— Смею заверить вас, государь, эта клетка будет минимум золотой!

«Много чести», — подумал я, машинально почесывая нос. Но промолчал. Не следует лишать подданных идеалов и подавлять их рвение.

… От стойки к столикам и обратно над головами сновали летающие подносы со снедью. Но мне еду принес в собственных руках низенький розовощекий человечек. Улыбка его при этом была столь лучезарна, что я догадался: все это приготовлено им самим.

Блюда были отменными, водка так себе, однако терпимая… Но никогда еще я не ел и не пил в такой идиотской ситуации, когда несколько десятков глаз в абсолютной тишине с благоговением наблюдают за каждым твоим движением, чуть ли не заглядывая в рот.

А и ладно. Пусть себе смотрят. Я хочу есть. И пить.

Но в конце концов мне это надоело. Правда, когда я уже прикончил почти все, что мне принесли. Чувствуя, как благословенное тепло растекается по кровеносной системе, я утер губы и откинулся на спинку Кресла.

— Кто у вас играет? — указал я на балисет. Это был славный, изысканных форм инструмент, совсем не похожий на видавший виды и потрескавшийся Гойкин. Чей это балисет? Можно подержать в руках?

— Конечно, — протянул мне инструмент один из моих «верноподданных». Сочту за честь. А вы играете?

— Бренчу маленько, — признался я. — В мое время был похожий инструмент, он назывался гитара. (Я чувствовал себя, как старая дева: что может быть приятнее компании, в которой можно не скрывать древность своего происхождения!) — А когда я жил среди джипси, я научился перестраивать балисет под гитару. Позволите?

Они позволили. Предложи я им натянуть на гриф их собственные жилы, они позволили бы все равно.

Отключив автонастройку и привычно подстроив две струны, я попробовал звук и сыграл кусочек из «Bip Вор» Мак'Картни. Звук был и вправду исключительный. Темброблок намного богаче, чем у Гойкиного инструмента, и еще куча кнопок неизвестного мне предназначения. Хотя о функции клавиши «Memo», под струнами справа, я догадался сразу. Перед тем как вновь проиграть кусочек «Bip Вор», я коснулся этой клавиши, а когда доиграл, коснулся снова. И балисет принялся повторять сыгранное мной сам, как механическое пианино. А я получил возможность провести дополнительную сольную импровизацию…

Когда я остановился, слушатели разразились такими бурными овациями и даже повизгиваниями восторга, словно я, как минимум, исполнил каприччио Паганини. Хотя, по мне, так еще неизвестно, что круче — каприччио Паганини или «Bip Вор» Мак'Картни.

— Вы нам споете что-нибудь? — окончательно оборзев и пьянея от своей борзости, спросил Филипп. — Что-нибудь из вашего времени. Ваш русский мы знаем.

— Ладно, — усмехнулся я. — Сегодня можно. Но учти: завтра за такую фамильярность с царем будешь гнить в карцере.

Не знаю, есть ли сейчас в армии карцеры, но то, что сказанное мной угроза, Филипп явно понял и слегка побледнел.

Что же им сыграть-то?

Легкость во всем теле, ощущение свободы и скорой победы подняли из недр моей памяти одну, давным-давно написанную мною песенку в стиле Макаревича. А что? Хорошая песенка. Намереваясь поразить слушателей древностью даты, я заявил:

— Написано в одна тысяча девятьсот девяносто пятом году.

Затем поставил до-мажор, прошелся по струнам быстрым перебором и, двигаясь в басу вниз, запел:

У меня был друг по фамилии Флюгер, Он всегда и во всем был прав, Оттого, что знал, куда Дуют ветра. Он мне часто доказывал с остервенением, Что свободен во всем и смел, Но подул ветерок, он сменил направление, Уверяя, что сам захотел. У меня был друг по фамилии Парус, Он твердил: «Я всегда лечу Только в те края, куда Сам захочу». Но подул ветерок, и упругий, как зонтик, Мчится парус куда-то вдаль; Вон он — алым пятном виден на горизонте, Это он покраснел от стыда. Кто бы ни был я сам, я судить их не вправе, Оттого, что и сам не свят, Но и я беру в друзья Не всех подряд. Если кто-то твердит: «Нет свободы на свете», Я руки не подам ему. Я ищу тебя, друг, по фамилии Ветер, Мне так скучно летать одному. Сделал паузу и повторил в замедленном темпе: Я ищу тебя, друг, по фамилии Ветер, Мне так скучно летать одному.

Остановился и огляделся, уверенный, что сейчас-то они и вовсе лопнут от восторга. Но мои «подданные» смотрели на меня тупыми взглядами, а иногда и коротко переглядывались между собой с какими-то подозрительными ухмылочками.

Текст они не поняли, что ли?

«Что, «древнерусский» плохо учили?» — хотел спросить я. Но вместо этого вопрос задан был мне:

— А что… — осторожно-осторожно начал один голубоглазый, видно, самый смелый «пчеловод» отдыхающей смены, — разве в двадцатом веке уже был изобретен мнемогравитат?..

Я не сразу понял смысл этого вопроса. А когда понял, слегка разозлился. Вот же придурки! Как мне им объяснить, что под словом «летать» я, сочиняя эту песню, подразумевал быть свободным, а не реальный физический полет?.. Да никак не объяснить. И не буду я этим заниматься. Пусть лучше считают меня вруном. Хоть это и нежелательно.

Я спросил смельчака:

— Ты уверен, что понял песню правильно?

— Нет, — честно признался он.

— То-то и оно, — кивнул я. — Подумай как-нибудь на досуге. Сумеешь понять, я подам тебе руку.

В сердцах я опрокинул в глотку остатки водки, вернул балисет хозяину и спросил Филиппа:

— Не пора?

— Пора, — согласился он, глянув на часы, и поднялся.

Поднялся и я. Но, прежде чем двинуться к выходу, Филипп сказал:

— Простите, государь. Я поражаюсь вашей выдержке. Неужели у вас нет вопросов ко мне?

У меня были вопросы. Масса вопросов. Но я собирался задать их первому лицу, а не заместителю.

— Нет, — твердо ответил я.

— Тогда… От лица моих товарищей я хочу поблагодарить вас.

— За что? — удивился я.

— За все, — значительно произнес он. — О сегодняшнем дне я, да и все мы будем рассказывать внукам. А они еще и не поверят… Мы не присягали вам на верность, у нас не было на это времени. Мы еще сделаем это — в более торжественной обстановке. Но и сейчас мы клянемся служить вам верой и правдой, не жалея живота своего. Клянемся? — глянул он на товарищей.

— Клянемся! — хором отозвались те.

Я почувствовал, что к горлу моему подкатил комок. Вот же, блин. Стоит выпить, и ты становишься чувствительным, как барышня.

— Ладно, — махнул я рукой, чувствуя, что мой голос предательски дрогнул. Погнали за дядюшкой Сэмом.

— Одна маленькая формальность, — сказал Филипп мне уже в коридоре. — В наши корабли, а они военные, физически способны войти лишь люди, имеющие статус социальной значимости не ниже определенного.

— Вы хотите сказать, что я не имею права лететь с вами? Так что же вы морочили мне голову?!

— Я хочу наделить вас этим статусом. Точнее, разблокировать его.

— Что это значит?

Филипп слегка замялся, но продолжал:

— Открою один секрет. Мне не хотелось бы говорить об этом, но я не могу быть с вами не откровенным…

— Так в чем дело? Говори. Я слушаю.

— Сэмюэль наделил вас способностью управлять гравигенераторами. Обычно одновременно с этим человек получает один из самых высоких статусов социальной значимости. Но Сэмюэль поосторожничал и, наделив вас таким статусом, заблокировал его.

— Все ясно, — кивнул я, думая про себя: «Вот же свинья… Скольких опасностей мог бы я избежать, не «поосторожничай» дядюшка Сэм…» — Так действуй, — кивнул я Филиппу. — Что для этого надо?

— У нас есть специалист. Пройдемте в его кабинет.

* * *

Мы — пятьдесят вооруженных до зубов «пчеловодов», Филипп и я — высыпали под открытое небо. Аджуяр, конечно же, будет рвать и метать, что я не прихватил ее с собой. Но это не так уж сильно волнует меня… С удивлением я обнаружил, что утро еще не настало. На улице царила тьма, и Филипп с гордостью шепнул мне:

— Это Сэмюэль добился того, чтобы эта часть города не освещалась.

Я не совсем понял, что в этом хорошего. Конспирация? Я промолчал, вдохнув полной грудью воздух и чувствуя по его свежести, что приближается гроза.

— Разобрались в колонну по три, — негромко скомандовал Филипп и стал медленно подниматься над землей, одновременно двигаясь вперед. Я последовал его примеру, и тут же справа и слева ко мне пристроилось по бравому молодцу. Я глянул назад. Мы летели ровным строем, Филипп двигался рядом, чуть поодаль. Таким образом, я находился в центре первой шеренги, и то, что я был в положении рядового бойца, мне понравилось. Я не хотел быть знаменем. Я хотел быть реальной боевой единицей.

— Горизонталь! — скомандовал Филипп, и я, чуть замешкавшись, принял так же, как все остальные, горизонтальное положение.

— Скорость! — прозвучала следующая команда, и мы помчались все быстрее и выше.

— Так держать, — остановил ускорение и подъем Филипп, когда в ушах у нас уже засвистел ветер.

Мы мчались высоко над сверкающим рекламой ночным Ерофеевым. Грозная вереница воинов над игрушечными небоскребами. На миг небо осветилось слабым всполохом зарницы и гулко, но негромко, словно кто-то потряс лист железа, пророкотал гром. Неожиданно, со всей возможной остротой, я почувствовал, что этот мир все же нравится мне. Что мне вообще нравится жизнь. Тревожное состояние природы будоражило мои притупившиеся и уснувшие в пути сюда чувства. Или это дает знать о себе еще не улетучившийся хмель? А может быть, я просто захмелел от скорости?

Крупные капли дождя ударили мне в лицо как раз в тот момент, когда огни города остались за нами, и Филипп приказал:

— Вниз.

Это был компактный, вероятно секретный, космодром. Четыре боевых корабля «пчеловодов» отличались от того, на чем летали мои джипси, как шестисотый «Мерседес» от цыганской кибитки. Если бы на «Мерседесе» был установлен станковый пулемет, сравнение было бы еще точнее. Даже моему кораблю, отнятому у сборщика налогов, было далеко до этих. Хотя машина дядюшки Сэма была все-таки еще круче.

Мы опустились на землю. Разбившись на четыре команды по тринадцать человек, так, что я и Филипп оказались в одной из них, взлетели вновь, но уже ко входным диафрагмам кораблей. Привычный мне трап не только не опускался за ненадобностью, но и отсутствовал вовсе. Нечего делать в этом корабле тем, кто не обладает способностью летать.

Первым диафрагмы достиг Филипп, она раскрылась, и он исчез внутри. Диафрагма тут же затянулась перед моим носом. Но я уже знал, как должен действовать, впервые мне представилась возможность проверить наличие статуса социальной значимости на практике. Я вытянул вперед правую руку, и диафрагма послушно открылась передо мной.

То, что в рубке вместо привычных мне двух кресел их было три, сперва обрадовало меня. Мне хотелось быть в деле, но, несмотря на нажитый у джипси опыт, тут я вряд ли смог бы быть полноценным вторым штурманом. А уж обузой-то я быть не хотел.

Но Филипп сказал:

— Ваше Величество, займите правое кресло второго штурмана.

— А чье это? — спросил я, указывая на среднее, уже занятое рыжеволосым юнцом.

— Это место стрелка, — пояснил Филипп.

Ну конечно. До сих пор-то мне приходилось летать только на борту сугубо гражданских кораблей.

— В таком случае, — покачал я головой, — думаю, будет правильнее, если кресло второго штурмана займет тот, кто и должен, согласно вашему боевому расчету. Я не умею обращаться с гиперприводом.

Филипп посмотрел на меня одобрительно. Но заговорил подчеркнуто резко:

— Это и не понадобится. Запасным гиперштурманом является стрелок, рыжеволосый подтверждающе кивнул мне и напряженно улыбнулся, — так как в момент прыжка стрельба все равно невозможна. А второй штурман помогает капитану маневрировать в режиме поглощения пространства или на аварийной реактивной тяге. Да и то лишь в случае крайней необходимости… — эти слова он произносил слегка неуверенно, точнее, неохотно. Ему явно хотелось, чтобы я находился тут, а я заставлял его признать нецелесообразность этого. Я облегчил ему задачу.

— С этим я справлюсь, — заявил я, окинув взглядом щиток и определив, что никаких сюрпризов для меня там нет. — Опыт вождения корабля у меня достаточный.

— В таком случае, — голос Филиппа вновь зазвучал твердо, — займите свое место и впредь прошу не прекословить мне. Я — командир этой боевой операции. А вы… Вы пока просто гость. Дорогой гость, — добавил он, смягчившись.

Я молча занял свое место и пристегнулся. Филипп принялся отдавать распоряжения остальным кораблям. Взревели двигатели.

— Старт! — скомандовал он, и я чуть не потерял сознание от навалившейся перегрузки. Но, покосившись налево, я увидел, что ни у командира, ни у стрелка не дрогнул в лице ни один мускул. Я сжал зубы и уставился на экран.

Филипп продиктовал координаты выхода из гиперпрыжка — многоэтажную череду слов и чисел, в которой последней фразой было: «Планета Зеленая Лужайка».

«Как все-таки они сумели так быстро определить ее? — подумал я. Когда-нибудь обязательно выясню». Мелькнула шальная мысль, что планету определили по названию, но я тут же отбросил ее.

— Сбавить обороты, — произнес Филипп после долгой паузы. Помолчал еще, нервно теребя бороду, а затем рявкнул:

— Рывок!

… Никогда мне не привыкнуть к этому чувству. Да к нему, наверное, и невозможно привыкнуть…

Мы вынырнули в реальность.

— Все четыре корабля успешно совершили прыжок, — глядя на живую карту звездных трасс, словно бы сам себе сообщил Филипп, но я понял, что слова эти предназначены моим ушам. Затем он проговорил громче, уже открыто обращаясь ко мне: — Второй, разверните корабль носом к планете.

Я с готовностью принялся манипулировать рычагами двигателей поглощения, а Филипп продолжил руководство нашей маленькой эскадрой: — Внимание. Приготовиться к бою. Вижу радиомаяк космодрома. Частота — четвертый стандарт. Настройтесь.

Я не слышал, что ответили Филиппу капитаны кораблей, но, видимо, они подтвердили настройку. Тем временем моими стараниями на экран иллюминатора выполз темно-синий диск Зеленой Лужайки. Вот такое несоответствие цветов. Глянув на экран и одобрительно мне кивнув, Филипп перехватил управление в свои руки и скомандовал остальным:

— Направляемся к космодрому без запроса и без ответов на запросы.

Диск планеты становился все больше. Сперва он был синим, затем бирюзовым, а сейчас и впрямь стал зеленым, и теперь уже можно было разглядеть на нем некоторые детали ландшафта…

«Корабль типа «Призрак», — раздался из модуля связи слегка встревоженный, но миролюбивый голос, — не видим вашего радиомаяка. Проверьте состояние ваших систем оповещения и отзовитесь».

— Приготовиться к бою, — скомандовал Филипп, не включая режим ответа. Огонь на поражение по всякому появившемуся в зоне видимости искусственному объекту.

Не успел он произнести эти слова, как рыжий юнец слева от меня возбужденно подпрыгнул и выкрикнул:

— Вижу!

Увидел и я. Это была огромная и уже знакомая мне по очертаниям посудина жандармского крейсера.

— Огонь! — рявкнул Филипп.

Наш корабль тряхнуло, и белая сияющая линия вытянулась от нас к жандармскому кораблю. Причем не одна. К махине крейсера их протянулся целый сноп. Видно, вместе с нами выстрелы произвели и бомбардиры остальных наших кораблей.

«Подло, — подумал я. — Но наверное, таковы правила игры этого мира…»

— Второй, — скомандовал Филипп, и я превратился в слух, — приготовьтесь, по выходу, к моментальному ориентированию и движению к планете на поглотителях.

Я чуть было не спросил, «по какому выходу», но не успел, провалившись в разноцветное небытие.