Всю дорогу, пока они шли из тайной квартиры к месту условленной встречи с Амином Махрамом, и потом, когда в его сопровождении шли сюда, во дворец, где их неожиданно встретил отряд аскерхасов во главе с багадурами, все время, пока шел разговор с шахом, мысль Насими была сосредоточена на товарищах, у которых под хиргой таились книги. Арест халифов означал, что книги попадут в руки врага, это же, в свою очередь, означало раскрытие тайны и провал Намаза перед Высоким минбаром. Вот почему, когда шах сказал о казни халифов, Насими, изменившись в лице, сказал, твердо глядя шаху в глаза:

- Мы вместе пришли и вместе умрем! Выслушай, шах, а потом вели казиить!

Испросив разрешение и не дожидаясь его, Насими заговорил с государем как равный с равным, со свободой и категоричностью, свойственной государям:

- Фазлу известно, что шапка, подкинутая на, поле боя под Алинджой, и ложное покушение в мечети подстроены тобой. Фазл и все мы опечалены недостойными делами, пачкающими твое высокое имя. Но, зная о причинах, побудивших тебя пойти на это, мы не отрекаемся от тебя, а хотим предостеречь. Беда твоя в том, что Мираншах знает обо всем, как оно есть в действительности, и уже сообщил своему отцу, что шапку ты подкинул, чтобы скрыть свою помощь осажденной крепости, а покушение подстроил, дабы отвести от себя подозрения в связях с хуруфитами. Твой союз с эмиром Тимуром рушится, шах! Отрешись от пагубной мысли выдать Фазла врагу, выслушай и узнай о целях Фазла.

Ибрагим, как ни искусно умел владеть своим лицом, не смог скрыть изумления и досады. И хуруфиты, и тимуриди посвящены в глубочайшие тайны дворца Гюлистан. Каким образом? Всего несколько доверенных лиц замешано в них... Ибрагим через плечо посмотрел на сына. Гёвхаршах подошел и поклонился.

- Во дворце измена, шах мой, - сказал он. - Переодетые люди Мираншаха тайно прибыли в Шемаху к кому-то из твоих вельмож, который укрывает их и обещал им выдать

Фазла.

Ибрагим напряженно думал. Сам он добился свержения Кесранидов не только силами повстанцев, но и с помощью сговора с приближенными Хушенка, их, стало быть, предательства по отношению к своему законному государю. Это они впустили в Шемаху за два-три дня до восстания повстанцев, которые прибывали небольшими группами и рассеивались в ремесленных кварталах до наступления урочного часа. Они же, вельможи Хушенка, отворили в день восстания Главные ворота дворца и впустили повстанцев. Позднее, по заключении договора с эмиром Тимуром, когда шах в знак полнейшего доверия и покорности повелел снять все крепостные ворота, чем немало удивил и напугал своих придворных, на возражения более всех растерявшегося кази Баязида Ибрагим отвечал:

"Моя крепость - в сердцах моих подданных. Если они сохранят мне верность, то незачем бояться открытых ворот".

Использовав некогда предательство как орудие достижения власти, Ибрагим более всего на свете стал опасаться измены. И если одной из причин его чрезмерной осторожности была привычка, вошедшая ему в кровь с младых ногтей, то другой - был страх измены. Вот почему, когда сын сообщил ему, что кто-то из вельмож оказывает Мираншаху тайные услуги, он весь покрылся холодной испариной, В тайном совете, по подготовке покушения кроме него и наследного принца участвовали еще трое: кази Баязид, шейх Азам и гаджи Фиридун, правитель Баку. Кази Баязид отпадает: он скорее усомнится в себе, чем в своем старом учителе. Остаются, следовательно, двое - гаджи Фиридун и шейх Азам. Кто изменник?

Ибрагим редко виделся с гаджи Фиридуном, но, представив себе его маленькие, вечно хмельные глазки, в которых светилось столько преданности, обожания и готовности верного слуги, нежданно вознесенного покровителем на высокий пост, исключил и его. Значит, шейх Азам?! Когда после заключения договора эмир Тимур отозвал принца Мираншаха, временно назначенного наместником Ширвана, из Шемахи, все во дворце возрадовались оказанному шаху знаку полноправия и полновластия. Один лишь Ибрагим не обольщался. Какая в наместнике нужда там, где полным-полно дервишей-хабаргиров?

В тот день, когда наследник Мираншах покидал Шемаху, из всех семи караван-сараев, расположенных вокруг города, высыпали толпы дервишей и устремились вслед за принцем, подбрасывая в воздух свои островерхие треухи, пронзительно выкрикивая "йа-гу! Иа-гу!" - "О аллах! О аллах!" и бросаясь под копыта коню, чтобы подобрать золотые и серебряные монеты, которые пригоршнями швырял им принц. Проводив его до берега Куры, дервиши-хабаргиры вернулись в Шемаху.

Ни для кого не составляло тайны, кем были эти люди в недавнем прошлом, ибо их покалеченные руки и ноги, шрамы - следы боевых ран - свидетельствовали красноречивее слов. И ходили они не с дервишеским посохом, а с батганом орудием смерти. Перепоясанные вощеным арканом, к концу которого привязывался свинцовый шар величиной с кулак, они, заполонив базар, разматывали его и, вращая с невероятной скоростью наконечником в воздухе, диким улюлюканьем распугивали базарных старост, вспарывали чувалы и тюки купцов, наполняли свои бездонные кожаные мешки доверху орехами, фундуком, хурмой, суджуком, и, жуя свою добычу, слонялись по улицам города и выкрикивали "Йа-гу! Иа-гу!". Крик этот был гласом неписанных законов эмира Тимура и власти его наследника Мираншаха, которую он оставил по себе.

В дни праздника новруза, коронации, жертвоприношения, мовлуда - дня рождения пророка Мухаммеда, разговення после оруджа - великого поста дервиши-хабаргиры набивались во дворец Гюлистан, роились вокруг шахской, мечети и в кельях резиденции садраддина. И, наблюдая, как покорно прислуживали мюриды шейха Азама этим пришельцам с батганами, Ибрагим сполна ощущал тяжесть нависшей над головой чуждой власти и, не смея прогнать их, молча сносил свое унизительное положение. Нет, он не усматривал ничего предосудительного в том, что мюриды шейха Азама привечают дервишей-тимуридов, кормят и поят их, и более того- посылал из шахской кухни на половину шейха Азама для угощения их самые изысканные яства, чтобы, продолжая свой путь, следуя в лагерь тимуридов, а оттуда за Араке в Султанию - резиденцию Мираншаха, дервиши-хабаргиры не поносили шаха в не жаловались на него.

И что же, выходит, потворствуя сближению садраддина с дервишами-тимуридами, шах взращивал в своем дворце измену? Неужто шейх Азам?! Неужто Ибрагим стал так непроницателен, ослеп до такой степени, что не видит того, что творится у него под носом?!

Ибрагим посмотрел на послов Фазла и перевел взгляд на продолговатое стрельчатое окно молельни. Сильнейшее волнение разрывало его надвое. Ему одновременно хотелось и броситься к шейху Азаму, чтобы рассеять свои сомнения или уж укрепиться в них, и выслушать послов. Смутное подозрение приковало его внимание к Насими.

- Измена заложена в природе человека, - с гневом, которого никто прежде за ним не замечал, сказал послу шах. - Я допускаю, что мой подданный мог сообщить обо всем Мираншаху. Но кто же сообщил вам?

Насими был совершенно спокоен.

- Мюрид Фазла, шах мой, - ответил он.

- Мюрид Фазла сидит в резиденции Мираншаха?

Насими улыбнулся своей удивительной, располагающей улыбкой.

- Мюрид Фазла сидит пред очами самого эмира Тимура, - ответил он. И понял наконец, что шах выслушает его. Намаз пред высоким минбаром свершится.

4

Мраморную площадь венчал уголок прохлады с бассейнами, в центре которых били фонтаны, вокруг росли кипарисы, кусты роз и сирени. Каменная ограда с железной дверью отделяла уголок прохлады от площади перед зданием диванханы, где помещались судилище и канцелярия. От остальных дворцовых строений здание диванханы отличалось суровой архитектурой: серые стены из нетесаного камня, колонны, законченные денно и нощно горящими факелами до черного лоска. Внутреннее убранство помещения некогда составляло собрание развешанных по стенам наследственных золотых и серебряных мечей Кесранидов, их луков и стрел, арканов, тростей с дорогими набалдашниками, павлиньих, фазаньих и журавлиных перьев, военных и охотничьих трофеев. В верхней части зала за тончайшим кружевным занавесом, ниспадающим с двух золотых опор, на высоком серебряном троне восседали Кесраниды.

Ибрагим, вступив сюда после свержения Кесранидов, первое, что сделал, сорвал кружевной занавес и бросил к ногам повстанцев. "Ваш шах не станет разговаривать со своими подданными через завесу", - сказал он и приказал перелить золотые опоры в динары, сдать серебряный трон в казну, а взамен поставить простой деревянный, без всяких украшений. Этот трон стоял теперь под знаменем эмира Тимура - зеленым с серебряным полумесяцем. Кроме него стояло несколько сундуков и подставок для книг и письменных принадлежностей; от трона до порога были расстелены ковры, вдоль стен на коврах тюфячки.

Когда Ибрагим вошел сюда в сопровождении телохранителей, осветители, никак не ждавшие его в послемолитвенный час, который шах, как было известно во дворце, проводил обычно в молельне или в покое уединения, очень растерялись и засуетились, зажигая двухфитильные керосиновые светильники, свисавшие с потолка на тонких цепях, и свечи в шандалах, стоящих вокруг трона. Ибрагим нетерпеливым движением руки прогнал их. На пороге диванханы и на нижних ступенях винтовой каменной лестницы показались оруженосцы в шлемах и броне, но шах им тоже сделал знак уйти. Прогнал он и гуламов, юных прислужников. Каждая пара глаз и каждая пара ушей казались сейчас Ибрагиму глазами и ушами предателей, и поэтому, оглядевшись и убедившись, что, кроме Гёвхаршаха, телохранителей и двух верных гуламов, слившихся с тенями колонн, в диванхане никого не осталось, он разрешил подойти послам, которые, сняв башмаки, ждали в глубине зала.

Справа от трона стоял небольшой ларец, крытый изнутри красным бархатом, в котором лежала лупа и легкий ключик в форме буквы "алиф". Ибрагим очень дорожил этим ключиком, считая его ключом своей политики, регулирующим отношения с Фазлуллахом и Тимуром, Тимуром и Мираншахом. Шах, как это было ему свойственно, давно уже и обстоятельно продумал сцену ареста шейха Фазлуллаха.

Когда шейх предстанет перед ним в судилище, он созовет сановное духовенство Ширвана, которое почему-то, в отличие от шейха Азама, считало его суфием, приемлемым религией, покажет им ключик и объявит, что ключ этот принадлежит мюридам Фазлуллаха, и когда тот возразит, что это подлог, так же, как и покушение в шахской мечети, Ибрагим достанет из ларца лупу и предложит всем поочередно рассмотреть и сосчитать сквозь нее тридцать две точечки на ключике - число, священное для хуруфитов, математическое выражение алфавита основы познания. Так Ибрагим, показав в лупу невидимые невооруженным глазом тридцать две точечки, докажет вину Фазлуллаха и по требованию духовенства, которые конечно же воспоследует за этим, вынужден будет арестовать его.

Сеть вокруг Фазлуллаха плелась искусно. "Раз уж нет иного выхода, - думал шах, - пусть все свершится, как богу угодно". Весть о том, что после покушения в шахской мечети Фазл покинул Баку и скрылся в неизвестном направлении, грозила свести на нет все усилия. Сегодня же, услышав у Главных дворцовых ворот это слово - "вездесущ", шах окончательно смутился духом. Кажется, вместо шейха Фазлуллаха он сам попался в расставленную сеть. Один конец этой сети здесь, во дворце, в руках предателя, другой - в руках переодетых людей Мираншаха. Как выяснить, кто эти люди? И кто их укрывает? От нетерпения и тревоги, происходившей от неопределенности, у Ибрагима участилось дыхание. Создавшееся положение требовало принятия срочных мер, но, прежде чем действовать, следует узнать цель прихода послов Фазла, и, не дождавшись, пока Насими подойдет достаточно близко шах приказал:

- Говори!

Насими не спешил. Он никогда не спешил, когда по личному поручению Фазла "свершал намаз" перед правителями. Он шел по залу чуть враскачку, твердо ступая по мягкому ковру всей стопой и ставя ноги в серых, плотно натянутых до колен шерстяных носках и желтых дубленой бараньей кожи чувяках чуть широко; полы длинной белоснежной хирги, разрезанные на продольные полосы, чтобы не мешать при ходьбе в дальних странствиях, свободно разлетались. В свои двадцать пять лет обошедший полмира и насмотревшийся жизни во всех ее ликах, он подошел неторопливо и поклонился с таким достоинством, как если бы всю жизнь провел при дворе.

Напряженный и хмурый взгляд Ибрагима встретился со взглядом Насими, в глазах которого, как в паре кипящих ключей, бурлили и сверкали искры живой мысли. Предугадывая, что поединок с коварным шахом, который семь долгих лет защищал и покровительствовал хуруфитам и в мгновение ока предал их и растоптал свои добрые деяния, будет нелегким, Насими заговорил ясным и сильным, привычным к чтению стихов и проповедей голосом:

- Цель моего Устада - союз с тобой. Мы способны и готовы оказать тебе содействие для избавления от тирании Тимура, а главное - от опасности, грозящей тебе со стороны Мираншаха. - Насими сделал паузу, дабы сказанное им утряслось в голове шаха, и добавил раздельно и внятно: - Наше главное условие: шах и его багадуры да опираются во всех делах своих на учение хуруфи!

Насими замолчал. Он ждал возражений.

Ибрагим знал, что странствующие мюриды Фазла распространяют свое учение среди правителей и военачальников. Более того, он слышал, что достойнейшие мусульмане - начальник осажденной крепости Алинджа сардар Алтун и правитель Шеки Сеид Орлат, ознакомившись с учением хуруфи, приняли его и вместо "лаилахаиллаллаха" ("Лаилахаиллаллах" - "Нет бога, кроме бога" - ред.) произносят "Анал - Хакк!". Весьма удивившись в свое время этому сообщению, Ибрагим, может быть, впервые принял всерьез тревогу шейха Азама, который утверждал, что учение этих еретиков проникает в кровь страшней змеиного яда, и все, кто общается с ними, заболевают грехом неверия и непокорности. И, проникшись тревогой своего садраддина, он незамедлительно послал Фазлу в Баку приказ ограничить распространение учения средою беженцев из-за Аракса и не приближаться со своими речами к его, ширваншаха, подданным. Бакинский правитель гаджи Фиридун сообщил, что шейх Фазлуллах созвал специальный меджлис, на котором огласил мюридам приказ шаха, наказал впредь на собрания хуруфитов не звать никого из ширванцев и велел довести повеление шаха до сведения мюридов в Дербенте, Шабране, Шеки. Мюриды шейха Азама жаловались, что Фазлуллах не держит слова, что, отменив официальные образовательные собрания, хуруфиты читают свои проповеди на свадьбах и поминках, даже в мечетях, и всюду, где придется, своей ересью сбивают с толку верующих. Ибрагима эти вести не смущали. По донесениям Гёвхаршаха он знал, в каких странах распространяется хуруфизм, и совершенно укрепился в мысли, что это учение предназначено для обездоленных и сирых, а к сердцам его подданных, живущих в мире и благоденствии, хода себе не найдет. К тому же Фазлуллах вел себя спокойно и ненавязчиво и за семь лет никого из мюридов своих ни разу не послал во дворец Гюлистан, хотя в осажденную крепость Алинджу они проникали регулярно. Этот факт также подтверждал мысль Ибрагима, что хуруфизм - учение страждущих. Тем неожиданнее для него прозвучало предложение посла Фазла. Подумать только: ему, правоверному мусульманину, пятижды в день молившему великого и справедливого творца об отпущении грехов, предлагают принять хуруфизм!

- То есть отринуть бога?! - с гневным изумлением спросил Ибрагим.

- Нет, шах мой. Мы не отрицаем бога, - по-прежнему твердо и искренне отвечал Наснми.

Но Ибрагим не поверил ему. Насими показался ему дьяволом, в его глазах чудились сатанинские искры, и Ибрагим поймал себя на страшной мысли, что, зачарованный великими целями своей политики, он, кажется, превратил Ширван в дьявольское гнездо. Не поверь он обещанию Фазлуллаха, мюрид которого сидит пред очами эмира Тимура, спасти его от опасности, неумолимо надвигающейся со стороны Мираншаха, Ибрагим не замедлил бы приказать казнить дьявола, осмелившегося преподать шаху урок сатанинской ереси, а вместе с ним и всех халифов и мюридов хуруфи, заполонивших Ширван.

- Передай Фазлуллаху: я соглашусь скорее, чтобы меня заарканили и привязали к хвосту Мираншахова коня, нежели отступлюсь от бога! - дрожа от гнева, сказал Ибрагим.

Так было всегда - первые же слова Насими вызывали гнев правителей. Товарищи не раз выговаривали ему за скорую откровенность, советовали осторожнее подбирать ключ к уму и сердцу собеседника. Насими не спорил, ибо метод преднамеренно закодированной речи был методом его Устада и диктовался условиями жестокого времени, отринувшего и поправшего все истины, кроме веры в единого и всемогущего бога. Но у него, Насими, был свой метод, и если он выходил победителем из словесных поединков, то только благодаря тому, что говорил открыто и резко даже там, где пахло смертью. По глубочайшему его убеждению, правда Фазла, высказанная без околичностей, откровенно и прямо, ошеломляла своей силой и превращалась в деяние. К тому же, по долгому скитальческому опыту проповедника Насими знал, что правители, обожающие пространные беседы со своими эдибами и недимами - литераторами и собеседниками, как правило, не имеют привычки разговаривать с людьми сторонними и весьма нетерпеливы с ними. Поэтому он ответил коротко и просто:

- Мы отрицаем не бога, а лживую формулу "лаилахаиллаллах", шах мой, сказал Насими. - Мы принесли тебе в дар "Книгу вечности" Фазла. Когда ты постигнешь ее, тебе откроется истина.

Махмуд и Юсиф, обменявшись недовольными взглядами, ибо, по их мнению, Насими поторопился сказать о книге, тем не менее достали тяжелые фолианты.

Но взгляд Ибрагима, затуманенный гневом, не видел никого, кроме Насими.

- Если истина не в едином боге, то в чем же она? - раздраженно спросил он. - В собаке и стервятнике?

Враги хуруфизма огрубляли и оглупляли его, утверждая, что Фазл видит божественное равно в человеке и в животном, питающемся падалью, что для него равны красота и безобразие, чистота и погань, шах и его подданные. Незнание основ учения усугубляло недоверие к нему.

- Истина во вселенной, - стал терпеливо объяснять Насими. - Мир состоит из частиц, в которых заключена способность творить. Но не все, что способно творить, божественно. Ибо бог - это совершенство. Совершенство же свойственно только человеку...

Так Насими начал сложнейшую и основополагающую в деле приобщения к учению хуруфи проповедь. Но Ибрагим нетерпеливо прервал его:

- Я - шах! Мне нужны руки, держащие меч! Чтобы сражаться, учения Фазлуллаха не надобно!

- Ты можешь сражаться и даже победить! Но ты не сможешь закрепить свою победу! - парировал Насими. - Ибо победа, закваской которой служат не убеждения, подобна зданию без фундамента.

- На чем же держится здание Ильдрыма Баязида? - спросил Ибрагим. - А царство эмира Тимура?! - губы шаха кривила ироническая усмешка.

- И Баязид, и Тимур - великие завоеватели, шах мой! Но им не дано закрепить своих побед. Ибо воины их беспомощны.

- Воины, покорившие мир, беспомощны?!

- Сила воина не в мече, а в убеждениях, шах мой, - решительно ответил Насими. - Воины Тимура веруют в Коран, а там сказано, что человек от сотворения слаб и беспомощен, судьба его предопределена, нет у него своей воли, ни на что он не способен и, попав в беду, должен уповать на бога, твердить "лаилахаиллаллах" и ждать спасения по божьей милости. На деле же человек, созданный из творящих частиц и воплотивший в себе вселенную, куда старше и Корана, и всех религиозных книг, и сам является их творцом. Но по невежеству он не знает самого себя.

Учение наше основано на воздействии наисложнейшего на простейшее, Солнца на тело, шах мой! В результате воздействия в частицах происходит движение и изменения, шах мой! Чтобы видеть это, нужны глаза! Каждая частица взывает: "Я - творец!" Чтобы слышать это, нужны уши! За шорами невежества человек не видит частицу! Увидев ее, он увидит вселенную, увидев же вселенную, увидит себя и познает, что все творящее во вселенной заключено в нем самом. Не знает себя человек, шах мой, не знает, поэтому он раб ложной веры!

Овладев истинным познанием, человек приближается к совершенству и говорит: "Я семь бог!" И тогда он внутренне свободен, в нем расцветают способности, такой человек несокрушим, шах мой! - В темных, как ночь, глазах Насими заполыхали зарницы, в голосе зазвучала чарующая страсть. - Откажись от ложной веры! Верь в человека, шах мой! В человеке спасение!

Ибрагим в смятении медленно опустился на трон. Именно в минуты душевных колебаний Насими вручал правителям "Джавиданнамэ". Он обернулся к товарищам, те подошли и подали ему книги, и поэт, приняв, понес их на вытянутых руках, как святыню.

- Фазл посылает тебе свою "Книгу вечности", - сказал Насими, бережно опуская фолианты в кожаных переплетах на серебряный поднос для бумаг, стоявший на подставке подле трона. - Это сокровищница знаний о Вселенной, Человеке, Разуме. Но ключ от сокровищницы находится у нас. Если пожелаешь, я стану приходить и толковать содержание книги, и ты освоишь учение.

У Ибрагима вырвался короткий хриплый смешок.

- И стану богом? - спросил он.

- Миром должны править человеко-боги, шах мой, - со всею серьезностью и бесконечной верой ответил Насими. - Иначе он погибнет под пятою невежд.

Своды судилища потряс вдруг пронзительный крик шейха Азама.

- Хватайте еретиков! - кричал он.

На послов Фазла набросились черноодетые люди в зеленых тюрбанах. Они ворвались в двери, ведущие в судилище из шахской мечети, и, не обращая ни малейшего внимания на шаха, схватили по приказу шейха Азама послов и уволокли с собой. Шейх Азам стоял позади трона на нижней ступеньке потайной винтовой лестницы и налитыми кровью глазами смотрел, как их уводят. Он был страшен в своем исступлении,

Никто, кроме шаха и наследника, не имел права без особого на то высочайшего разрешения пользоваться потайной лестницей, соединяющей ханегу с личной казной шаха, диванханой и тайным арсеналом. Шейх Азам, третье лицо в государстве после шаха и наследного принца, нарушил неписаный закон, и более того - позволил себе, стоя за дверью на нижней ступеньке потайного хода, подслушать разговор шаха с хуруфитами и, пренебрегая присутствием шаха, дать приказ об аресте послов. Забыв все каноны и приличия, шейх Азам решительно обошел трон и встал перед шахом. Шах, пока происходило все это, сидел на троне, не поворачивая головы и не дрогнув ни единым мускулом лица. Напряжение вдруг схлынуло, голова стала ясной, он хладнокровно смотрел на длинное бескровное лицо садраддина, на его беспокойные, резкие жесты.

- Ересь будет предана огню! - завопил шейх Азам и резко шагнул к подносу, на котором лежала "Книга вечности" Фазлуллаха.

Гёвхаршах сделал было движение, чтобы помешать шейху взять книгу, но Ибрагим знаком остановил сына.

Когда садраддин ушел, унося "Джавиданнамэ", Ибрагим взглядом показал сыну нависшее над головой зеленое знамя Тимура.

- Силой его не одолеешь,. - сказал он. - Доныне мы выживали благодаря уму. Даст бог, и на сей раз минует беда.

Три месяца назад, получив письмо Мираншаха с требованием выдать ему Фазлуллаха, шах созвал меджлис и спросил: "Что нам отвечать Мараншаху?"

Мараншахом - Змеиным шахом - называли наследника повелителя в народе, а случалось и во дворце, и не то удивило меджлис, что так назвал его ширваншах, а суть вопроса: все считали, что двух мнений тут быть не может, и требование Мираншаха - правителя Ирана и Азербайджана - следует немедленно удовлетворить. Один лишь принц Гёвхаршах сказал, улыбнувшись: "Напишем, что зима; вот наступит весна, тогда арестуем его и отправим". Ибрагим поцеловал сына в лоб: "Ты читаешь мои мысли, мой Гёвхар!"

Они вынудили Мираншаха прождать три месяца; но, оттянув время, Ибрагим не сумел доказать своей непричастности и даже, как того требовали обстоятельства, враждебности к хуруфитам. О чем же помышляет наследник Гёвхаршах? Или он не понимает, что, объездив вдоль и поперек Ширван и вернувшись с послами Фазлуллаха вместо него самого, он ставит под удар и трон отца, и судьбу Ширвана? Ибрагиму о многом хотелось расспросить сына, главным же образом о том, знает ли принц, каким образом собирается Фазлуллах спасти ширваншаха от грозящей ему со стороны Мираншаха опасности, и, хотя мысль его безотлучно была с арестованными шейхом Азамом послами, он долгим, странно изучающим взглядом посмотрел на сына и показал ему на мягкий низкий пуф, на котором обычно сиживал принц:

- Садись, поговорим.

- Не время разговоров, шах мой, - ответил принц. - Надо вызволить послов из рук шейха Азама.

Ибрагим потер лоб, восстанавливая нить мысли.

- Кто из мюридов Фазлуллаха имеет доступ к эмиру Тимуру? - спросил он. Его имя, сан?

Гёвхаршах отвел взгляд.

- Имена таких людей хуруфиты держат в тайне, шах мой!

- Даже от Амина Махрама?

- Да, шах мой. Это тайна.

- Узнай!

Гёвхаршах приложил руку к груди:

- Прости, шах мой. Этого я тебе обещать не могу.

Шах пристально посмотрел в глаза сыну.

- Фазлуллах просит союза, но взамен не предлагает ничего, кроме своего еретического учения и неопределенных услуг. Прежде чем принять решение и согласиться на опасный союз, я хочу знать: какими правами и полномочиями пользуется тот мюрид?

Гёвхаршах молчал.

Взгляд Ибрагима, скользнув по пустому подносу, на котором только что лежала книга еретика, снова остановился на сыне.

- Позволив себе выслушать Насими, я и сам едва не усомнился в Коране, сказал он. - Семь лет ты тесно общаешься с этими людьми. Не предлагали ли они и тебе приобщиться к своему учению? - Высказав наконец то, что давно терзало ему душу, Ибрагим, зорко вглядываясь в лицо сына, не заметил в нем ни малейших перемен. Лицо принца оставалось спокойным и ясным.

- Предлагали, шах мой, - как о чем-то весьма обычном сказал принц. - Они подарили мне "Джавиданнамэ" Фазла.

- И ты читал эту ересь?

- Да, шах мой.

- И что же?.. - глухо спросил Ибрагим. - Сомневаешься в едином боге?

- Огонь Фазловой правды сжигает все старые верования, шах мой, - убежденно сказал Гёвхаршах. - Наш наставник, кази Баязид, учил нас с пятилетнего возраста молиться пять раз на дню. Теперь я не молюсь. Я верую, что спасение в человеке, - закончил он словами Насими.

Ибрагим сидел бледный.

- "Шах и его багадуры да опираются во всех делах своих на хуруфи" - так вот о чем говорил Насими! - раздельно произнес Ибрагим. - Мои багадуры! Они тоже читают "Джавиданнамэ"?

- Да, шах мой. Все они изучают "Книгу вечности".

- По твоему предложению? - Да, шах мой.

Ибрагим задыхался от удушья.

- Мой Гёвхар! Кара за это - казнь!

Принц давно готовился к тяжелому разговору с отцом и при встрече с Насими предупредил его, что если шах не примет предложений Фазла и арестует послов, то ему придется открыть, как глубоко укоренился хуруфизм в Ширване.

Ибрагим простонал, как в беспамятстве: