Дни переплетаются, времена путаются. Серые пушистые котята глядят с большой фотографии, бронзовый черный чертик прищелкивая хвостом показывает им нос.

Большой, длинный, таинственный и глубокий книжный шкаф. Сквозь большое стекло на меня смотрят тома Жюля Верна. Трапецию комнаты подчеркивают два балкона. Следом за шкафом - сервант. Часы с двумя слониками по бокам. Один - мраморный, второй - серый, блестящий. Он сделан тщательнее, и мне больше нравится. Тринога подсвечников.

Маленький Пушкин. Рабочий стол с кипой газет и рукописей у окна, а другой - неизменный, праздничный, торжественный - посреди. Высокий, очень высокий порог не дает брату заползти сюда.

Дед усаживает меня к себе на диван. Зажигает бутоны ламп в изголовье. Здесь же на тумбе стоит зеркало. "Таинственный остров"

кто-то взял и не вернул, и теперь я услышу продолжение всей этой истории. В "Витязе" идет другой остров - "Остров сокровищ" с потрясающим Борисом Андреевым в роли Сильвера.

"Другие ему изменили и предали званье свое..."- наизусть, яростно дед читает знаменитый перевод Лермонтова - "Воздушный корабль".

Мы играем в шахматы. Потертая доска. Крупные, приятные на ощупь деревянные фигуры.

- Сдаюсь, сдаюсь! - он явно подсмеивается над внуком.

В доме первый кассетник. Отец ставит знаменитый французский концерт Высоцкого. Для меня это открытие.

- Что? Хрипатого передают? - удивляется дед, заглядывая в комнату.

- Кто ж его передаст?

- И то верно.

Десятки раз переписанная шипящая пленка.

- Папа! Иди. Там по "Маяку" твои "Пароходы не так, как поезда"

крутят! - мама знает пристрастия своего отца.

- Иду, - прихрамывая, он, не спеша, направляется в кухню. На ходу тушит сигарету. Это неизменные "Столичные". С бабушкой шутки плохи. Железная женщина.

Дед часто бывал под хмельком. Я помню, ненавязчиво поддерживал его в метро, чтобы он случайно не соскользнул на рельсы...

Звонок. Еще и еще.

Смахнул рукой неожиданно выступившие слезы. Слезы по безвозвратно ушедшему времени.

- Господи! Иду, иду. Не трезвоньте!

Код и домофон, конечно, не такая серьезная преграда, но вот, железная дверь в общий коридор? Не может такого быть, чтобы все разом кто-то открыл.

- Может, Рогволд! Может. Вы не пугайтесь. Я один. Меня зовут Инегельд.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

- Согласен, что способ знакомства, выбранный мной, излишне эффектен. Но речь идет о жизни и смерти. Вашей жизни и смерти.

Поэтому, не держите меня под дверью. Я не рэкетир, я не причиню вам большего вреда, чем вы это сделаете сами. Не дурите, Рогволд! - звучало не то, чтобы убедительно, но как-то загадочно.

- Кто вам дал мой адрес?

- Cтанислав.

- Хорошо, - я щелкнул замком.

На пороге стоял высокий мужчина лет сорока или сорока пяти. У него были чистые голубые глаза, русые, немного с рыжиной, волосы спадали на шею. Хищные черты лица дополнял едва видимый шрам, который бы я не заметил, не будь Инегельд гладко выбрит. Гость опирался на прямую увесистую палку, какую можно срезать в любом орешнике. Это выглядело до того нелепо, что невольно вызвало у меня улыбку.

- Здравствуйте. Вам повезло. Я уже совсем собрался уходить.

- Как вам будет угодно, - он улыбнулся в ответ - Добрый день, Рогволд. Я могу вас так называть?

Незнакомец поставил посох в угол у двери и снял длинный серо-зеленый плащ с широкими рукавами, пристроив его на вешалке.

- Конечно. Проходите в комнату... Кофе? Чай?

- Лучше, квас, - сказал он бесцеремонно, - Люблю с детских лет.

- Сам не прочь, да нету... - удивился я.

- Проверьте еще раз, там, на второй полке сверху.

Действительно, как и предрек Инегельд, на кухне в холодильнике я обнаружил кувшинчик с ароматным пенистым напитком, но внешне ничто не указывало на его присутствие в доме.

Я изумленно посмотрел на гостя. Инегельд невозмутимо, нагло и просто глядел на меня.

- Для вас, Рогволд, человека вполне образованного, бросить жребий означает надеяться на слепой случай, или-или. Вы точно знаете, кваса в доме нет. Я же знаю иное: он или есть, или его действительно нет. Улавливаете разницу? Дверь может оказаться либо открытой, либо закрытой третьего не дано, и нет ничего сверхъестественного в том, что когда я приблизился к вашему дому - кто-то вышел из подъезда мне навстречу. Нет абсолютно ничего необычного и в том, что ваша соседка именно сейчас решила вынести мусор - так я миновал вторую дверь.

- Но мне кажется странным другое, - возразил я ему. - Обычно подозрительная соседка на этот раз пропустила вас мимо себя, внутрь нашего коридора, не сказав ни слова.

- Может, моя внешность располагает?

Я еще раз взглянул на него и снова натолкнулся на пронзительный ответный взгляд. Передо мной на секунду возникло жестокое, непроницаемое холодное лицо Хауэра. Но в нем и в самом деле мелькало что-то неуловимо притягательное.

- Овладев математической теорией вероятностей, вы, однако, все равно не сумеете абсолютно верно предсказать - есть проход или нет.

Вы не сможете никаким образом повлиять на результат собственного гадания.

Он пригубил квасу, вдруг похвалил мою маму и продолжил:

- Cогласитесь, Рогволд, что ваше представление о случае не идет ни в какое сравнение с тем, как понимали его ваши предки.

- Вероятно, они объясняли это сверхъестественными причинами? предположил я.

- Как раз "сверхъестественным" и называют то, что не могут объяснить, поправил меня Инегельд, - Скажем, Эликсир Памяти, который либо оказывает действие, либо нет.

- Даже лекарства действуют далеко не на каждого.

- Правильно. Но если здесь все связано с восприимчивостью человеческого организма, то в случае с Эликсиром речь идет о гораздо более глубокой субъективной зависимости, нежели биохимическая. Не стоит, Рогволд, тратить реактивы - для Станислава в этой фляге, действительно, подслащенная вода, но для покойного М., который не слушался моих советов - то было, в самом деле, магическое варево.

Мифы и сказки в глазах избранных, которых вы, просвещенные люди, именуете то волшебниками, то шарлатанами, являются фактами истории, событиями не требующими доказательств. Я твердо знаю, что именно эта дверь будет открыта - и ее отпирают. Я верю, что во фляге содержится Эликсир - и я погружаюсь в прошлое.

- Готов допустить, что увидев страшный сон, можно получить чудовищный ожог, который сведет в могилу. Психика тесно связана с биологией, рассудок, охваченный губительной фантазией, дает указание организму провести те или иные химические реакции. Это я еще могу понять. Но откуда вы, Инегельд, проведали, что у меня в холодильнике есть квас? - продолжил я, стараясь вызвать собеседника на откровенность. - За завтраком я его не заметил.

- Браво! - похвалил Инегельд. - Мы делаем успехи. Вы его не заметили, но он там уже мог быть. Скажем, квас приготовила ваша мама. Вчера, пока вы гостили у друзей. У нее, ведь, есть запасной ключ?

Решительно, от моего собеседника ничто не укрылось, и это разражало. Вваливается какой-то незнакомый тип, разыгрывает из себя ясновидящего. Вот, только, к чему? Зачем?

- Существует, по меньшей мере, с десяток объяснений моей осведомленности. Я занимался с ребятами фехтованием на лесной поляне у Лысой горы. Вы с друзьями проходили мимо, сжимая флягу с Эликсиром в руке. Или, например, ваш приятель М. перед смертью успел написать мне, кому он отдал напиток, а Станислав направил меня сюда?

Правдоподобно? А между тем, приняв эти доводы на веру, вы ошибетесь, улыбнулся мне Инегельд.

- Почему?

- Все могло происходить так, как я вам описал, но произошло совсем иначе. Вы пили Эликсир после моего предупреждения? Впрочем, не лгите. Это написано у вас на лбу, - и он указал двумя перстами туда, где по его представлению имелось явное свидетельство моего непослушания. И учтите, продолжил он - если это вижу я, то вас, Рогволд, сумеет приметить и кто-нибудь другой, настроенный не так дружелюбно.

Инегельд встал и мягким, кошачьим шагом прошелся по комнате. Он остановился у полки с философской литературой. Затем мой гость вытащил оттуда какую-то книгу и протянул мне:

- Откройте и читайте!

- А номер страницы?

- Как откроете, так и читайте, - последовал ответ.

- "Как бы недоверчиво не относилась к аналогии наука за обманчивые ее результаты, именно аналогия остается нашим главным орудием, а на более ранних ступенях культуры влияние ее было почти безграничным. Аналогии, которые для нас не что иное, как вымысел, были действительностью с точки зрения людей прошлого. Они могли видеть огненные языки пламени, пожиравшего свою жертву. Они могли видеть змею, которая при взмахе меча скользила по нему от рукояти до острия и жалила в самое сердце. Они могли чувствовать в своей утробе живое существо, которое грызло их во время мучений голода. Они слышали голоса горных карлов, отвечавших им в виде эхо, и колесницу небесного бога, громыхавшую по небесной тверди..."

- Бернетт Тайлор, уважаемый в прошлом этнограф.

- "Люди, для которых все это было живые мысли, не имели нужды в школьном учителе и его правилах риторики. Уподобления древних скальдов были содержательны, потому что они, по-видимому, и видели, и слышали, и чувствовали их. То, что мы называем поэзией, было для скальдов действительной жизнью, а не маскарадом богов и героев, пастухов и пастушек, театральных героинь и философствующих язычников, как для современных рифмоплетов..." Знаете, Инегельд, а в этом есть своя правда.

- Насколько я понял, вы, Рогволд, не злоупотребляли моим питьем. Да, да. Фляга и ее содержимое до недавнего времени принадлежали мне. Но я вовсе не собираюсь их у вас отнимать. Каждый в силах сам изготовить нужный ему эликсир, но не всякий способен достойно им распорядиться. Пока что, Рогволд, вы, вероятно, были лишь сторонним наблюдателем, не имея возможности снова участвовать в событиях, видимых вами. Они мелькали, точно картинки на экране кинотеатра. Однако, при некоторой тренировке, а проще сказать, владея кое-какими секретами, магическими приемами, если хотите, вы сумели бы активно вмешаться в памятную реальность. История не линейна, она даже не совсем спираль, как некоторые полагают.

Представьте себе перекати-поле, влекомое ветром по пустыне. Клубок с перепутанными и сросшимися ветками. Есть множество путей проникнуть из одной точки нашего клубка-истории к другой, они параллельны. Не в смысле геометрии, конечно, параллельны, но, увы, для подавляющего большинства людей эти дороги не равновозможны. Только магу доступно поменять одно направление на альтернативное ему, потому что он сам управляет случаем, а не случай владеет им. Учтите это, хотя бы ради собственной безопасности.

Я едва удержался, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

- Что бы вы возразили мне в ответ, если бы я изрек такой, еще более смешной тезис: "Любой человек - это опустившийся потомок бога, и только очень немногие из этих "всех" сохранили в чистоте свою божественную кровь."

- Я, Инегельд, не причислю себя к атеистам, но смотрю на Всевышнего, скорее, как на Природу.

Он снова прошелся по комнате.

- А вы не задумывались над идеями Эвгемера? Он считал, что на каждом этапе исторического развития существуют личности, заслуги которых пред человеческим сознанием неимоверно велики - по этой причине они становятся богами. Боги - лишь обожествленные люди, хотя и бессмертные, в смысле, постоянно возрождающиеся вновь. Пращуры воплощаются в потомках.

Мне показалось, что он в буквальном смысле гипнотизирует меня, только, делает свое дело ненавязчиво, но весьма убедительно.

- Так, какое отношение это имеет к эликсиру. И зачем мне все это знать?

- Самое прямое отношение. Стоит перебрать лишку - и вы начнете обратный путь, овладевая мыслями и знанием собственных предков.

Спускаясь вниз по фамильному древу, туда, во тьму веков, одна или другая ветвь его приведет к Первоотцу.

- Адаму, что ли?

- Для кого как! Но вам, Рогволд, родство с Иеговой не грозит...

- Спасибо и на том.

- ... Вы отмечены Руной Велеса.

- Кого?

- Я забыл предупредить, что даже самый отдаленный потомок бога, но все-таки не смешавший свою кровь с детьми иных кумиров, обречен продолжать дело своего Прародителя. Даждьбожи внуки предпочитают быть кем-то распятыми, но мы, Коровичи, если распяты - то по собственному почину... его глаза дико блеснули.

- Сумасшедший! - оторопел я.

- Конечно, вы можете выставить меня за дверь под каким-нибудь уважительным предлогом. Мои слова походят на бред сумасшедшего, и не стоило бы вот так, сразу, посвящать вас в эту междоусобицу. Но за средой всегда следует проклятый четверг, и времени у нас у всех - три дня.

- Знаете. Тут скоро одна встреча. Я тороплюсь. Все, что вы рассказали, было очень интересно, но... Сами понимаете.... В случае чего, где мне вас найти?

- В среду после пяти у подножия Лысой горы, - глаза маньяка просверлили насквозь мой лоб.

Накинув плащ, Инегельд шагнул к выходу, я поспешил проводить нового знакомого. На пороге он неожиданно замер. Обернулся. Усмешка тронула его губы.

- А впрочем, ладно...

Затем Инегельд ушел. Я облегченно вздохнул и запер дверь кроме замков еще и на засов. Взгляд мой упал на толстый ореховый посох, второпях забытый гостем в углу коридора: "Не предлог ли это вернуться? Открывать не стану. Никого нет дома."

Вернувшись в комнату, я комфортно расположился в глубоком кресле и отпил из фляги.

На крышу лицом ниц меня опрокинул рев пикирующего бомбардировщика. Я взвизгнула и закрыла голову руками.

- Ой, мама!

Летели зажигалки. Песок в ведре казался тяжелее свинца.

- Сонька, ты чего? - подружка толкнула меня в бок.

Я снова падала вниз лицом. Липкая глина проникала в дырявые боты.

- Воздух!!

Пули ложились дорожкой на стену противотанкового рва. Лопались кровавые мозоли. Мы бежали в лес. Надсадно выла сирена...

Несколько голодных ребятишек сидели на кровати, прижавшись друг к другу. В горнице о чем-то спорили взрослые.

- Негоже у святого отца брюкву воровать! - услышала я строгий голос бати.

Потом вбежал Сергунька. Брат держал в каждой руке по ломтю ржаного хлеба, щедро сдобренному горчицей.