Ее ладони с короткими, словно обрубленными пальцами, разошлись в непонятном жесте. Гай тут же вспомнил руки Бруно, которого он начисто забыл, после того как оставил его сегодня в поезде. Вместе со своей книгой.

— Я вроде как устала здесь.

— Если хочешь, мы можем устроить развод в Далласе. — Гай подумал, что дело в ее друзьях здесь, которые всё знают.

— Я хочу подождать, Гай. Ты не против? Ну немножко.

— Я подумал бы, что ты против. Он собирается жениться на тебе или нет?

— Он может жениться на мне в сентябре. Он тогда будет свободен, а…

— Что «а»?

В ее молчании, в том, как она по-детски облизывает верхнюю губу, Гай увидел, что она попала в западню. Она так хочет ребенка, что согласна на такую жертву, чтобы ждать в Меткалфе до сентября, когда отец ее ребенка готов будет жениться на ней. Несмотря на собственные переживания и проблемы, Гай даже почувствовал жалость к ней.

— Я хочу уехать, Гай. С тобой.

В ее лице в этот момент было столько искренности, что Гай даже не осознал, о чем она просит и зачем.

— Чего тебе именно нужно, Мириам? Денег, чтобы куда-то уехать?

Мечтательность в ее серо-зеленых глазах стала рассеиваться, как туман.

— Твоя мать сказала, что ты едешь в Палм-Бич.

— Я должен ехать туда, по работе.

Больно кольнула мысль о том, что «Пальмира» под угрозой и начала ускользать из его рук.

— Возьми меня, Гай. Больше я тебя ни о чем не попрошу. Если я пробуду с тобой до декабря и потом разведусь…

— А-а, — мирно произнес он, но что-то глухо стукнуло в груди, словно сердце упало. Ему внезапно стала омерзительна она сама и все прочие люди вокруг нее, которых она знала и которых влекло к ней. Хорошенькое дело уехать с ней, быть ее мужем, пока она не родит ребенка другому мужчине! И где — в Палм-Биче!

— Если ты не возьмешь меня, я всё равно приеду.

— Мириам, развод я мог бы получить уже теперь. Что мне, дожидаться, пока ты родишь? Подумай о юридической стороне, — объяснял он с дрожью в голосе.

— Значит, ты не сделаешь этого для меня? — произнесла Мириам угрожающе-умоляющим тоном, который возбуждал в нем и гнев, и любовь в те времена, когда он любил ее, и сбивал его с толку.

Он почувствовал, что и сейчас сбит ею с толку. Расчет был верный. Он не разведется с ней сейчас. Но не потому, что еще любил ее, не потому, что она была пока еще его женой и должна была рассчитывать на его покровительство, а потому, что ему жалко ее и в нем еще живы времена, когда он любил ее. Он понял, что жалел ее еще в Нью-Йорке, когда она писала ему и просила денег.

— Я не возьму работу, если ты приедешь туда. Мне нет никакой пользы браться за нее, — произнес он ровным голосом, но сознавал, что раз всё уплыло, но и обсуждать нечего.

— Я не думаю, что ты бросишь такую работу, — возразила она.

Гай отвернулся, увидев у нее на лице кривую ухмылку победителя. Вот тут-то она и ошибается, подумал он, но промолчал. Он сделал пару шагов и вновь повернулся в ее сторону, с высоко поднятой головой. Спокойно, говорил он себе. Гневом ничего не добьешься. Мириам, бывало, презирала его, когда он сердился, ибо в шумном споре она чувствовала себя как рыба в воде. Она рассчитывала на нечто такое и сегодня, подумалось ему. В конечном итоге в свое время он понял, что по большому счету гневные отповеди лишь вредят ему. Он знал, что играет ей на руку такой реакцией, но другого выхода не видел.

— Знаешь, у меня еще нет этой работы. Я просто пошлю им телеграмму и скажу, что отказываюсь.

За верхушками деревьев Гай вновь увидел то красноватое здание, которое заметил, когда ждал Мириам.

— А потом что?

— Много чего. Но ты об этом не узнаешь.

— Бегство? — ядовито заметила она. — Самый дешевый выход из положения.

Он снова сделал несколько шагов, вернулся. У него есть Энн. С Энн он может выдержать и это, всё выдержать. Странно, он чувствовал сейчас какую-то отрешенность. Не потому ли, что был сейчас вместе с Мириам символом его неудавшейся молодости? Он покусал губу. Страх и предчувствие неудачи жили внутри него, не видимые на поверхности, как раковина в драгоценном камне, и не в его силах было исправить положение. Иногда возможность неудачи развлекала его — как, например, это было в старших классах школы и колледже, когда он позволял себе провалить экзамен, который был способен сдать. Или как это было в женитьбе на Мириам, когда, так ему казалось, они поженились вопреки воле их семейств и друзей. Он разве не знал, что это закончится провалом? А теперь он безропотно бросает свое величайшее предприятие. Надо поехать в Мексику и провести несколько дней с Энн Придется истратить все свои деньги, но почему бы и нет? Разве он сможет вернуться в Нью-Йорк и работать, не увидев до этого Энн?

— Это всё? — сказал Гай.

— Я всё сказала, — процедила она сквозь редкие зубы.

Четвертая глава

Гай медленным шагом двигался по тенистой и тихой Трейвис-стрит в направлении Амброуз-стрит, где он жил. На углу Трейвис и Деланси появился фруктовый магазин, прямо посреди зеленого газончика, словно детский игрушечный магазинчик. Из огромного здания «Уошаториум», которое своим видом портило западную часть Абмроуз, на улицу высыпали молодые девушки и женщины в белых униформах, болтая друг с другом по дороге на ранний ланч. Гай радовался, что ему не попадаются знакомые, с которыми ему пришлось бы разговаривать. Он был сейчас спокоен, отрешен и, может быть, даже счастлив. Странно, какой далекой — теперь, возможно, чужой — казалась ему Мириам спустя всего пять минут после разговора с ней, каким маловажным казалось ему всё это. Ему сейчас стало стыдно за страхи, которые он переживал в поезде…

— Неплохо, мама, — с улыбкой произнес он, придя домой.

Мать встретила его немым вопросом, о чем говорили поднятые брови.

— Рада слышать это.

Она развернула кресло-качалку и приготовилась слушать сына. Это была миниатюрная женщина со светло-каштановыми волосами, по-прежнему тонкой линией прямого носа, энергичная, и эта физическая энергия, казалось, сверкала блестками в серебре ее волос. И почти всегда она была веселая и приветливая. Именно поэтому Гаю казалось, что они совсем разные люди, и именно поэтому произошло некоторое отчуждение с его стороны, после того как у него произошли неприятности с Мириам. Гаю нравилось пестовать свои горести, копаться в них, в то время как мать советовала всё забыть.

— Так что она сказала? Вы наверняка не слишком долго любезничали. Вы вместе позавтракали?

— Нет, мама. — Он вздохнул и сел на парчовый диван. — Всё нормально, разве что я, видимо, не возьмусь за «Пальмиру».

— О, Гай, почему нет? Она что… Это правда, что она собирается родить?

Мать расстроена, подумал Гай, но расстроена незначительно по поводу такой важной работы. Он был рад, что она не знает, чем была для него эта работа.

— Да, правда, — ответил он и откинулся головой на холодное дерево дивана. Он подумал о пропасти, которая разделяет его жизнь и жизнь матери. Он рассказывал ей ничтожно мало о своей жизни с Мириам. И его мать, которая росла в Миссисипи в обстановке уюта и довольства, которая теперь занималась своим большим домом и садом, общалась со своими милыми друзьями в Меткалфе — что она могла понимать в этой совершенно испорченной женщине Мириам? Или, например, что она могла понимать в той полной риска и лишений жизни, которую он собирался вести в Нью-Йорке ради будущей работы.

— А какое отношение Палм-Бич имеет к Мириам? — спросила она наконец.

— Мириам хочет поехать со мной туда. Ей нужна поддержка на время. А я не выдержал бы этого. — Гай сжал кулаки: он внезапно увидел Мириам в Палм-Биче, встречающуюся с Кларенсом Бриллхартом, менеджером «Пальмиры». Он не увидел шока под спокойствием и неизменной вежливостью на лице Бриллхарта, но только потому, что этого не допустило его отвращение к Мириам и его нежелание видеть Мириам рядом с его работой, особенно такой. Я не выдержал бы этого, — повторил Гай.

— А-а, — только и нашлась что сказать мать, но ее молчание поддавалось объяснению. Если бы она решилась на комментарий, подумал Гай, то он свелся бы к тому, что мать не одобряла их брака. Но она не будет этого говорить сейчас. — Ты не выдержал бы этого, — добавила она, столько, сколько это будет продолжаться.

— Я не выдержал бы этого, — произнес он еще раз, потом встал и взял ее нежное лицо в ладони. — Мне наплевать на всё, — добавил он, целуя ее в лоб. — Совершенно всё равно.

— Так мне и думается. А почему?

Гай подошел к пианино.

— Потому что я поеду в Мексику, чтобы увидеть Энн.

— Да-а? — Мать улыбнулась, и это первой утро окрасилось в веселые тона. — Ну ты и бродяга!

— Хочешь поехать в Мексику? — сказал он ее, повернув вполоборота голову и заиграв сарабанду, которую выучил еще в детстве.

— В Мексику? — притворно ужаснулась мать. — На диких лошадях? Не доеду. Может быть, ты завезешь Энн на обратном пути?

— Может быть.

Она подошла к нему и робко положила ему руки на плечи.

— Иногда, Гай, я чувствую, что счастье возвращается к тебе. Когда ты весел.

Пятая глава

«Что случилось? Напиши немедленно. А лучше позвони. Мы еще две недели будем в „Ритце“. Я настолько соскучилась по тебе, что мне становится стыдно, что мы не смогли поехать вместе. Но я понимаю. Каждую секунду дня я желаю тебе всего наилучшего, дорогой. Скоро всё закончится. Что бы ни случилось, скажи мне все прямо. Мне часто кажется, что ты скрываешь что-то. Т. е. бережешь меня и не говоришь всей правды.

Ты так близко от меня, и это абсурдно, что ты не можешь заехать на денек-другой. Я надеюсь, у тебя поднимется настроение. Надеюсь, ты найдешь время. Пусть любовь принесет тебя сюда и ты познакомишься с моей семьей. Дорогой, я так люблю твои рисунки и так ужасно горжусь тобой, что не могу смириться с мыслью, что ты будешь находиться вдали от меня, строя нарисованное. Отец тоже под впечатлением от твоих рисунков. Мы все время говорим о тебе.

С тобой моя любовь и все, что сней связано. Будь счастлив, дорогой.

Э.»

Гай направил телеграмму Кларенсу Бриллхарту, менеджеру «Пальмиры»: «В силу обстоятельств не могу взять работу. Глубочайшие сожаления и благодарность за ваше участие и постоянную поддержку. Письмо следует».

Внезапно он подумал о набросках, которые они могут использовать вместо сделанных им — имитацию Фрэнка Ллойда Райта из компании Уильяма Харкнесса. Хуже того, в момент, когда он диктовал по телефону телеграмму, он подумал, что руководство компании, возможно, попросит Харкнесса скопировать некоторые из его идей. И Харкнесс это сделает, конечно.

Он послал телеграмму Энн, что прилетит в понедельник и будет свободен несколько дней. А поскольку там была Энн, ему было всё равно, через сколько месяцев или, может быть, даже лет ему достанется другая такая же работа, как «Пальмира».

Шестая глава

В тот вечер Чарльз Энтони Бруно лежал на спине в номере гостиницы города Эль-Пасо, пытаясь придать баланс золотой авторучке на своем весьма деликатных размеров носу. Он был слишком деятелен, чтобы ложиться спать, но недостаточно энергичен, чтобы пойти в один из ближайших баров и развлечься, но он и так развлекался всю вторую половину дня, хотя его сейчас и не тянуло на развлечения в Эль-Пасо. Он и о Великом Каньоне не думал. А думал он больше об идее, которая пришла ему в голову в позапрошлую ночь в поезде. Жаль, что Гай не разбудил его утром. Не потому, что Гай — человек, с которым можно планировать убийство, а просто потому, что он понравился Бруно как личность. С такими людьми приятно познакомиться. К тому же Гай забыл у него книгу, и Бруно мог бы вернуть ему ее.

Вентилятор на потолке шумел, потому что у него не хватало одной лопасти. Были бы все четыре, он давал бы больше прохлады, подумал Бруно. Один из кранов в туалете протекал, выключатель лампы для чтения возле кровати был сломан, и провод свисал на пол, дверь шкафа была захватана руками. А ему еще говорили, что это лучший отель города! Почему во всех номерах, где бы он ни останавливался, хотя бы одна вещь была сломана? В следующий раз он снимет совершенный номер, пусть это будет даже в Южной Африке.

Он сел на край кровати и взял телефонную трубку.

— Дайте мне межгород. — Он тупо смотрел на пятна красной грязи, которые его ботинки оставили на постельном покрывале. — Грейт-Нек 166-джей… Да, Грейт-Нек. — Подождал. — Лонг-Айленд… В Нью-Йорке, если ты, лопух, слышал про такой город. — Меньше чем через минуту он услышал голос матери. — Да, я тут. Значит, ты отъезжаешь в воскресенье, как и собиралась?.. Да, съездил на мулах. Ну, умотался… Да, посмотрел каньон… Да, но цвета были невзрачные… Ну а у тебя как?

Его начал разбирать смех. Он сбросил ботинки и снова завалился на кровать, с телефоном, не переставая хохотать. Мать рассказывала, как она пришла домой, а у «Капитана» сидели двое друзей, которых она видела накануне вечером, и один из них подумал, что «Капитан» — её отец, и пошло-поехало дальше в таком же роде.

Седьмая глава

Лежа в кровати и опираясь на локоть, Гай смотрел на адресованное ему письмо, написанное карандашом.

— Не часто мне доводится будить тебя. Когда еще теперь придется, сказала мать.

Гай взял письмо из Палм-Бича.

— Может быть и скоро, мама.

— Когда вылетает завтра твой самолет?

— В час двадцать.

Она наклонилась и заботливо подоткнула ему одеяло в ногах.

— Я сомневаюсь, что ты найдешь время забежать к Этель.

— Обязательно забегу, мама.

Этель Питерсон была одной из давних подруг матери, она давала Гаю первые уроки игры на фортепьяно.

Письмо из Палм-Бича было от мистера Бриллхарта. Он давал согласие на работу Гая над проектом. Мистер Бриллхарт сообщал также, что убедил совет в необходимости вентиляционного решения, предложенного Гаем.

— Этим утром у меня хороший крепкий кофе, — сообщила мать с порога. Любишь завтрак в постель?

Гай улыбнулся ей.

— А кто ж этого не любит?

Он снова перечитал письмо мистера Бриллхарта, на сей раз внимательно, положил его обратно в конверт и медленно разорвал. Затем он вскрыл другое письмо. Это письмо, нацарапанное карандашом, умещалось на одной страничке. Подпись с завитушками вызвала у него улыбку: Чарльз Э. Бруно.

«Дорогой Гай!

Это Ваш знакомый по поезду, помните? Вы в тот вечер оставили в моем купе книгу, и я нашел в ней Ваш техасский адрес, который, надеюсь, верен. Книгу направлю Вам почтой. Я и сам прочел немного, не знал, что у Платона столько диалогов.

Ужин с Вами в тот вечер был весьма приятным, и я думаю, что могу включить Вас в число своих друзей. Было бы приятно увидеть Вас в Санта-Фе, если вы, может быть, передумаете. Мой адрес, по крайней мере в течение двух следующих недель, такой: отель „Ла Фонда“, Санта-Фе, Нью-Мексико.

У меня всё не выходит из головы идея, которая у нас была, насчет парочки убийств. Это можно сделать, я уверен. Не могу даже выразить Вам свою высочайшую уверенность в этой идее! Хотя субъект меня не интересует.

Как у Вас в этом смысле с женой, интересно? Пожалуйста. ответьте поскорее. Со мной всё хорошо, если не считать, что в Эль-Пасо я лишился кошелька (украли у бара). Мне не понравился Эль-Пасо, уж примите извинения.

Надеюсь вскоре получить от Вас весточку.

Ваш друг

Чарльз Э. Бруно.

P.S. Простите, что проспал Вас тогда.

ЧАБ».

Письмо доставило ему в некотором смысле удовольствие: приятно было думать, что есть свободные люди.

— О, с мукой! — радостно воскликнул он. — Там, на севере, я никогда не ел яичницу с мукой!

Гай надел свой любимый старый халат, слишком жаркий по погоде, сел на кровать с газетой «Меткалф Стар» и поставил на нее завтрак на специальном подносе с неустойчивыми ножками. После завтрака он принял душ и оделся так, словно у него были на сегодня дела, хотя на самом деле ничего не было. К Картрайтам он сходил вчера. Он увиделся бы и с Питером Риггзом, другом детства, но тот сейчас работает в Новом Орлеане. Интересно, чем сейчас занимается Мириам? Небось красит ногти на веранде или играет в шашки с какой-нибудь соседской девочкой, боготворящей ее и старающейся походить на нее. Да, вот Мириам никогда не станет долго раздумывать, если ее планы нарушаются. Гай закурил.

Легкий звон доносился время от времени снизу, где мать или повариха Урслина чистили и расставляли столовое серебро.

Чего он не поехал в Мексику сегодня же? Эти сутки будут так долго тянуться, он же знает. Сегодня вечером опять, по всей вероятности, придет его дядя и какие-нибудь подруги матери. Всем им хочется посмотреть на него. Пока его не было, «Меткалф Стар» напечатала заметку — о нем, о его работе, о выделенной ему стипендии, которой он не смог воспользоваться из-за войны, магазин, который он спроектировал в Питтсбурге, маленький изолятор в чикагском госпитале. В газете это звучало. Он помнит, что даже загордился своей важностью в тот проведенный в одиночестве день в Нью-Йорке, когда в письме матери пришла вырезка.

Внезапное желание написать Бруно усадило его за письменный стол, но, взяв ручку, он понял, что сказать нечего. Он представил себе Бруно в его ржавом костюме и с фотоаппаратом через плечо топающим по высохшим холмам Санта-Фе, чему-то улыбающимся своей некрасивой улыбкой, лениво берущим фотоаппарат и щелкающим очередной кадр. Он представил Бруно с тысячей легких долларов в кармане сидящим в баре и дожидающимся своей матери. Что ему сказать Бруно? Он закрыл авторучку и бросил ее на стол.

— Мама! — крикнул он и спустился вниз. — Ты как насчет кино сегодня?

Мать сказала, что на этой неделе уже была дважды.

— Ты же ведь не любишь кино, — заметила она.

— Мама, сегодня я действительно хочу пойти в кино! — решительно заявил он, улыбнувшись ей.

Восьмая глава

Этим вечером телефон зазвонил около одиннадцати. Подошла мать, а затем пришла в гостиную, где он сидел с дядей и его женой и двумя своими двоюродными братьями Ритчи и Таем, и сообщила:

— Междугородный.