— Хо! — слегка взбодрился верзила. — Шутка. — И, словно пытаясь удостовериться, спросил: — Шутка?

— Да, — подтвердил я.

— Хо-хо! — развел руками мой собеседник. — Никогда не слышал, чтобы джипси шутили. Впрочем, я вообще еще никогда с ними не разговаривал. Джипси не ходят в наши кабаки. Как это вас занесло сюда?

Два подноса с едой и пивом проплыли над головами и аккуратно приземлились перед нами.

— Эй! — заорал верзила в сторону. — Фредди! Принеси-ка пива и мне. И ножками, ножками! — Он повернулся к нам: — Не люблю я эти штуковины, — сообщил он, щелкнув пальцем по моему подносу. — За мои кровные тугрики пусть меня обслуживают как следует!

Пять минут спустя мы уже пили втроем. Выяснилось, что верзилу зовут Бенедикт, и он — не звездолетчик, а портовый заправщик. А сегодня у него выходной. Мы в свою очередь назвали ему свои имена и изложили легенду, из которой следовало, что мы ищем опытного штурмана, который обучил бы нашего человека гиперпространственным прыжкам. Это было почти правдой.

— Украли звездолет? — простодушно поинтересовался Бенедикт.

— Купили, — возразил я, прекрасно понимая, что он не поверит. И правильно сделает.

— Хо, — покачал он головой. — Опять шутишь. Никогда еще не слышал, чтобы джипси покупали корабли.

— А что ты вообще о нас слышал, а? — агрессивно спросил Гойка. — В кабаки мы не ходим, шутить не умеем, корабли не покупаем… Какого дьявола вы держите нас за дикарей? Если бы все наши корабли были ворованными, жандармы от нас не отставали бы. Да мы бы все уже давно сидели по тюрьмам.

Это традиционная песенка джипси для чужаков. На самом деле они научились находить спрятанные в корпусе звездолета контрольные датчики, и им почти всегда удается перепрограммировать их, да так, что комар носа не подточит.

— Хм-м, — выпятил губу Бенедикт. — Вообще-то верно. Только не надо мне говорить, что вы вообще никогда не угоняете звездолеты.

— А мы и не говорим, — пожал плечами Гойка.

— С кем не бывает? — добавил я.

— Хо-хо-хо! — радостно закатился Бенедикт. — И правда! С кем не бывает?..

Мы выпили и принялись за еду.

— Значит, вам нужен репетитор? — полувопросительно произнес Бенедикт. Ладно. Подыщем. Я всех тут знаю. Только придется заплатить.

— Сколько? — полез я в карман.

— Не-е, — помотал головой Бенедикт. — Деньги будете учителю платить.

— А ты что, поможешь нам бесплатно? — недоверчиво усмехнулся Гойка.

— Конечно не бесплатно, — ответил ему Бенедикт с еще более наглой ухмылкой на роже. Вы будете мне петь. Никогда не слышал, как джипси поют, а только легенды об этом.

— А что ты слышал? — опять завелся Гойка. — В кабаки мы не ходим, шутить не умеем…

Я положил под столом руку на его колено, и он осекся.

— Как мы будем петь без инструмента? — спросил я. — Да еще в таком шуме.

— Это мы решим, — помахал ладонью Бенедикт.

— А учителя нам точно найдешь?

— Будь спокоен. Лучшего!

— Тогда давай, решай, — согласился я. — Будет инструмент — будут и песни.

— Виолину, балисет или аккордедронус?

— Балисет.

— Фредди! — вновь позвал Бенедикт, и перед нашим столиком вырос чернокожий юноша-официант. — Ну-ка, живо слетай к Дьяволу и скажи, что Бенедикту нужен балисет. И еще — каждому, — обвел он нас троих пальцем, — по пиву.

Юноша рванулся к выходу, но Бенедикт остановил его:

— Стоп! Я тебя отпускал? Правильно, не отпускал. А чего тогда ты дергаешься, словно тебя кто-то укусил? Отключи в нашем зале музыку, а выходы перекрой сайленс-полем. Все понял?

— Все, — торопливо кивнул официант. Но опасливо добавил: — Только другие клиенты могут быть недовольны.

— Это моя проблема, — заявил Бенедикт. — А твоя задача состоит в том, чтобы остаться живым. Повтори, что ты должен нам обеспечить для этого?

— Тишину, балисет и пиво.

— Неправильно, — капризно покачал головой Бенедикт. — Все наоборот. Сначала — пиво. Потом летишь за балисетом, а потом уже и тишину делаешь. Теперь ясно? Все. Исчез.

Когда инструмент появился у Гойки в руках, он повертел его, неодобрительно морщась:

— Автомат. Терпеть не могу.

Он нажал на клавишу автонастройки, и ослабленные до этого струны натянулись. В зале к тому времени установилась почти полная тишина. Музыка прекратилась совсем, раздавались только голоса посетителей, но теперь, чтобы их услышали, им не приходилось орать во всю глотку. Однако это и впрямь понравилось не всем.

— Какого черта выключили музыку?! — крикнул кто-то.

— Успокойся! — рявкнул Бенедикт. — Раз выключили, значит, надо! Сейчас нам будут петь джипси!

Видимо, это сообщение действительно заинтересовало народ, так как возражать никто не стал.

Поставив аккорд, Гойка провел по струнам ногтем. Я приготовился к очередной цыганской балладе. Но вместо этого он вдруг замолотил по струнам словно балалаечник. Аккорд был минорным, и звучание получилось тревожно-трагическим. Неожиданно для меня Гойка запел на русском (само собой, образца двадцать пятого века):

— Распустила крылья перепончатые ночью мышь летучая, В небе черной тенью промелькнула между грозовыми тучами, Месяц на монаха беглого глаз скосил свой злой, Тот бежит от звездолета по тропе лесной. Вымокнув до нитки, сушит рясу в кабаке, от леса в трех верстах Пьяному монаху отказались наливать, и он кричит в сердцах: «У греховности и святости — равная цена; Что ж вы, суки, я пришел к вам, дайте мне вина!» Но все смеялись. Лишь блудница одна Подала с молитвой чашу вина, И он испил до дна…

Пел Гойка страстно и разливисто. Было в его исполнении что-то рок-н-ролльное. Напор. Но все-таки это был не рок-н-ролл. Иногда он приглушал струны ладонью и произносил целые фразы речитативом без аккомпанемента. Люди вокруг примолкли окончательно, и многие стали подтягиваться к нам.

— Распустила крылья перепончатые ночью мышь летучая, В небе черной тенью промелькнула между грозовыми тучами, В свете молний путник движется по тропе лесной, И вертепы, и святыни — за его спиной!..

Гойка остановился. Последний аккорд затих не сразу. Затем несколько секунд в зале царило безмолвие. А потом оно взорвалось восторженным ревом, свистом и топотом.

— Еще! Еще! Давай еще! — кричал Бенедикт, перекрывая остальных. — Да ты, братец, умеешь!

Гойка снисходительно усмехнулся.

— Спой им про Бандераса, — посоветовал я.

Гойка кивнул.

— Теперь нашу, — сказал он и запел по-цыгански в своей коронной испано-индийской манере:

— Эй, ромалы, слушайте правдивый рассказ, Что ветер нашептал, который бродит меж звезд… И вновь по окончании разразилась восторженная буря.

— Не знаю, о чем ты пел, — сказал Бенедикт, — но и не надо. И без того душа плачет.

Люди одобрительно кивали, били Гойку по плечам и заказывали кружку за кружкой.

А Бенедикт сказал:

— О штурмане. Я уже приглядел тут для вас кое-кого. Брайни, поди-ка сюда. — Он потянул за руку худощавого парнишку ярко выраженной семитской наружности и выволок его к самому столу.

— Вот, пожалуйста. Штурман. Зовут Брайан. Из колледжа недавно, так что и теорию еще помнит. Но и на практике уже немало накатал. Ну-ка, Брайни, перечисли-ка свои маршруты.

— Беня, я тебя умоляю…

— Давай, давай!..

Парнишка поднял глаза к потолку и, загибая пальцы, затянул;

— Москва — Новые Фермопилы, Москва — Петушки, Четвертая Альдебарана — Рай, Е-7/87 — Долгожданная Эрекция, Алмазный Край — Юпитер Гелиоса, Челябинск Рай…

— Ну хватит, хватит, — остановил его Бенедикт. — Видали?!

— Что-то молод он больно, — недоверчиво помотал головой Гойка.

— Молодой, да ранний, — заверил Бенедикт. — Вам как раз подойдет.

— А чего им надо? — поинтересовался парнишка. — Ты меня, Беня, продаешь, как какую-то бессловесную тварь…

— А ты и есть тварь, — заявил Бенедикт. И добавил, выдержав паузу: Божья.

Народ заржал, а парнишка, пытаясь вырвать руку из мертвой хватки Бенедикта, заявил:

— Не, я к джипси не пойду. Если им надо украсть корабль, то я — пас.

— Нам нужен репетитор, — вмешался я. — Обучить нашего штурмана гиперпрыжкам.

— А-а, — протянул Брайан. — Это-то мне раз плюнуть. Хоть и сложно. Только я все равно не могу.

— Как это не можешь?! — возмутился Бенедикт. — Я пообещал!

— Ты пообещал! Меня как раз начальник транспортной службы графа Ричарда Львовского к себе вербует, сулит немножечко деньжищ заплатить.

— А вот это видел? — показал ему Бенедикт кулак. — Сулит ему! Еще вякнешь, и будет тебе обрезание по самые уши! Ты уж лучше молчи. А вот ты — пой, повернулся он к Гойке.

— Пусть-ка споет мой брат, — отозвался тот, вручную перестраивая балисет для меня. — Я по этой части против него — пацан, не более. Хотите верьте, хотите — проверьте.

Этого мне только не хватало. Хотя, с другой стороны, почему бы и не спеть?

Я принял инструмент из рук Гойки и на миг задумался… И решил взять слушателей контрастом. В противовес разухабистым Гойкиным песням спеть что-нибудь щемяще-грустное. Типа «Ночной птицы» Никольского или его же «Музыканта»: «Повесил свой сюртук…» Интересно, смогу ли я заставить их слушать меня на русском языке двадцатого века так, как слушали они Гойку на цыганском?

Я опрокинул в глотку рюмку водки, которая тоже появилась на нашем столике, поморщился и сказал:

— Я знаю песни только на диалекте своего родного табора.

И тут меня осенило. Я понял, что именно я буду петь. Когда-то давным-давно я сам положил на музыку стихи моего сокурсника Леши Михалева. И всем нравилось.

— В этой песне говорится о любви и о смерти, — сказал я. Хотел добавить что-то еще, но не стал. Потом переведу, если попросят. И я запел:

— На город мой безмолвна и бела Ложится ночь, укутавшись в метели, Два ангела ко мне в окно влетели, Сложив за спинами замерзшие крыла, Сказали мне, что Королева умерла. И замолчали. Я хотел уехать Тотчас из города, где ночь белым-бела, Безмолвна. Где, быть может, «Умерла» Чуть слышно прошептало эхо За мною вслед и подавилось смехом. Им нечего мне было рассказать, Я понял все по их молчанью, Расправив крылья над плечами, Два ангела летели к небесам В свой добрый мир из моего, назад.

Люди слушали молча, завороженно глядя мне в рот. Я чувствовал себя удавом Каа в городе обезьян. Но краем глаза я увидел, как из-за соседнего столика поднялся какой-то человек и проворно вышел из нашего зала. Все, что я успел заметить в нем, — зачесанная на лоб челка и большие уши. Не всем, значит, нравится, как я пою. Ну и ладно, скатертью дорога. Я опустил глаза, чтобы больше не видеть ничего такого, что могло бы меня сбить.

— На город мой безмолвна и бела Ложится ночь, укутавшись в метели, Волшебное виденье стало тенью И отраженьем тени в зеркалах, И страхом плотским пред Господним гневом. Для всех живая умерла сегодня Королева. И значит, все грехи я оплатил Тем, что другой такой мне не найти.

Я замолчал и поднял глаза. Не знаю, может, я преувеличиваю или выдаю желаемое за действительное, но лица окружающих казались мне потрясенными.

— Тебе, братец, не здесь надо петь, — сказал Бенедикт, — а в столице, на сцене выступать. Бабки бы огребал немереные.

Я с удивлением увидел, что у него на коленях примостился молодой штурман Брайан и по щекам его текут слезы. Надо же, какой чувствительный. И это при том, что не понимает слов. Или Бенедикт так и не отпустил его руку и бедняга плачет от боли? Но нет, руки Брайана свободны.

— Все равно я с вами не пойду, — хлюпнув носом, сказал тот, — хотя уже хочется…

Бенедикт словно и не слышал его. Сделав глубокий вдох, будто бы отгоняя от горла комок, он изрек:

— Такой странной музыки я еще не слышал. Ни на что не похоже. — («Еще бы, — подумал я, — все-таки пять столетий прошло».) — И язык… Чей, говоришь, это язык?

— Джипси, — привычно соврал я. — Этот табор ползает по задворкам, и мало кто его знает…

— А вот и лжете, сударь мой. Роман Михайлович, — раздался скрипучий голос неподалеку.

Я вздрогнул. И поразило меня даже не то, что кто-то произнес мое имя. А то, что сказана эта фраза была на русском языке двадцатого века.

* * *

Я без труда нашел глазами говорившего. Это был тот самый человек, который слинял из зала, когда я пел. Не зря мне это не понравилось. Внешность его была бы неприметной, если бы не идиотская прическа и непропорционально большие уши. Он стоял совсем рядом, за спиной Бенедикта, между двух здоровенных жандармов в лиловой форме.

— Я надеюсь, вы не станете совершать глупости, — ласково улыбнулся ушастый. — Будьте любезны, проследуйте с нами в участок. Сбежать вам не удастся, даже и не пытайтесь.

Я обернулся к Гойке и по выражению его лица понял, что объяснять ему ничего не надо. Главное он уразумел: у нас неприятности.

— Что лопочет эта лопоухая гнида? — спросил меня Бенедикт.

Неожиданно ему ответил Гойка: