- Казнь!

- В таком случае тебе придется казнить половину населения Ширвана шах мой, - сказал принц. - Потому что твои подданные в Шемахе, Баку, Шеки и Шабране изучают хуруфизм.

- Мои подданные?!

- Да, шах мой. Фазлу верят даже те, кто не приобщен к учению. Даже в мечетях есть тайные поверенные Фазла, при каждом удобном случае они проповедуют его учение, и работа эта ведется давно, уже семь лет. Я должен был сказать тебе это. Ширван, Аран, Нахичевань, весь Азербайджан по обе стороны Аракса считает программу Фазла программой бога и говорит: "Фазл - бог!"

- Замолчи! - крикнул вне себя Ибрагим. Он сидел весь в холодном поту.

Когда-то он и сам начинал точно так же. Перетянул сначала на свою сторону аснаф Ширвана - многочисленный класс ремесленников, а затем военачальников и придворных Хушенка. Фазлуллах оказался мудрее, он поразил ширваншаха в самое сердце - пленил его первенца, его Гёвхара.

Ибрагим, забывшись, отдался своим думам. Каких бы убеждений ни держался принц, отцу он не изменит, в этом Ибрагим не сомневался. Гёвхаршах не из числа тех наследников, что зарятся на отчий трон. Он привязан к отцу глубоко и сердечно, и Фазлуллах наверняка знает это. Но если так, то с какой же целью он покорял ум и сердце наследного принца? Если он на самом деле ограничивает круг своей деятельности вопросами духовными, то почему избрал своим объектом именно принца - наследника, а не кази Баязида, ученого мужа, владельца большого великолепного книгохранилища, располагавшего не только мусульманскими, но и христианскими, в частности франкскими, книгами. В сущности, запоздало подумал Ибрагим, он ведь сам бросил сына в объятия Фазлуллаха... Сам сделал его Амином Махрамом. Трезво сознавая, что рано или поздно придется избавляться от Фазлуллаха, Ибрагим не шел на открытое общение с ним, а поручил посредничество с беглецами сначала бакинскому правителю гаджи Фиридуну, затем полностью передал в ведение принца Гёвхаршаха. Связь с хуруфитамн была слишком опасна, чтобы доверить ее кому-либо другому. Даже на старого и верного кази Баязида, безотлучно бывшего при нем с детских лет, не мог бы положиться Ибрагим в этом деле, ибо кази Баязид был чистосердечен до наивности, мягок до безволия. Просчет его крылся, по-видимому, в том, что он, переоценил свое влияние на сына. Ибрагим и помыслить не мог, что этот таинственный человек, именуемый "Фазлом-богом", способен потеснить в сердце Гёвхаршаха отца. Сын любил и почитал отца превыше всех на земле, был связан с ним узами не только кровными, но и духовными.

Фазлуллах же, как считал. Ибрагим, был всего лишь руководителем одной из нелегальных сект, какие история ислама знала во все времена множество... Разговор с Насими поколебал мнение Ибрагима, признание же Гёвхаршаха ошеломило и потрясло его, Ибрагим понял наконец, что Фазлуллах - это нечто иное, чем все его предшественники и современники, что учение его разит сильнее змеиного яда, и, приобщаясь к нему, люди лишаются страха божьего.

Сын стоял перед отцом красивый, мужественный, и Ибрагим, подняв голову, залюбовался невольно его открытым, благородным лицом.

- Я обошел Азербайджан за пядью пядь, - медленно, раздумчиво стал говорить Ибрагим, - ходил вдоль Куры и в городах за Араксом и нигде не видел народа более богобоязненного и религиозного, чем в Ширване. Все, с кем мне пришлось говорить, знали Коран наизусть. Как же случилось, растолкуй, что ширванцы вдруг отринули великий Коран?

Гёвхаршах встрепенулся. Давешний окрик отца тяжким камнем лег на сердце, он не помнил, чтобы отец когда-либо кричал на него. Спокойное, даже печальное обращение отца сняло камень с души.

- Mы не отрицаем Корана, шах мой, - сказал он.

- А что означает отрицание "лаилахаиллаллаха"? Что значит - "Человек сам творец"? Что значит "Анал-Хакк"? Если это не отрицание Корана, то что же это?

Гёвхаршах не тотчас ответил.

- Трудно объяснить отношение Фазла к Корану, шах мой!

- Я хочу знать! Насими, подобно иноверцу, говорил против святого Корана. Почему?

Гёвхаршах и в самом деле затруднялся ответом. Он читал "Книгу вечности" в особой келье, выделенной ему кази Баязидом в своем книгохранилище, или, выкраивая свободный час в лешгергяхе - военном лагере, где обычно находился со своими аскерхасами, вел при случае беседы с халифами Фазла, но не разобрался до конца в учении, в котором для него многое оставалось таинственным и противоречивым.

- Слова Насими, без сомнения, сошли с уст Устада, - осторожно начал принц. - Но сам Фазл пишет иначе. В "Джавиданнамэ" он следующим образом растолковывает Коран. Если пророк говорит, что человек сотворен беспомощным существом, то Фазл поясняет, что пророк видит беспомощность человека в его невежестве и незнании вселенной, которая его создала. Поэтому Фазл предлагает проникнуть в тайну тридцати двух букв, дабы посредством их овладеть науками и познать себя, вселенную и свое единство с ней. Познавший себя познает тайну Создателя.

- Я не читал в Коране таких вещей!

Гёвхаршах согласно кивнул.

- Никто не читал, шах мой. При жизни Мухаммеда Корана не было. Он мечом насаждал свою веру, не заботясь об ее письменном изъяснении. Известно, что Мухаммед перед смертью протянул руку к деревянному ларю и вымолвил: "Кур-ан" читайте, мол. И тогда лишь стало известно, что откровения, приходившие в минуты общения с богом, он диктовал писцу, и тот записывал их на высушенных лопаточных костях, которые складывал в деревянный ларь. Религия хранилась в том ларе, шах мой. После смерти Мухаммеда халиф Осман собрал грамотеев, чтобы составить Книгу изречений пророка, но кости в ларе были перемешаны, записи оказались разрозненны и бессвязны, и ученые при составлении Корана многое позаимствовали из Библии и Торы. Таким образом, изречения пророка перемешались с мыслями других, утратили свою суть и отошли от первоначала, и человек предстал в Коране бренным рабом единого всемогущего бога. Я говорил с учеными мюридами, и одни из них считают, что, отделяя истину от домыслов, Фазл восстанавливает в Коране подлинные изречения пророка; другие же утверждают, что Фазл прибегает к приему толкования для того, чтобы под именем пророка посвятить нас в свои тайные мысли.

- Следовательно, Фазлуллах против Корана! - воскликнул шах...

- Существующего, шах мой! Против существующего Корана. Фазл возвращает человека к истине, которая была задолго до Мухаммеда, Иисуса и Моисея. Признаки бога в форме букв начертаны на лице человеческом. Поэтому, говорит Фазл, формула единого бога - это ложь. Не будь рабом лжи, говорит Фазл. Ибо бог есть ты сам.

Ибрагим резко поднялся и хлопнул в ладоши. Появившиеся мгновенно гуламы по знаку шаха оттащили в сторону большой красный ковер, подняли тяжелую железную решетку, под которой посреди каменного пола зиял черный провал, и, спустившись по каменным ступеням, Ибрагим оказался в сыром затхлом подземелье, расположенном под великолепной мраморной площадью, на перепутье расходившихся лабиринтом петляющих ходов; один из этих ходов вел в темницу.

ВЕРА

5

Лечебный центр Малхам, расположенный в Ширване повыше Шемахи, на опушке горного леса, сбегающего вниз, на равнину, по берегу реки Гирдиман, был известен во всем Азербайджане, Иране, Ираке и Руме. Он состоял из лечебницы, здание которой полумесяцем желтело на зеленом плоскогорье, караван-сарая, нескольких каменных домишек и мечети с единственным минаретом.

Шла молва, что лечебница и караван-сарай построены более двух с половиною веков тому назад во времена Манучехра, который послал в Малхам дворцового лекаря и открыл там медресе, для работы в котором пригласилмедиков и фармацевтов из Гянджи и Тебриза. Под присмотром и с помощью опытных знатоков ученики собирали на горных склонах и в ущельях цветы и травы и учились приготовлению целебных снадобий. По преданию, в Малхаме лечились ширваншахи, их семьи, дворцовая знать. Сюда, проделав долгий путь на лошадях и верблюдах, съезжались недужные и хворые из Рума, Рея, Исфагана, Хамадана и даже Багдада.

Некогда белоснежные, мрамороподобные стены лечебницы пожелтели от времени и внизу поросли мхом. В центре просторного двора лечебницы, выложенного тесаным камнем, стоял круглый бассейн с прозрачной, как роса, проточной водой. Никто не знал, откуда она поступает и куда утекает. Во двор же выходили и кельи наземного этажа, в которых могли селиться все, без разбору, пришельцы и странники. Под ними же, в подземных кельях, жили с особого разрешения главного лекаря. В тех кельях, в оглушительной тишине подземелья, непрерывно звучала легкая мелодия. Она доносилась из стен, в которых была проложена система глиняных кувшинов с постоянно журчащей проточной водой. Это журчание и создавало утешную иллюзию музыки. В мелодичных подземных кельях помещались душевнобольные. Кельи соединялись с мечетью подземным ходом. По утрам, пробудившись ото сна, душевнобольные, с закрытыми густой вуалью лицами, в сопровождении лекарей шли в мечеть, где служитель, тоже с закрытым вуалью лицом, служил с ними утренний намаз. После молитвы их разводили по кельям. Душевнобольные могли выйти на свет и увидеть человека лишь после полного излечения, до тех же пор им был запретен солнечный свет и человеческий лик.

Среди окрестного населения ходило предание, что подобная лечебница с поющими кельями некогда существовала в древнем Пергаме. Некий завоеватель уничтожил чудесную лечебницу вместе с Пергамом, но молва о поющих кельях, исцеляющих болезни души, дошла до Ширвана, и здесь, неподалеку от Шемахи, на горном склоне появилась Малхамская лечебница с такими же, как в Пергаме, поющими кельями. Своей громкой и далекой славой Малхамская лечебница обязана была именно этим поющим кельям.

Сюда на излечение приезжали царствующие шахи и султаны, иерархи и старцы, купцы и ангелоподобные красавицы, по разным причинам потерявшие душевное равновесие и сон. Излечившись от недуга, они в последний раз проходили подземным ходом из кельи в мечеть, а оттуда выходили на свет божий. Прощаясь, раздавали, по обыкновению, свое золото и серебро, оделяя им в первую голову калек - дервишей и сеи-доз, толпившихся возле мечети, затем своих лекарей, их учеников и подручных, священнослужителей и служек. Наконец, они обходили окрестные дома, оставляя там свою богатую одежду, а взамен получая какие-нибудь лохмотья. С годами Малхам превратился в святое место, сюда шли паломники со всего света. Что же касается коренного, малхамского населения, то о нем в Ширване и Азербайджане и еще дальше - в Иране и Руме шла молва как о чистом, твердом в вере и счастливом роде сеидов, потомков пророка, созданных аллахом в лучшие часы душевного состояния.

Шейх Азам, муфтий Шемахи и садраддин Ширвана, происходил из этого рода счастливцев и божьих избранников. С раннего детства, как положено детям в семьях сеидов, он затвердил наизусть Коран и, подросши, стал чтецом - служкой, затем муллой в медресе, мукеббиром - руководителем намаза - в больничной мечети. До пятидесяти лет он пятикратно в день, закрыв лицо вуалью, молился с душевнобольными об их скорейшем излечении. Счастье свое и назначение мукеббир, как, впрочем, и все малхамцы, видел в исцелении страждущих. Но был на совести мукеббира грех. Однажды, когда он навещал в келье больную девушку и она кинулась со слезами любви ему на шею, не устояв перед соблазном, он не справился с собой и не отверг ее. Красавица излечилась от недуга, но по известным причинам не могла покинуть келью и, разрешившись в положенный срок девочкой, запеленала ее в сбою нижнюю рубаху и подала мукеббиру со словами: "Я назвала нашу дочь Шамс (Ш а м с - Солнце - ред), истинное же имя пусть ей даст аллах". Любимая умерла, оставив ему крошку дочь, и мукеб-бир ходил, закрыв лицо покрывалом, чтобы люди не видели проливаемых слез и пожелтевшего лица. Но люди поняли, что чистый духом и верный раб божий способен искупить свой грех страданием.

Когда ширванские повстанцы казнили Хушенка, садраддин Шемахи, приверженец фарсидской короны, вместе со своими мюридами покинул столицу ширваншахов, и с тех пор покрывало садраддина сиротливо висело в шахской мечети среди траурных знамен.

Визнрь визирей кази Баязид советовал шаху Ибрагиму искать кандидата на пост садраддина среди малхамских сеидов. По общему мнению шемахинской знати, председателем религии мог стать мукеббир Малхама. Наезжая в Малхам для отдыха и лечения, шемахинские вельможи заводили с мукеббиром разговор на эту тему, а купеческий голова гаджи Нейматуллах, любивший понежиться в одной из поющих келий, обращался к нему не иначе как "шейх Азам". Но высокое звание не радовало малхамского мукеббира и не оживляло его бледного, страдальческого лица. В народе уже давно его называли шейхом, а положение в Малхаме было верховным - шахи и султаны, принцы и вельможи клонили перед ним голову; красавицы ловили его руку, чтобы благоговейно приложиться к ней. В награду за исцеление ему подносили ларцы, наполненные доверху драгоценностями, изготовленными в далекой франкской стороне, и домик его при мечети с единственным минаретом уподобился сокровищнице, куда более богатой, чем иная шахская или султанская казиа; и это тоже ставило его выше любого иерарха.

Ибрагим, считавший, как и его знать, малхамского мукеббира наидостойнейшим претендентом на пост ширванского садраддина подсылал к нему своих людей выведать настроение мукеббира и его отношение к свергнутым Кесранидам и к шаху-землепашцу. Зная, что духовенство недолюбливает его и считает изменником, свернувшим с пути аллаха и религии, он не делал официального предложения и ждал, когда малхамский мукеббир сам, по собственной воле, явится к нему во дворец Гюлистан. Шейх же, не желая приобщаться к делам беспокойного, кровопролитного мира, который так увечил души людей, давал понять, едва с ним заводили речь о вакансии садраддина, что не намерен покидать своего святого и добродетельного уголка.

Но время непрерывных катаклизмов вытолкнуло и его из насиженного гнезда.

Однажды родственники шейха, сеиды, сообщили ему, что в Малхам собирается приехать тебризский султан Ахмед Джелаири. Гонец его, прибывший в Шемаху, сообщил, что после стычки с братьями за власть султан перенес душевное потрясение и жаждет отдохнуть, пообщаться с сеидами, повидаться с ширваншахом, после чего отправится навестить своих подданных в Нахичевани. Купеческий голова гаджи Нейматуллах, повидавший на своем веку свет и людей, сказал, что султану Ахмеду верить нельзя. "Это мешок с мясом, лишенный образа человеческого, неблагородный вероотступник, крадущий жен собственных вельмож", - говорил гаджи Нейматуллах. По рассказу его, отряд, составляющий личную охрану султана Ахмеда, самым разбойничьим образом грабит купеческие караваны на дорогах. Не исполнилось и года, как он сел на тебризский трон, а купцы уже обходят его столицу стороной. В Тебриз - центр мировой торговли, средоточие караванных путей - нынче караваны не идут; минуя его, следуют в Рум. Он и сам перестал ездить в Тебриз, сказал гаджи Нейматуллах, и уверен, что отдых и общение с сеидами - ложь, придуманная султаном Ахмедом для отвода глаз. Уж если этот мешок с мясом, всю жизнь свою проведший в обжорстве, пьянстве и похоти, сел в седло, то, значит, не без корыстной цели. Гаджи настоятельно советовал шейху и сеидам зарыть в лесу свои сокровища и на время покинуть Малхам. Шейх, выслушав родственников-сеидов и гаджи Нейматуллаха в своей келье, сказал убежденно, воздев руки к ее темному куполу: "Не постигнет беда того, кто уповает на всевышнего!" И, в подтверждение своей мысли, стал вспоминать вслух историю Ширвана, которая изобиловала вражескими нашествиями то хазар, то аланов, то монголов, то кыпчаков, налетавшими, как самум, и обращавшими цветущий край в сплошное пепелище. И, однако, с той поры, как справедливый шах Манучехр основал в Малхаме здравницу, никто из завоевателей не посягал на нее. Даже безбожники татары и те не осмелились приблизиться к Малхаму. Так неужто же султан Ахмед безверен до такой степени, что не побоится с кощунственной целью ступить в святой Малхам?

Проговорив до глубокой ночи, успокоив сеидов и отпустив их, шейх сунул под мышку молитвенный коврик, вышел из своей кельи при мечети, спустился в ущелье и углубился в густой лес.

Свершив омовение в ручье, журчащем среди плоских мшистых камней, он обратился лицом к Кыбле, преклонил колена в стал молить творца защитить людей от жестокости и алчности, от безвременных смертей и горечи разлук. Шейх молил всевышнего о мире и спокойствии для всего, что живет на земле, для человека и всякой твари, для муравья, чтоб не быть ему ненароком раздавленным под пятою человека, даже для змей и их детенышей.

Проговорив с творцом до рассвета, когда в первых лучах солонца засверкали алмазной росой травы и листья на ветвях, шейх напоследок помолился за упокой души переселившихся в лучший из миров, в том числе и за вечный упокой женщины, подарившей ему солнцеликую дочь, затем поднялся с колен, сложил свой молитвенный коврик, сунул его под мышку и той же дорогой пошел из лесу домой. Поднявшись из ущелья, он увидел зарево над Малхамом.

Между лечебницей, караван-сараем и домами на улицах валялись трупы. В затоптанной зелени двора застыла потеками кровь, белые дорожки окрасились в ржавый цвет ссохшейся крови. Уцелевшие старцы стояли и скорбно взирали на погибших.

Шейх походил среди трупов, заглянул в кельи лечебницы и дома сеидов, двери и окна которых оказались выломаны и все разграблено. Дом шейха тоже был разграблен, и вместе с содержимым железных сундуков исчезла его солнцеликая дочь.

В Малхаме в тот день выросло большое кладбище - жители окрестных сел хоронили потомков лекарей и фармацевтов, присланных сюда, два с половиной века назад справедливым шахом Манучехром. Так кончилась славная пора Малхама, который в одночасье превратился из райского уголка в юдоль печали, и шейх, облачившись в траур, покинул его в сопровождении уцелевших родственников-сеидов. В надежде настигнуть султана Ахмеда и вернуть солнцеликую дочь, шейх с родственниками направились в сторону Аракса и Тебриза и, ночуя в придорожных селах, на хуторах и яйлагах, расспросив про султана Ахмеда, продолжали по его следу свой горестный путь.

В это время эмир Тимур воевал в Иране, и оттуда в Мавераннахр и обратно двумя встречными потоками шли через Ширван, Карабах и Нахичевань раненые и исцелившиеся воины, переодетые дервишами. В те времена они вели себя в Азербайджане благопристойно; заходя во двор, приветствовали хозяев словами: "Один у нас с вами язык, одна вера", и лишь после этого протягивали руку за едой. Чаще же, бросив в огонь принесенное с собой мясо, доставали его полусырым, смахивали золу, и, жуя на ходу, шли дальше. Дорога свела шейха и сеидов с дервишами. Ведавшие обо всем и обо всех, начиная от правителя Золотой Орды Тохтамыш-хана и кончая султаном Ахмедом Джелаири, дервиши заверили шейха, что господь бог создал эмира Тимура, дабы покарать всех завоевателей в мире и что нынче у эмира Тимура нет врага злее, нежели султан Ахмед Джелаири, который после разбойничьего набега на святой Малхам разграбил богатства Карабаха и Нахичевани и, укрыв добычу в крепости Алинджа, поручил сыну стеречь ее, сам же вернулся в Тебриз, обобрал там своих же вельмож, купцов и ремесленников и под предлогом защиты имущества своих подданных от эмира Тимура бежал с неисчислимыми сокровищами и множеством красивых наложниц и слуг в Исфаган.

Отчаявшиеся тебризцы отправили к эмиру Тимуру послов с просьбой казнить султана Ахмеда, а на трон посадить одного из своих наследников, восстановив тем самым в Тебризе царство потомка Чингисхана - Казанхана Хулакида. И поэтому, говорили дервиши, эмир Тимур осадил город Исфаган и терпеливо ждет его сдачи. У эмира Тимура множество мощных катапульт, перед которыми не устоят никакие крепостные стены, но, говорят, Исфаган - один из красивейших городов мира, а эмир Тимур человек добросердечный и праведный, он ходит под зеленым знаменем в знак вечной жизни пророка и справедливым мечом ислама карает каждого, кто сбился с пути истины; он милостив к верующим и собирает под широкое крыло свое всех потерпевших за веру, дает пропитание сеидам и дервишам и щедро одаряет их. Шейху святого Малхама, говорили дервиши, одна надежда в этом мире и один путь - к эмиру Тимуру.

Далее шейх и сеиды шли вместе с шумной ватагой дервишей-тимуридов. Переправились через Араке, перевалили горы, богатые минеральными источниками, прошли южные земли Азербайджана и, вступив на землю фарсов, направились к осажденному Исфагану. Днем шли, а с наступлением темноты спали где придется. На рассвете шейха и сеидов будили истошные вопли дервишей: "Иа-гу! Иа-гу!" - и начинался долгий и трудный путь до следующего вечера.

Дервиши эмира Тимура разнились как от ширванских дервишей, ходивших с чашей для подаяний из скорлупы кокосового ореха, так и от румских дервишей-оборванцев с бубнами-думбелеками под мышкой. Вместо чаши для подаяний тимуриды носили на боку глубокую, как колодец, кожаную торбу и не знали не только ни одной суры или айи из Корана, но даже о житии имамов Мухаммеда. Их религией, богом, пророком был эмир Тимур. Со своими смертоносными батганами они воплощали собой грубую силу, чуждую природе шейха святого Малхама. Взяв с собой из Малхама в дорогу только молитвенный коврик - джанамаз - и пятижды в день расстилая его на земле, чтобы помолиться о спасении похищенной разбойниками султана Ахмеда юной дочери, чьи большие черные глаза отовсюду смотрели на отца, молясь и уповая на всевышнего, шейх неосознанно стал надеяться на силу и могущество, которому поклонялись невежественные дервиши и воплощением которого они отчасти были сами. В конце пути, когда до стана эмира Тимура оставался всего день пешего, хода, шейх, влекомый дервишами, которые спешили, чтобы поспеть к началу праздника жертвоприношений, шел без передышки, а временами даже бежал, позабыв о намазе и молитвах.

Когда они дошли наконец до стана и шейх остановился, переводя дыхание, то перво-наперво увидел всадников в латах и островерхих шлемах на белых конях караульное войско эмира Тимура, дни и ночи сторожившее подступы к Исфагану. Затем он увидел под высокими стенами городской крепости, в густой зелени, странные, похожие на гигантских бабочек со сложенными крыльями, орудия; дервиши пояснили, что это и есть знаменитые катапульты эмира Тимура. Небо над головой зависало дымной тучей, и шейх увидел, что дым идет от великого множества костров, горевших перед шатрами, неисчислимо рассыпанными по стану. Слышалось блеяние овец, мычание коров, рев верблюдов. Пахло печеным мясом. Человечья толпа поглотила шейха и сеидов, накормила их, напоила, расспросила и выслушала, про горе, которое привело их сюда, и, передавая от шатра к шатру и от костра к костру, вывела наконец на зеленый лужок, где не так тесно, как прочие, а довольно свободно стояли шатры эмиров; поодаль, особняком высился большой белый шатер, на котором развевалось зеленое знамя с серебряным полумесяцем - знаком пророка.

Шейх, умолявший всех и каждого: "Отведите меня к властелину, я поведаю ему о своем горе, мне не нужно, мирских благ, только бы вернули мое дитя", увидел белый шатер под зеленым знаменем и молитвенно провел рукой по лицу - свершил салават.

И тут из белого шатра вдруг выбежали два черных раба, один с золотым тазиком в руках, другой со сверкающим изогнутым кинжалом и кинулись к шейху.

Не на шутку испугавшись, шейх растерянно отступил, но тут из шатра вышли, судя по павлиньим перьям на головных уборах, по драгоценным каменьям на поясах, по золотой и серебряной инкрустации, которой сверкали их мечи, сановные эмиры, подошли вслед за рабами к шейху, и под общий, смех один из них бросил ему белого кудрявого ягненка со словами: "Если ты вправду из святого места явился, то заколи ягненка. Он одолеет Исфаган". Шейх с недоумением посмотрел на эмира, на раба с серьгой в ухе, сунувшего ему в руки кривой кинжал, и, не улавливая смысла, машинально уложил ягненка головкой к Кыбле, произнес "бисмиллах" и заколол его. Рабы, ловко приняв заколотого ягненка, слили кровь его в золотой тазик, не пролив на землю, ни капли, и тотчас унесли тазик с дымящейся кровью в белый шатер. Эмиры, все так же смеясь и шутя, последовали за рабами.

Летописец Шами, который сопровождал эмира Тимура в его походах, пишет, что ни в тот день, когда эмир 'Тимур верхом на белом коне победоносно въезжал в Исфаган, ни много позже никто, кроме сыновей, внуков, ближайших соратников и самого Шами, не знал, что накануне повелитель, выпив кровь заколотого святым шейхом ягненка, лег в постель, приказал звать к себе посланника - визиря султана Ахмеда, который ждал с утра в посольском шатре, и бледный, как мертвец, изблевал на глазах посла и множества присутствующих выпитую кровь в поданный ему золотой таз, после чего сказал исфаганскому послу: "Ты видишь, я умираю. Шесть месяцев я сижу здесь, армия съела и истощила мою казну. Мне нечем платить им за службу. Передай султану Ахмеду, пусть оплатит мои расходы, и я уйду отсюда. Мне бы до Самарканда добраться, чтобы тело мое погребли в отчей земле".

Визирь, сев на коня, помчался в город, чтобы сообщить султану Ахмеду радостную весть. "Подыхает! Кончается! - сказал он с торжеством. - Я видел собственными глазами - он изблевал целый таз крови!" И султан Ахмед, ошалев от нежданной радости, приказал открыть крепостные ворота и выехал впереди своего войска, надеясь с легкостью одолеть обезглавленную армию Тимура. Увидев эмира Самаркандского, живого и здорового, на белом коне в окружении своих красных всадников, султан Ахмед, бросив свое войско на волю аллаха и эмира Тимура, бежал.без оглядки с небольшим отрядом личной охраны. Таким образом, крепость с тройными рядами стен, не поддавшихся в течение шестимесячной осады тяжелым ядрам мощных катапульт эмира Тимура, оказалась настежь открытой. И когда войско джелаиридов, покинутое султаном, в надежде отсидеться в крепости, стало отступать, авангардные наступательные полки Тимура, смяв его, вошли в город.

Когда под ногами задрожала земля, из глаз шейха неудержимо полились слезы. Он все еще стоял возле застывшего тельца заколотого им ягненка, когда высокие эмиры, с хохотом и криком: "Ягненок одолел Исфаган!" объехав вокруг него и осыпав его и бездыханное тельце дождем золотых монет, ускакали. Не заметив, как воины продовольственного войска и дервиши, все еще ненасытно догрызающие кости, проворно подобрали у него из-под ног золотые монеты, шейх, не помня себя и плача навзрыд, двинулся в сторону города. Сквозь слезы, застилающие глаза, он видел за крепостными стенами устремленные в небо высокие минареты, озаренные золотым светом заходящего солнца. В памяти вставали картины мирного Малхама, каким он оставил его, отправившись в лес на намаз, и дикого побоища по возвращении, трупы убитых, следы ссохшейся крови на белых дорожках меж лечебницей и домами. Трагедия Малхама, постоянно в нем жившая и вспыхнувшая вдруг невыразимой болью, странным образом слилась с надеждой на скорое спасение дочери. Шейх не знал, что такое война, он свято верил, что закованные в броню воины-мусульмане, с таким почетом и состраданием принявшие шейха святого Малхама, и осыпавшие его золотом эмиры, идущие в бой под зеленым знаменем пророка, спасут его несчастную Шамс, ненаглядное его дитя, и принесут ее на руках, чтобы вручить отцу: "Вот твое солнце, о шейх!" Он шел, не отрывая взгляда от минаретов мечетей, проливая слезы, благословляя армию спасителя и умоляя о милости к дочери. Его занесло в самую гущу армии; все сильнее дрожала под ногами земля, и чем больше усиливался грохот, тем больше густела пыль, застилая все вокруг, и он уже ничего не видел и не слышал, кроме проносившихся мимо бесшумных теней. Потом он вдруг явственно услышал лязг железа - сноп искр посыпался на него, и он увидел прямо перед глазами взмыленный круп лошади и ощутил хруст ребер собственной груди. Больше шейх ничего не видел и не слышал.

В ночь после взятия Исфагана на холмистой равнине вокруг города пылали большие костры. Повинуясь приказу эмира Тимура, гласившему: "У меня вас триста тысяч человек. Принесите мне каждый по голове и соорудите из них башни. А кто не принесет, будет отсечена его голова", воины бросились рубить головы исфаганцам, полгода содержавшим вора и изменника султана Ахмеда.

Эмир Тимур принимал жертвоприношения, восседая на троне на вершине холма, и воины, предав мечу всех мужчин, способных держать в руках оружие, принялись за юношей и подростков, и так как число отрубленных голов далеко не достигало установленного повелителем, то напоследок сносили головы женщинам и, обрив их наголо, выдавали за мужские, чтобы спасти свои. К рассвету меж холмов, на которых догорали костры, образовалось еще три холма из трехсот тысяч отрубленных голов. Малхамские сеиды, родственники шейха, видевшие все собственными глазами, не могли рассказать о том шейху, который как был в забытьи, так еще не приходил в чувство.

Подобрав шейха на дороге, сеиды выпросили у воинов продовольственного войска сотню яиц, разбили их и, тщательно вымешав с мукой, смазали спину, грудь и плечи шейха, затем, перевязав куском полотна, закрепили повязку деревянными планками и на руках перенесли и уложили шейха в одноконную двухколесную арбу, тоже выпрошенную у воинов продовольственного войска. И, лежа в ней, шейх четыре месяца ехал за армией эмира Тимура, которая преследовала султана Ахмеда Джелаири, укрывшегося на сей раз в Тебризе. Однажды весенним солнечным днем арба, в которой лежал больной шейх с перебитыми ребрами, остановилась под стенами старой, заброшенной крепости, сохранившейся в Тебризе еще со времен Казанхана Хулакида и давно непригодной для защиты города. Эмир Тимур уже вступил в город, но, как выяснилось, султан Ахмед опять бежал, на сей раз в крепость Алинджу. За городскими стенами клубилась пыль, там разбирали дома, а строительный камень сносили к крепостным стенам. Сюда же на носилках доставляли связанных воинов султана Ахмеда, их жен и детей, ставили стоймя на крепостные стены, обкладывали камнем, заливали раствором и обмазывали глиной. В течение дня стены поднялись в человеческий рост.

Под вечер всадники-тимуриды погнали впереди коней босых и с непокрытыми головами мастеров-каменщиков, возводивших стены, в дальний путь, в Самарканд, а над свежей кладкой остались торчать головы заживо замурованных людей. Они еще жили, дышали и на родном языке шейха святого Малхама призывали на помощь имама Мехти и пророка и проклинали людоеда Тимурленка.

Сумерки сгустились в ночь; голоса не смолкали, и от этих живых, стонущих, взывающих к небу камней у шейха по коже продирал мороз. Наслушавшись за четыре месяца дороги рассказов родственников-сеидов о погроме, учиненном тимуридами в Исфагане, он потерял надежду увидеть когда-либо свою дочь, и в груди, стиснутой деревом, не оставалось ничего, кроме брезгливого отвращения к людям, способным на подобные зверства. Шейх полагал, что ненависть его к коварному и бесчестному султану Ахмеду и его пособникам так велика, что казнь их неспособна вызвать в душе его иных чувств, кроме удовлетворения свершившимся возмездием. Но адские муки людей, стонущих в кладке крепостной стены, заставили его забыть и ненависть свою, и муки, и то, что эти люди повинны в них. Не смыкая глаз всю ночь напролет, он слушал их вопли и стоны. К утру они стихли, но теперь шейх сам, будь у него силы встать и крикнуть, готов был в голос проклинать эмира Тимура.

Сеиды ушли утром в город и вернулись с вестью, что Шамс нашлась. Не сознавая, какую перемену в его одеревеневшем теле произвели эти слова, шейх с невесть откуда взявшейся силой спрыгнул с арбы, пошатнулся, но сеиды подхватили его под руки, и, поддерживаемый ими, он пошел в город. Помутневшие от слез и слабости глаза шейха не видели ни великолепных тебризских мечетей, о которых он наслышался еще в бытность свою мукеббиром Малхама, ни развалин домов и разграбленных лавок; он не видел даже толпу, сквозь которую шел, поддерживаемый с обеих сторон сеидами. Но Шамс он увидел сразу. Она стояла среди наложниц султана Ахмеда.

Как выяснилось, шейх не один следовал за армией эмира Тимура; таких, как он понял сейчас, было множество. Знатные люди Карабаха и Нахичевани шли в надежде разыскать и вернуть уведенных султаном Ахмедом в плен дочерей, сестер и жен, а если повезет, то и награбленное у них добро. Султан Ахмед Джелаири, узнав, что армия Тимура подошла к Тебризу, сорвал со своих наложниц все драгоценности и, бросив гарем на произвол судьбы, бежал с женой в Алинджу. Гарем побывал сначала в руках тебризской знати, оставшейся в городе ждать эмира Тимура в надежде снискать его милость; затем попал в руки авангардных наступательных полков, первыми ворвавшихся в город и во дворец. После них из женской половины дворца вынесли несколько женских трупов, а оставшихся в живых, по приказу эмира Тимура, вывели на базарную площадь, чтобы их могли разыскать и забрать родные,

На женщинах не было лица; лохмотья, вчера еще бывшие изысканно нарядными, и дорогими шелковыми платьями, не прикрывали их наготы, но, жалкие и безучастные, они, казалось, не ощущали и не стыдились ее. Они походили на растоптанный цветник, который никогда уже не зацветет.

Отцы, мужья и братья, рыдая, смотрели на дорогие лица и не смели подойти; несчастные мусульмане, нравы которых повелевали относиться к обесчещенным женщинам как к поганому мясу, проделав такой долгий и тяжкий путь, не решались сделать шаг и взять за руку родное существо.

Шейх же, увидев мраморно-белое лицо дочери, вырвался из рук сеидов и, расталкивая горестно-неподвижную толпу, бросился к своему дитяти. Он упал, но, не останавливаясь, ползком, приговаривая, как в беспамятстве: "Мое дитя, моя Шамс, мое солнце!" - дополз до нее, и Шамс, узнав отца, вскрикнула и бросилась в его объятья.

Душевные муки были напрочь забыты; радость обретения дочери была столь велика, что шейха обуревало одно стремление, одна мечта - увидеть, поклониться и восславить освободителя, вернувшего ему дочь.

В тот самый год эмир Тимур под зеленым знаменем пророка, карающим мечом ислама завоевал Армению, Кахетию и, расправившись с иноверцами, спустился вниз по Куре в Карабах, где разбил близ Барды зимний стан и где был заключен договор о союзе и дружбе с ширваншахом Ибрагимом.

Вернувшись с дочерью в Малхам, шейх лелеял мысль присоединиться к одной из дервишских ватаг, непрерывным потоком движущихся из Ширвана в Карабах, дойти вместе с ними до стана эмира Тимура, чтобы лицезреть его и принести свою сердечную благодарность. Но Шамс, которая лечилась сейчас в той самой поющей келье, где родилась, так горько плакала и так боялась разлуки с отцом, - что ему пришлось отказаться от мысли идти в Карабах на поклон к эмиру Тимуру, и вместо этого шейх отправился в близкую Шемаху, чтобы поцеловать меч и желтые сафьяновые сапоги наместника Ширвана принца Мираншаха. От наместника шейх вышел в облачении садраддина - председателя религии и, поднявшись на минбар шахской мечети, прочитал свою первую проповедь.

"Человек, - сказал шейх Азам, - сбился с пути истины и благочестия, стал алчным, неблагородным и поганым. Погромы в Исфагане и Тебризе совершены по божьему соизволению. Деяния эмира Тимура справедливы и угодны богу".

Это было началом служения шейха эмиру Тимуру.

Такова история поразительного превращения доброго врачевателя душ из святого Малхама в жестокого и бессердечного фанатика шейха Азама.

Спустя несколько месяцев после первой проповеди шейха Азама беженцы из Нахичевани расскажут о том, как катапульты эмира Тимура разрушили их город и как в молельне Купол Зияульмулька медленно умирали, задыхаясь в соломенном дыму и извиваясь в муках, пятьсот достойнейших нахичеванских мужей; с гор Армении спустятся старцы, женщины и дети, ведомые молодым священником с крестом на груди, и со слезами па глазах поведают, что в реках Армении вместо воды течет кровь людская. Но в душе шейха Азама, уверовавшего в благую силу меча Тимура, не дрогнет ни одна струна. Потому что почти одновременно с беженцами в Шемаху прибудут новые ватаги дервишей-тимуридов, и в их толковании кровавые деяния окрасятся в цвета религиозной праведности, ибо армяне навлекли на себя божий гнев и справедливую кару, так как в числе прочих уличены в связях с осажденной крепостью Алинджа, где укрывается вор и разбойник, заклятый враг эмира Тимура султан Ахмед Джелаири.

Спустя годы султан Ахмед сбежит из осажденной Алинджи в Тебриз, поцарствует там несколько дней, успев, однако, за это время ограбить купцов, нажившихся в его отсутствие на торговле пшеницей; из Тебриза сбежит в Багдад. Эмир же Тимур, назначив своего наследника Мираншаха правителем Ирана и Азербайджана, отправится по следу султана Ахмеда на Багдад и, обстреливая его три дня и три ночи каменными ядрами из своих катапульт, войдет наконец сквозь пролом в стене. Обнаружив, что султану Ахмеду опять удалось бежать и соединиться с давним врагом эмира Тимура Кара Юсифом Каракоюнлу, разгневанный повелитель прикажет бросить без разбору половину населения Багдада в глубокие рвы под городскими стенами, другой же половине повелит заживо закопать своих родителей, детей, братьев и сестер. Мюриды Фазла, рыцари символического меча, очевидцы события, расскажут по возвращении ширванцам о засыпанных людьми рвах, из которых торчали тысячи детских ручонок. В напрасной попытке спасти детей обреченные родители поднимали их, насколько хватало сил. И весь Ширван сотрясет гул проклятий в адрес эмира Тимура, эхо которых докатится до шейха Азама и заставит опуститься его в смятении на колени и воззвать к богу: "О господи! Кто прав? Кто.виноват?"

Со времени малхамского погрома, который не смогли предотвратить ни вера во всевышнего, ни угодные ему святые дела Малхама, в душе шейха Азама неистребимо жил страх нового погрома. Поэтому, когда наследник Мираншах прислал переодетых воинов с приказом схватить и доставить к нему шейха Фазлуллаха, шейх Азам в великой тревоге поспешил к ширваншаху Ибрагиму. "Шемаху ждет участь Багдада!" - вскричал садраддин и потребовал, арестовав послов Фазлуллаха, подвергнуть их дознанию и пытке, чтобы выведать местонахождение еретика. И когда Ибрагим, дав согласие на требование шейха Азама, обманул его и вступил в переговоры с послами, о чем шейху тотчас донесли его "глаза и уши", он, переодев дервишей-хабаргиров, которые давно уже неофициально пользовались правами его мюридов, в черные хирги, повел их тайными ходами в диванхану, где и застиг Ибрагима с послами богоотступника. Шейх Азам отнюдь не сознавал в этот час, что вступил на путь предательства ширваншаха Ибрагима, ибо недостаточно отчетливо понимал тот сложный политический переплет, в который он попал, съездив по поручению шаха в Алинджу и отослав злополучную шапку эмиру Тимуру, а вскоре после того приняв и укрыв у себя в резиденции переодетых людей Мираншаха. Он был озабочен лишь тем, чтобы арестовать еретика и тем спасти Ширван от божьего гнева и погрома.

Призраки Исфагана и Багдада неотступно стояли в воспаленном мозгу шейха, и ради того, чтобы отвести от Шемахи беду, он готов был принести в жертву как себя, так и ширваншаха Ибрагима. Вот почему, превысив с непозволительной дерзостью свои права, он, не считаясь с присутствием шаха, арестовал послов и, когда их бросили в темницу, препоручил своим новым мюридам любым доступным им способом выведать у еретиков место пребывания Фазлуллаха. Достав из-под новых черных облачений старые кожаные сумы, дервиши вытащили оттуда большие ржавые гвозди.

6

Еще в лабиринте подземных ходов, по которым Ибрагим с Гёвхаршахом, телохранителями и группой аскерхасов шли в темницу, до них донеслись шум и выкрики. Догадавшись, что послов пытают, Ибрагим прибавил шагу, а телохранители бросились бегом распахивать железные решетчатые двери темницы и, лязгнув мечами, вжались в сырые стены и пропустили шаха.

Слабо освещенные светом масляных светильников, чернoодетые лжемюриды застыли, увидев шаха, и тупо уставились на него. В трех клетках перед ними белели в полутьме, как три свечи, поели. Стоявший чуть в стороне в белом облачении и белой, ниспадающей до пят шали садраддина шейх Азам насторожился, но тем не менее не двинулся с места, как если бы здесь властелином был он и шаху первому надлежало подойти к нему. Но, разглядев за спиной шаха наследного принца с группой ааерхасов, он все понял и порывисто бросился к шаху.

- Ради аллаха, шах, не вмешивайся! - вскричал он. - Согласно святому слову, книги еретика должно предать огню вместе с вероотступниками!

- Что проку предавать их огню, шейх? - холодно спросил Ибрагим. - Не лучше ль отослать их к эмиру Тимуру, чтобы уличить меня в связях с хуруфитами? Ибрагим не сейчас утвердился в своем подозрении; обдумав положение в диванхане, он шел сюда с готовым решением. - Ты слышал сам, я отклонил предложение Фазлуллаха. Ибо нет у меня иной опоры, кроме единого бога, его пророка и святого Корана. Но не в моих силах арестовать Фазлуллаха, шейх. Вели передать Мираншаху, что Фазлуллах сейчас могущественнее и меня, и его, а возможно, и самого эмира Тимура. Открой клетки и выпусти послов! Пускай уходят!

- О горе! - возопил шейх. - Ты должен схватить еретика, шах, или же камня на камне не останется в Шемахе! - Иссохшее от постов и молитв тело шейха била крупная дрожь. Отступив перед спокойной категоричностью шаха, он, как бы ища опоры, трясущимися руками схватился за черных мюридов. - Ты не знаешь, шах, предупредил он, - эти люди - дервиши эмира Тимура. Повелитель верит им и по их слову истребляет непокорных. Одумайся же, шах! Он и тебя не пощадит, если не схватишь еретика.

Ибрагим внимательно оглядел низкорослых широкоскулых людей в широченных и не по росту длинных черных хиргах, по-хозяйски распоряжавшихся в темнице. Случилось самое худшее. На глазах у дервишей-хабаргиров шах и наследный принц пришли освободить послов Фазлуллаха. Чего же больше? Одного этого предостаточно, чтобы доказать эмиру Тимуру измену шаха. Но Ибрагим не терял присутствия духа. Он уже предусмотрел и продумал жертвоприношения эмиру Тимуру для умилостивления его и отвода подозрения от себя в случае провала с арестом Фазлуллаха. В изначально намеченном списке жертв шейха Азама не было. Уже здесь, в темнице, Ибрагим, не колеблясь, хоть и с некоторым сожалением, включил старого безумца в число жертв, более того - отвел ему роль главной искупительной жертвы.

- Я собирался лично раскрыть шахиншаху (Титула "шахиншах" у Тимура не было; так его называли в Азербайджане и Иране - ред.) Тимуру некоторые истины, - не спеша начал свою речь Ибрагим. - Но раз уж здесь его дервиши, то пусть они выслушают и сообщат повелителю, что единственный и главный виновник распространения ереси в Ширване - ты, шейх Азам! Если бы ты предупредил меня своевременно о том, что учение Фазлуллаха враждебно эмиру Тимуру, я не дал бы пристанища ему в Ширване, и хуруфиты не окрепли бы до такой степени, чтобы бросать вызов эмиру Тимуру. Во всем виноват ты, шейх!

Обвинение было таким неожиданным, что шейх совершенно растерялся, а дервиши заметно насторожились. Шейху неведомо было коварство. Тяжкие испытания надломили его душу, поразили ум и воображение, но не научили ни хитрить, ни лукавить, ни - тем более - строить и отражать козни.

Смысл сказанных шахом слов не сразу дошел до его сознания, а когда дошел, шейх взорвался, восстал всем своим существом:

- Побойся аллаха, шах! Не будь несправедлив!

- Ты - садраддин ширванский, ты стоишь на страже веры, и ты виновен в том, что Ширван погряз - в ереси хуруфизма! - непреклонно продолжал Ибрагим. - Я не могу сказать с определенностью, что ты умышленно попустительствовал еретикам. Возможно, что ты не разглядел опасности по простоте своей и наивности. Но это не снимает с тебя вины, шейх. Ибо по твоей вине мои подданные впали в ересь хуруфизма и угрожают мне самому. Они преграждали путь наследнику Гёвхаршаху и предупреждали: "Если шах не откажется от мысли арестовать Фазла, мы бросим символические мечи и возьмемся за настоящие". У меня всего шестьдесят тысяч воинов, мюридам же Фазлуллаха нет числа. Сам же он невидим глазу, он везде и нигде. Куда, в каком направлении послать мне войско, как мне арестовать его, шейх?!

Произнося эту строго продуманную речь, Ибрагим по привычке из-под густых длинных ресниц наблюдал за дервишами и по их лицам понял, что слова его возымели действие. Не тратя больше слов, он обернулся к сыну, чье сильное дыхание все время ощущал за спиной. Принц же, ожидавший взгляда, подал, в свою очередь, знак аскерхасам, и те подошли к клеткам, в которых стояли послы.

- Быть беде, шах! - вопил и стенал шейх. - Твоих воинов замуруют в стены! Из отрубленных голов твоих подданных сложат башни! Твоих детей заставят есть землю! Не выпускай проклятых, шах! Они околдовали тебя! Они отравили твой мозг! Они лишили тебя божьего страха, шах!

Молодые и сильные аскерхасы стали разгибать прутья клеток и выпускать послов. Ибрагим, расслабившись после сильнейшего напряжения и слегка прислонившись плечом к стене, наблюдал за полуживыми людьми, поражаясь в душе, что ни во взглядах, ни в поступи их не было ни малейших признаков перенесенных мук и терзаний.

- Посмотри на них, они не ощущают боли! - вопил шейх Азам. - Они не люди, шах! Они дьяволы!

Ибрагим не отводил от них взгляда. Следы ржавых гвоздей превратили их белые одеяния в некое подобие пчелиных сот, на руках и на плотных шерстяных носках запеклась кровь, но послы, похоже, и в самом деле не ощущали боли, и нечеловеческая их выносливость так поразила шаха, что он с глубоким и искренним сожалением подумал: "Были бы мои воины такими же дьяволами!"

Когда последний посол выбрался из клетки, Ибрагим повелел Гёвхаршаху проводить их в посольский покой.

Лет десять тому назад Фазл с целью широкого распространения своего учения отправился странствовать по святым местам, куда собирались паломники со всего света, и, читая проповеди в Багдаде, Алеппо, Суре, население которых в подавляющем большинстве составляли суфии-батиниты, на пути в Мекку задержался на несколько дней в Бейтул-мукаддасе - Иерусалиме, побывал в подземелье, где перед каменной колыбелью Иисуса, похожей на лодку, и перед алтарем святой матери Мариям свершали намаз мусульмане, молились христиане и иудеи, побеседовал с ними и, узрев воочию, какой радостный отклик вызвали у этих людей его мысли об изначальном единстве человечества, языков, верований и нравов, сам ощутил великую радость.

В двухгодичных дервишских странствиях Насими повторил путь, пройденный своим Устадом, и по дороге в Мекку тоже несколько дней провел в Бейтул-мукаддасе, но в отличив от Устада, кроме людей, с радостной верой принимающих учение хуруфитов о единстве всех людей на земле, он открыл в святом городе истину, похожую на страшный миф.

Бейтул-мукаддас, называемый окрестным населением Гудс-Высоккий, был выстроен на гладкой, словно отсеченной и отесанной вершине цельнокаменной горы, напоминающей издали изваянный стог сена со срезанной верхушкой. В городе не росло ни деревца, хотя горы и ущелья вокруг были покрыты зелеными лугами и кустарниками.

Когда шел дождь, весь город от крыш мечетей и церквей и до улочек и переулков промывался до блеска. Паломники, прибывающие бесконечным потоком из Рума, Ирана, Ирака, Сирии, Египта, останавливались в тени оливковых рощ вокруг города, возле ручьев, родников и канавок, проложенных меж огородами, и, отдохнув после дороги, группами вступали в святой город. Они шли к мечети, опирающейся задней стеной на крепостную стену, на крыше которой, сплошь крытой сверкающими свинцовыми листами, стояли большие дождевые чаны, из которых по железным стокам струилась прозрачная вода, омывались под этими струями, обертывались, подобно индусам, в белоснежную ткань и, сняв башмаки, в благоговейном молчании заходили помолиться в самую большую во всем мире мечеть, затем шли поклониться могилам древних пророков Мусы ибн Имрана, Сулеймана ибн Давуда, их наследников и потомков. Омытые небесной водой сонмища людей причащались в Бейтул-мукаддасе горных высот и божьей благодати.

Насими же увидел в святом городе ложь и несчастье. За мечетью, по направлению к Мекке, простиралось глубокое ущелье, в котором, по контрасту с райской зеленью, окружающей город, не росло ни былинки; изжелта-серые камни и впадины, напоминающие осевшие могилы, снискали этому жуткому месту название Ущелье Судного дня, а также Ущелье ада. Паломники, которых на долгом пути подстерегали болезни, нападения воинственных бедуинов и иные тяготы, захворав по прибытии в Бейтул-мукаддас, отделялись от здоровых попутчиков и удалялись в Ущелье Судного дня ждать смерти. Они не тратили остатков своего состояния, не ели и не пили, чтобы умереть в ущелье и, заслышав трубный глас, первыми воскреснуть в этом наиближайшем к богу месте...

Изобильные базары Бейтул-мукаддаса, куда во все сезоны года со всех концов от Рума до Египта привозили всяческие плоды и где посреди зимы продавались арбузы и дыни, виноград и гранаты, а ранней весной - хурма, яблоки, груши, где под навесами сидели лекари и целители в ожидании и готовности оказать услугу больным паломникам из дальних стран, казалось, не имели никакого отношения к тем, кто ушел умирать в Ущелье Судного дня. Никто не носил им ни еды, ни лекарств. В ущелье ходили лишь служители в черных рясах из большой мечети и церквей. Они шли туда с носилками, подбирали умерших, относили в другой конец ущелья и хоронили там на склоне горы, погребая вместе с трупами их имущество, "дабы вернуть его в день воскрешения хозяевам", как говорили служители. Шла молва, что людей, покусившихся на имущество мертвецов, поглощала земля, и в тот самый миг, когда доставали из могил драгоценности, они падали прямо в ад, и поэтому из-под земли там непрерывно доносились стенания и плач. На протяжении столетий из Бейтул-мукаддаса в сторону ущелья не ходил никто, кроме смертников и могильщиков.

Нарушив обыкновение, Насими с сопровождавшими его мюридами, присоединившись к служителям - чернорясникам, пошли в Ущелье Судного дня и собственными ушами услыхали голоса ада. Но доносились они не из-под земли, а из тех могилоподобных впадин, в которых ютились смертники. Мюриды насильно накормили и напоили больных, сознательно отказавшихся от еды и испытывающих адские муки голода и еще более страшные муки жажды среди раскаленных от солнца, пышущих жаром камней. Они провозились с больными в зловонном ущелье до сумерек, и Насими, пытаясь рассеять страшное заблуждение смертников, говорил с ними - с арабами и иудеями на арабском, с персами на персидском и с тюрками на тюркском. "Вы стали жертвами лжи, несчастные!" - говорил он. "Судный день и воскрешение из мертвых - это ложь!" - говорил он. Но больные оставались равнодушны к его словам, смотрели, как глухонемые, а если кто отзывался, то подозрительно и грубо. "Чего ты хочешь? Какая тебе в пас корысть?" - говорили они.

К вечеру мюриды устали до изнеможения. "Здесь царит телесная боль. Какие тут могут быть слова?" - сказали они Насими, и он согласился с ними. Забрав опустошенные бурдюки из-под воды, они устало и безнадежно побрели назад. Насими шел со всеми, но душой оставался внизу, словно бы не Ущелье Судного дня покидал, а весь мир, не чужих и чуждых людей оставлял в их зловонных ямах, а все человечество. Нельзя было оставлять их там, оставить их означало согласиться с бессмысленностью и бренностью бытия, и, прежде чем осознать это, Насими вдруг резко повернулся назад и крикнул на все ущелье: "Эй вы, неведающие, слушайте! Человек может жить вечно! Человек телесно может жить вечно!"