самый первый шаг. Латхам узнал в ней известную рок-певицу.

— Привет, — сказала она просто, — Маленькому Малибу здорово повезло что вы появились здесь! Я — Пэт Джиральдо. — она подала ему руку.

Латхам пожал ее так осторожно, словно ему доверили не руку, а само сердце. И задержал на секунду дольше, чем того требовали правила приличия.

— Э, нет! Вы — Пэт Бенатар. И я вас знаю!

— Бенатар я только когда путешествую или работаю на площадке в студии. Здесь же я Джиральдо, — серьезно ответила девушка.

— Вы очень красивы и понравитесь мне под любым именем, — засмеялся Латхам, всем своим видом подчеркивая готовность расточать комплименты и дальше.

Пэт Бенатар слегка смутилась — ее неудержимо влекло к этому человеку. Вокруг него был оазис спокойствия, не было ни нервозности, ни напряжения. Немногие могли так естественно и легко держать себя в обществе знаменитостей мирового экрана и музыкального Олимпа. Пэт Бенатар скорее интуитивно догадалась, чем почувствовала, что за его спокойствием и уверенным обликом обходительного мужчины глубоко внутри скрывается что-то очень порочное. Но сейчас его глаза светились обаянием, манеры были изящными, но прикосновения рук настораживающе настойчивыми. У Бенатар удачно сложилась супружеская жизнь, и в интимном плане у нее не возникало никаких особых проблем. Глядя на мужчину, стоящего перед ней, она с удивлением осознала, что он возжелал ее.

— Я слышал, что у вас есть участок земли недалеко от Зумы, и вы собираетесь его застраивать, — произнес Дик Латхам вслух, а выражение его глаз говорило Пэт Бенатар, что он знает о ней буквально все или почти все.

Все это озадачивало девушку. Трудно предположить, что в свои пятьдесят лет Дик Латхам был горячим поклонником рока. Вряд ли ему известно, что последний альбом принес ей пять миллионов долларов. Что она замужем за ведущим гитаристом своей группы и вовсе об этом не жалеет.

— Даст Бог, начнем строительство после Рождества, — продолжила девушка беседу. — С этим делом такая морока! Надо получить разрешение у не менее чем десятка различных инстанций, вовсе не связанных друг с другом! Я потеряла два года только на то, чтобы получить планировку моего же участка! Но конечно же, — тут Пэт скроила забавную рожицу, — у вас не должно быть таких проблем, если вы не собираетесь ничего строить на тысяче акров земли. Кстати, а что вы собираетесь делать с землей дальше? Неужели только лишь разобьете палатку и будете любоваться закатом?

Дик рассмеялся. За этой милой и забавной девчушкой он увидел повадки настоящего мастера. Если вы хотите работать со знаменитостями и при этом еще надеяться и заработать пару-другую миллионов, то вам надо быть глубоким знатоком человеческой природы. Неужели эта певичка смогла проникнуть в его замыслы и так просто его раскусила? Да нет, не может быть. Просто она доверилась своей интуиции и великолепно сыграла под простушку. Но это был хорошо продуманный ход. Его не могла сделать красотка, говорящая все, что придет ей в прекрасную головку.

Дик внимательно взглянул на девушку и понял, что у той все рассчитано и продумано до мелочей. Аккуратные голубые джинсы, миниатюрные ковбойские ботиночки, длинный розовый пиджачрк. Глядя на нее, так и хотелось приласкать эту трогателькую доверчивую маленькую девочку. Пожалуй, ему будет трудно разобраться, кто же из них двоих — сценическая рок-певица Пэт Бенатар или настоящая Пэт Джиральдо — его привлекает больше. Посмотрев на ее кругленькую и аппетитную попку, Латхам решил, что не проиграет в любом случае.

— По-моему, я могу позволить себе поставить небольшой домик, — сказал Дик. Его голос дразнил, глаза горели дьявольским огнем. Казалось, расстояние между ними неумолимо сокращается, и Пэт Бенатар неожиданно для себя обнаружила, что пятится.

Латхам поймал пальцами медную цепочку, обвивавшуюся вокруг шеи девушки. Она тщетно пыталась спрятать иыражение глаз, потупив их. Но он уже успел прочитать в ее глазах главное.

«Сердцеед», — понял он.

— А вы, Пэт Бенатар, разве не разбиваете сердца? — сладким голосом спросил Дик, вложив в вопрос нечто иное, требовательное, что могло бы вывести разговор за рамки обычной светской беседы.

— Да, но только неисправимым фантазерам. И вам, если вы хотите заняться кинобизнесом, следует отрешиться от всех иллюзий, — отрезала рок-звезда.

На секунду-другую она испугалась — ей показалось, что за обаятельной улыбкой проступило что-то очень сильное и жестокое, но она отогнала мрачные мысли. Она имела определенные виды и совсем не бескорыстно тратила время на этого миллионера. Дик все это очень хорошо понял, понял, что им пытаются как-то манипулировать, а этого он не терпел ни от кого, даже от рок-звезды. Но было уже поздно, он попался как мальчишка.

— Поверьте, мне жаль, что вы не в кинобизнесе, и я не могу вам помочь. Но я могу вам кое-что предложить, — сказал он. Какая жалость, что я еще не овладел тобой, говорили его глаза. — В моем журнале «Нью селебрити» можно было бы разместить рекламу вашего нового альбома. Я могу замолвить за вас словечко главному редактору. Пусть ваш коммерческий агент свяжется с ней.

Раздался смех — смеялась не реальная Пэт Джиральдо, а ее сценический образ — Пэт Бенатар. Миллионер Латхам хочет ее! Вот так-так! Это, что называется, атака на «ура». Все старо как мир. Надо только узнать, что требуется в данную минуту конкретным людям и затем предложить им желаемое. А уж потом можно вовсю пожинать плоды любви и признательности. Но Пэт вовсе не собиралась клюнуть на Латхама. Не нужен был ей и этот чертов журнал. И сам Латхам не нужен был ей как мужчина. Этот миллионер явно недооценивает людей. Пора поставить его на место, решила девушка.

— Я слышала, что с вашим журналом произошла какая-то неприятность. И это после стольких хлопот и затрат на него! — невинным голосом произнесла рок-певица.

От неожиданности Латхам даже пошатнулся. Удар, что называется, ниже пояса. Глаза его сузились, пульс бешено забился, кулаки сжались до боли в пальцах. Милый флирт неожиданно обернулся сильнейшим ударом по его самолюбию. Дик очень любил женщин, порой он ими даже бредил… Но еще больше он любил свое дело, бизнес. В детстве Дику постоянно пеняли, что он несообразительный, неразвитый, хилый ребенок. Что вряд ли он сможет заработать деньги хотя бы на кусок хлеба. Никогда, мол, ему не стать гордостью семьи, не приумножить наследственных миллионов. И перед молодым Диком встала дилемма: согласиться с упреками и погибнуть или же расти, набираясь сил, мужать, пробиваться своим умом и своим трудом в жизни, чтобы никто даже и предположить не смог, каким слабым он когда-то был. Дик выбрал второй путь. И отцовское состояние теперь казалось мелочью по сравнению с капиталами, которые принадлежали только ему, были только его заслугой. Такова была видимая сторона жизни Латхама. О той, другой жизни, что таилась глубоко в его душе, не знал никто. Душевные травмы детства все-таки оставили глубокий след в его психике. Он никогда не мог забыть отцовских упреков и до конца поверить в себя, хотя тщательно скрывал свою слабость от всех.

Поэтому любая заминка, пусть непреднамеренная, всегда страшно беспокоила Дика. В его раненной психике любая мелкая потеря порой автоматически становилась предвестником катастрофы. Латхаму начинало чудиться, что кто-то уже почти добрался до него, что кто-то готов сбросить его с пьедестала, который он сам себе с таким трудом воздвиг. Журнал был его детищем. Он его задумал, создал и следил за первыми успехами. Все остальные лишь скептически морщились, предрекая журналу скорую смерть. Разве Америке нужен новый журнал, наподобие уже ставших широко известными «Пипл», «Ю.С.» и «Интервью»? Дик считал, что нужен, и поставил на карту свою репутацию. Все его помощники, агенты по рекламе, словом, все, чье мнение имело хоть какой-то вес в деловых кругах, были против. Сейчас журнал был раздавлен, он умирал. Дик отдал журналу все, но деньги не смогли помочь переломить ситуацию к лучшему. Это было видно, и журнал не брали даже бесплатно. Да, все это так. Но Дик не отказался от планов возобновить выпуск журнала и для этого нанял самого лучшего редактора, причем не где-нибудь, а в самой Англии, чтобы под руководством Эммы Гиннес поправить дела. Очевидно, что рок-звезда всего этого не знала, поэтому так грубо напомнила ему о его неудаче. Дика это сейчас просто взбесило.

— Это временные трудности, все наладится, — буркнул он сквозь зубы и быстро оглянулся по сторонам.

В Малибу был острый нюх на неудачников. Кое-кто уже с недоумением и интересом начинал прислушиваться к их беседе. Дик резко оборвал разговор и стремительно отошел от рок-звезды, оставив ее в некоторой растерянности размышлять, какая муха укусила этого сумасброда-миллионера.