Тут мне совершенно не хотелось каких-либо неожиданностей, и на лапу чиновникам космопорта я дал раза в полтора больше обычного. И к нам не приставали ни с какими лишними формальностями.

Погода в той части планеты, на которой мы приземлились, была довольно пасмурной. Небо было затянуто тяжелой, свинцовой пеленой, моросил промозглый дождик, а по золотистому, словно бы бронзовому, покрытию космодрома текли бесконечные ручьи. Но после недельного сидения в корабельной скорлупе любое природное явление кажется благом, потому табор не стал дожидаться, пока распогодится, а принялся немедленно расставлять свои разноцветные шатры на пустыре за космопортом — там, куда определили нас власти.

Мы успели как раз вовремя. Не прошло и трех суток нашего пребывания тут, как однажды среди ночи Ляля разбудила меня:

— Роман Михайлович, кажется, началось.

… Не знаю, стоит ли мне описывать чувства, которые я испытал, когда Ляля передала мне в руки сверток с сыном. (С сыном! Аджуяр не обманула!) Наверное, не стоит, потому что никаких особых чувств, кроме беспокойства за здоровье жены, я не испытывал. И не я первый. Еще дома (так про себя я называю двадцатый век) я не раз выпивал с приятелями по случаю рождения у кого-либо из них ребенка, и почти всегда, захмелев, новоиспеченный папаша признавался, что все его восторги и умиления были лишь данью традиции и желанию не обидеть жену и родственников. Отцовство нужно еще осознать. Нет, возможно, и есть мужчины, способные на это сразу, но я к этой породе явно не отношусь.

Кстати, о породе. На чем я себя поймал, так это на том, что про себя называю сына не иначе, как «царевич». Задумавшись над этим, я пришел к выводу, что его рождение и впрямь обязывает меня добиваться своего законного права на российский престол. Моя жизнь — это моя жизнь, и ею я могу распоряжаться так, как заблагорассудится. Учитывая, что мне, наверно, никогда не стать полноценным жителем будущего, мое нынешнее положение человека вне цивилизованного общества оптимально.

Но человечек, спящий у меня на руках, родился в двадцать пятом, он полностью принадлежит этому времени, и именно я, ведь больше некому, обязан сделать все, чтобы он автоматически не оказался на самом дне сегодняшнего общества.

При этом, еще не умея ни говорить, ни ходить, он уже заполучил целую ораву влиятельнейших врагов, которые рано или поздно обязательно выследят его и постараются извести. Единственная возможность избежать этого — встать на самую высокую ступеньку социальной иерархии, право на которую записано в наших генах. Воистину лучшая защита — это нападение.

Мне всегда казалось нескромным, когда отец называл сына своим собственным именем. Однако царевича я все-таки решил назвать Романом. Роман Романович Романов — это ли не имя для наследника возрождающейся династии Романовых? К тому же мне хотелось, чтобы джипси, с которыми при любом раскладе будет так или иначе связана его судьба, называли его так же ласково — рома, — как и меня.

Итак, я должен добиваться своего законного права. Решить это легко, а вот сделать? Без поддержки дядюшки Сэма не стоит даже и пытаться. А значит, следует ждать, ждать и ждать. Так же, как ждала своего часа Прекрасная Иннанна. Ждать хотя бы какой-нибудь весточки.

А пока и ее нет — окрестить сына, как и было задумано. Хорошо, что джипси, во всяком случае джипси нашего табора, православны и по-своему набожны. Ляля, например, крещеная. Что же касается меня… Спасибо моей деревенской бабушке по маминой линии, которая настояла на том, чтобы меня окрестили, несмотря на то, что родители были атеистами.

* * *

Мы приближались к кафедральному Собору космического Храма Николая Романова Великомученика. Зрелище Храм представлял собой поистине величественное. Что и говорить, православная церковь всегда умела поражать воображение своих прихожан архитектурными изысками и масштабностью. Правда, сперва, издалека, формой он напомнил мне рыбацкий поплавок, но, чем ближе мы подлетали, тем более грандиозным он становился…

И тем более знакомыми казались мне его очертания. Наконец я понял. Это же копия Софийского собора! Когда-то главный храм православия — Софийский собор был воздвигнут в Константинополе силами шестнадцати тысяч рабочих. Затем, в пятнадцатом веке, после двухмесячной осады он был захвачен турками и превращен ими в мечеть. Такое вот поругание христианской святыни. Я читал об этом и видел фотографии мечети святой Софии.

Помню даже, что в ходе осады турки применили там непревзойденное достижение военной техники — пушку Бомбарду, из которой палили по стенам Константинополя до шести раз в день снарядами метрового калибра… В пятнадцатом веке!

Вот, значит, каким образом через десять веков вернули себе православные христиане утраченную некогда святыню. Очень просто: построили ее в другом месте, в космосе. А отсутствие силы тяжести позволило архитекторам сделать то, что на Земле было бы невозможно. Новый Храм был двойным: он симметрично повторяд себя, словно бы отражаясь в зеркале воды.

Купол с главой и крестом, так называемый барабан с витражными окнами, базилика с примыкающими к ней полукуполами и сводчатой аркой, а затем — все в обратном порядке: полукупола и сводчатая арка, барабан и вновь купол с главой и крестом… Словно игрушка-перевертыш. Длиной, правда, не менее пяти километров. А Софийский собор, насколько я помню, был семидесяти семи метров высотой, но и он потрясал при этом своей грандиозностью и великолепием.

Храм был хорошо подсвечен благодаря десяткам вращающихся вокруг него спутников, оснащенных мощными прожекторами. Но в отличие от прочих космостанций. Храм не мигал соблазнительными рекламными огнями, не привлекал к себе внимание радиопеленгами на всех волнах:.. Он просто был. Как данность. И эта его величественная скромность являлась как бы лишним напоминанием людям о Боге. Который есть независимо от того, верят в Него или не верят, поклоняются Ему или нет, любят Его или не любят… Рядом с этим колоссом грузовик моего джуза выглядел примерно, как муравей возле громадного лесного муравейника.

И чем ближе мы подлетали к Храму, тем большее восхищение он у меня вызывал. Теперь мне уже стало видно, что его стены снаружи стилизованы под кирпичное покрытие. А в огромных цветных витражах уже с расстояния нескольких километров можно было разобрать изображения библейских сцен.

Церковь осталась церковью: взяв на вооружение все достижения науки и техники, она старательно стилизовала их в своем консервативном духе, подчеркивая этим незыблемость древней веры. Резко бросалось в глаза лишь одно внешнее отличие каждой из половинок этого исполина от их стамбульского прообраза: на барабанах, в промежутках между витражами, в специальных углублениях, плотно прижавшись друг к другу, таилось множество стандартных космошлюпок. Но это объяснялось соображениями безопасности.

Нет, все-таки и своеобразный радиопеленг имел место: из модуля связи доносились торжественные звуки литургии. Цыгане, затаив дыхание, толпились в штурманской рубке, Ляля прижалась щекой к моему плечу, а Гойка уверенно повел корабль к одному из сотни стыковочных модулей. Замолчал даже непрерывно лопочущий что-то Ромка, когда Брайни, с успехом выполняющий обязанности няньки, взяв его под мышки, вынул из манежика, приподнял над головами и повернул лицом к экрану. Сперва замолчал, а потом засмеялся.

— Хороший знак, сродственничек, — заметила Аджуяр, как всегда, незаметно оказавшаяся рядом и всем своим видом показывающая, что от нее нет и не может быть тайн.

— Домик, — пояснил Брайан Ромке. — Красивый Домик? — Его глаза возбужденно блестели. Еще бы, с каждым метром приближения к Храму он приближался и к собственному освобождению. Его родители, скорее всего, уже потеряли всякую надежду когда-нибудь лицезреть свое чадо живым, послать же о себе известие мы ему не разрешали: власти могли быть в курсе истории с его похищением и без особого труда сумели бы тогда вычислить нас.

— Обрадовался? — не отрывая взгляда от экрана, усмехнулся Гойка. — А зря. Увидишь в этом «домике» распятого еврея, поймешь: тут не шутят.

— Умник, — огрызнулся Брайан, отдавая Ромку Ляле. — Я, между прочим, немножечко крещенный.

— То-то и оно, что немножечко, — отозвался Гойка, с первой встречи сохранивший к Брайану ироничное и слегка презрительное отношение. — Так. Внимание, ромалы. Приготовьтесь, сейчас тряхнет.

… Крещение здесь оказалось делом безумно дорогим. Но обижаться не приходится, все ж таки центр православия, самый роскошный его Храм. Это как в двадцатом веке было бы провести дружескую вечеринку в Кремлевском Дворце съездов…

Только свечей для того, чтобы осветить гигантский залище, надо было несколько тысяч… Пришлось раскошелиться, и я отдал почти все, что оставалось у меня от денег дядюшки Сэма. Припрятал только пару кредиток — на самый черный день. Но был в этой дороговизне и плюс: никакой очереди, никакой волокиты. Крещение назначили на тот самый день, когда мы прибыли.

Огни свечей заставляли сиять золотые образа икон и отбрасывать блики на пышное убранство Храма. Странно было сознавать, что и прямо под нами идет сейчас служба, и прихожане стоят там по отношению к нам вниз головами. (Вспомнилась песенка Высоцкого с пластинки «Алиса в стране чудес»: «Мы антиподы! Мы здесь живем!..») Именно таким образом тут установлены гравитационные генераторы. Кстати говоря, судя по моим ощущениям, управляемые.

Крестным отцом Ромке вызвался быть Зельвинда Барабаш, и я был польщен этим. Он перебрался ко мне, и к Храму пристыковался только мой корабль, так как каждая стыковка стоила тут бешеных денег. Хотя бесплатно прибыть в Храм можно было тоже, но только в шлюпке, оставив свой корабль на орбите. Остальной табор так и поступил: семнадцать звездолетов остались ждать нас на орбите, а единицы, самые любопытные, спустились сюда в шлюпках.

Священник, паря в полуметре от мраморного пола (мои ощущения не подвели меня), подлетел к нам, опустился вниз и троекратно осенил Ромку крестным знамением, распевая что-то о вечном блаженстве. Затем он взял пацана на руки и взмыл с ним под купол, а опустился возле купели, которая тоже вылетела откуда ни возьмись, сделала круг под куполом и приземлилась в центре Храма. «Что-то это уже слишком, — подумал я. — Режиссер этого спектакля чересчур увлечен техническими возможностями сценографии…»

Батюшка тем временем возгласил:

— … Да изгони из этого человека всякого лукавого и нечистаго духа, скрытаго и гнездящегося в сердце его…

После чего трижды (на каждое «аминь») окунул Ромку в воду, приговаривая:

— Крещается рабъ Божий Роман во имя Отца, аминь; Сына, аминь; и Святаго Духа, аминь…

Я и джипси моего джуза при этих словах крестились и кланялись. Честно говоря, на религиозном обряде я присутствовал впервые. Есть Бог, нету Бога… В двадцатом веке меня это не волновало. Сейчас же я с любопытством оглядывался по сторонам. Красиво. И скорее всего, все происходит точно так же, как сотни лет назад. В консерватизме — сила церкви. А что священник и купель летают… Если привыкнуть, это, наверное, выглядит даже естественно. Все ж таки божий человек, божья утварь…

Когда Ромку окунули в воду, он замер от неожиданности и делал только судорожные вздохи. Но вот он пришел в себя и захныкал. И правильно. Кому бы такое понравилось: ни с того, ни с сего — в воду? И все же слезы умиления навернулись на мои глаза.

А священник тем временем завернул моего наследника в белую простынку и нацепил ему на шею крестик.

В этот миг Сволочь, которую я захватил с собой, выползла из кармана и, по своему обыкновению, забралась мне на плечо. Совсем некстати. Я хотел запечатлеть обряд в памяти.

Я осторожно снял ее с плеча и сунул Брайану:

— Подержи. Надоела.

Тот брезгливо сморщился, но послушно взял зверюгу на руку и, положив сверху ладонь другой руки, прижал ее к груди.

Завороженный монотонным песнопением и огненными бликами Ромка замолк. Священник мазал его миром, а он таращился по сторонам. И тут действительно было на что взглянуть. Особенно хороши были мозаичные фрески. Я поискал глазами и нашел среди прочих ликов портрет Николая II. «Привет, дедуля», — сказал я про себя и ухмыльнулся.

— Роман Михайлович, — совсем некстати зашептал мне на ухо Брайни. Манеру называть меня по имени и отчеству он перенял у Ляли. — А что это у нее такое? держа Сволочь одной рукой, он пальцем другой показывал мне что-то на ее брюхе.

— Тс-с, — раздраженно приложил я к губам палец. — Потом.

Но вскоре любопытство взяло во мне верх над умилением.

— Ну, что там? Нашел время!..

— Так ведь дело-то немножко поразительное, — прошипел он и передал крысу обратно мне. И я увидел, что к ее животу приклеена круглая металлическая пластинка величиной с небольшую монету. Ну надо же! Сколько раз эта Сволочь ползала по мне, и я ничего не замечал, а Брайни взял ее в руки впервые, и пожалуйста…

— Я пробовал отколупнуть, — продолжал шептать Брайан, — не отколупывается…

Я попробовал тоже. И стоило мне лишь коснуться пластинки, как она тут же отклеилась от крысиного живота и осталась у меня в пальцах.

— Клей с генным кодом! — восхищенно сообщил мне Брайан. — Я читал про такое!..

Я уже догадался, что у меня в руках. Послание от дядюшки Сэма! Это не крыса — Сволочь, это я — сволочь, тупая, рассеянная и невнимательная! Ну на кой бы еще дядюшка Сэм передал мне с Семецким эту крысу?! Надо было сразу догадаться и поискать на ее теле письмо!

Приговаривая «Ах ты, моя крыска почтовая, жаль, не белая…», я сунул зверюшку в карман и в крайнем возбуждении огляделся. Стоящий рядом Гойка истово крестился.

— Эй, — сбил я его религиозный экстаз, ткнув в бок кулаком. — На корабле есть на чем это прочесть? — Я показал ему диск.

— Конечно, Чечигла, — недовольно пожал он плечами. — Стандартный сетевой носитель. У меня в рубке дисководов под него штук десять.

— Сколько еще будет длиться церемония?

— Ну… Само-то крещение уже закончилось. Обычно еще минут двадцать — пока облетят вокруг купели, пока локон отстригут… А тут тем более все на полную катушку, наверное, еще дольше будет. Минут сорок и час.

Я сгорал от нетерпения.

— Ляля и Ромка на твоей ответственности, — шепнул я Брайану. — А мы скоро вернемся. Проследишь?

— Я вас умоляю!.. — всплеснул он руками. — Со мной они, Роман Михайлович, в полной безопасности, — и встал на мое место рядом с Лялей.

— Пойдем, — потянул я за собой Гойку, протискиваясь через толпу джипси и неизвестных нам прихожан. — Надо быстрее прочесть.

Мы выскочили в притвор, Гойка вызвал скоростной лифт, и несколько из десятков расположенных по периметру дверей тут же отворилось. Мы вскочили в кабинку и вскоре стояли на круговой балюстраде с выходами к стыковочным модулям. Но именно наш модуль оказался на противоположной стороне, и к нему нужно было идти по кругу.

— Стой так, — сказал я Гойке, ухватил его сзади за талию и, взмыв в воздух, перенес его по диаметру через пропасть, прямиком к нашему выходу.

— Уф-ф, — перевел дух Гойка. — Я никогда не смогу привыкнуть к этому…

— И не надо, — отозвался я. — Я не нанимался таскать тебя по воздуху. Я не Карлсон, а ты не Малыш.

Гойка непонимающе глянул на меня, но промолчал. А у меня не было времени растолковывать ему смысл своей дурацкой шутки.

В корабле Гойка вставил пластинку в один из дисководов, что-то нажал, и на экране возникло изображение. Это был дядюшка Сэм. Но, Боже мой! Что они сделали с ним?! Я не сразу его узнал. Потому что на голове у него росли огромные, похожие на заячьи, уши…

«Что за идиотизм!» — подумали вы, прочитав это. Я, когда увидел эти ушки, подумал точно так же. Но в отличие от вас, я не мог отложить в сторону книгу. Не советую и вам.

«Ох, не зря, — подумал я, — недавно вспоминалось о том, как я был Дедом Морозом с заячьими ушами!..» Но уши дядюшки Сэма были настоящими, живыми. Он был абсолютно гол и сидел на травке, в одной руке сжимая изгрызенную морковь.

— Мой государь. Слусайте меня внимательно, — взволнованно заговорил он, сильно шепелявя. — У меня появилась возмозность церес десятые руки передать эту запись Семесскому, но времени у меня в обрез. Итак, как вы, думаю, узе поняли, я попал в руки врагов. Запрессенным медикаментозным воздействием они без труда выпытали у меня все, сто я знаю. И, уверенные в своей полной безнаказанности, продолзают ставить на мне бесцеловецные генетисесские опыты. Вот, — скосив глаза, он помахал своими гигантскими ушами, — дозе если бы я и безал, разве смог бы я скрыться в таком виде?

Гойка захихикал, но, увидев на моем лице грозное выражение, замолк.

— К тому зе я совсем не могу обходиться без этой гадости, — продолжал дядюшка Сэм, показывая нам морковку. — Зависимость буквально наркотисесская. Смачно хрустнув, он откусил от нее. Задумчиво пожевал. Мечтательно возвел очи… Но, с видимым усилием взяв себя в руки, встрепенулся и заговорил опять:

— Но дело не во мне, мой государь, а в вас. Вы — в велицяйсей опасности. Постарайтесь выйти на насых друзей. Это рискованно, но иной возмозности я не визу. Наса кретная стаб-квартира находится на подмосковной планете Петуски, город Ерофеев, угол улиц Путина и Распутина, двести тридцать три, дробь один, корпус восемь. Предъявив пароль, вы найдете там убезыссе и помоссь. Пока я не могу сказать, цто это за пароль, но позднее вы узнаете об этом сами…

В этом месте дядюшка Сэм примолк, а за кадром что-то то ли хрустнуло, то ли пискнуло. Доблестный подпольщик опасливо навострил ушки, но тут же успокоился и продолжил:

— И просу вас, показыте им эту запись, возмозно, они сумеют установить, где я нахозусъ, и вызволить меня. Тот, кто меня снимает, не говорит мне этого, видно, у него есть на это присины… — Невидимый нам оператор поводил объективом вокруг. Но ничего, кроме лесной полянки, лубяной избушки и корзинки с морковью, мы не увидели. Было в этом что-то издевательское. — Цто с, спасибо ему и за то, цто он делает для меня, хотя он и непоследователен в своей помосси… — продолжал дядюшка. — Так вот. Пусть найдут меня и пусть запасутся этой гадостью, — показал он на морковь, а затем вновь хрустнул, задумчиво пожевал и опять встрепенулся:

— Да! Цють не забыл! Насы враги уверены, сто рано или поздно вы обязательно долзны появиться в Храме Николая Романова. Это логисьно. Так вот. Храм заминирован. У Рюрика и его прихвостней он узе давно, как бельмо на глазу. Я слысал разговор. Если вы появитесь там, эти мерзавсы взорвут великий Храм, избавивсись, так сказать, от двух зайцев сразу… — дядюшка Сэм примолк. Лицо его приняло скорбное выражение, и я понял, кого он остро напоминает мне: персонажа из мультфильма, в котором на оперной сцене играли детскую считалочку — «Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять…»

— От двух зайцев сразу… — повторил он печально и задумчиво… Поднес к лицу огрызок морковки… Но вдруг зарычал и, вскочив на ноги, что есть силы отбросил его в сторону. Воля гордого оппозиционера была не сломлена. — Храм опасен! — выкрикнул он. — Облетайте его стороной! Насы сансы на спасение малы. Но они есть, мой государь. Не отсяивайтесъ. Да помозет нам Бог!

Экран погас.

— Живо в храм! — вскочил я. — Ты слышал?!

Но Гойка остановил меня:

— Подожди, Рома. Пока ты доберешься, пока объяснишь… И ведь людей в храме множество. Одних священников не меньше тысячи. Что будет с ними? А?

— Плевать! Мне нужно спасать жену и сына! — возразил я, но слова Гойки о том, что я могу опоздать, звучали убедительно. — А ты что предлагаешь?! Он уже связывался с информаторием Храма. На экране возникло длинноносое лицо молодого человека с усиками и бородкой, с головой, покрытой скуфейкой.

— Слушаю вас, дети мои, — обратился он к нам.

— В храме — бомба! — выпалил Гойка, одновременно с этим готовя корабль к вылету.

Юноша сделал короткое движение рукой, и тут же с экрана душераздирающе взвыла аварийная сирена.

— Эвакуация уже началась, — сообщил он, на лице его была написана растерянность, но он старался не показывать этого. — Откуда у вас эта информация?

— Мы не можем сообщить это, — отозвался я.

— Но надеюсь, вы знаете, что за ложное сообщение вы несете административную и уголовную ответственность, да простит вас Господь? поинтересовался священник-диспетчер.

— Да, — кивнул Гойка, — я передаю свои позывные и не собираюсь скрываться.

— Уже записаны, — кивнул юноша. — И все же я молю Отца нашего Вседержителя о том, чтобы сообщение ваше было ложным, а заодно и о спасении ваших душ. — Он перекрестился.

— Не молиться надо, — заорал я, — а выручать людей!

— Одно другому не мешает, — мягко улыбнулся юноша. — Я вижу на своих мониторах, что уже стартует первая партия эвакуированных во главе с архиепископом Арсением. При них и капсула со святыми мощами.

— Во главе с архиепископом!.. — передразнил я. — Не с того начинаете! О народе надо думать! В храме идет крещение младенца. Я надеюсь, он и его мать будут эвакуированы первыми?

— Нет никаких сомнений, что они находятся в первой партии, — кивнул диспетчер. — У нас семьсот пятиместных шлюпок. По аварийному расчету первыми усаживаются и отстреливаются прихожане, а уж затем духовенство, — он перекрестился. — Дети и женщины, само собой, первыми из первых. Исключением является лишь архиепископ, так как он сопровождает святыню — мощи царя-великомученика…

Я услышал гул двигателей и понял, что Гойка уже закончил расстыковку и корабль стартует.

— Если вам больше нечего сообщить нам, дети мои, — заметил священнослужитель, — то я отключаюсь, ибо пора позаботиться и о собственной бренной оболочке.

— Валяй, — кивнул Гойка.

— Правду вы сообщили или неправду, — заметил юноша, прежде чем отключиться, — но следственные органы встретятся с вами.

Его лицо с экрана исчезло. Спасибо на добром слове.

— Гойка, — преодолевая перегрузку, повернулся я к другу. — Что-то мы делаем не так. Мы убегаем, а наши люди — там…