Коротким броском преодолев отделяющее их от крайних домов расстояние, они тихонечко, огородами двинулись к дому, во дворе которого расположился фриц. По пути аккуратно нейтрализовав того полицая, что бессовестно дрых на лавочке (Павел тюкнул его кулаком по темечку, обеспечив полчаса крепкого, хотя и нездорового сна, и оставил сидеть, только с винтовки затвор снял), они подкрались к месту предстоящей акции и, лихо перемахнув через забор, уперли в немца стволы автоматов. Дальнейшее представлялось простым – скомандовать, чтобы офицер приказал своим подчиненным сдать оружие, запихнуть их в какой-нибудь погреб, а потом спокойно заняться экспроприацией транспортных средств.

К их удивлению, фриц не испугался, а, скорее, возмутился. Даже не попытавшись потянуться к пистолету – ремень с кобурой, кстати, небрежно валялся на столе. Еще на столе были: миска с оладьями, сметана, мед, здоровенный, бодро попыхивающий белым паром самовар и чашка с чаем. Неплохо оккупант устроился. Жалко только, что он там лопотал, мешая русские и немецкие слова, понять не обремененным знанием языков диверсантам было сложно.

Зато та женщина, которую они перед этим наблюдали, отреагировала с завидной оперативностью. Вылетев из дома подобно разъяренной авиабомбе, с воплем "Что ж вы делаете, ироды!", и с такой силой хлестнула полотенцем по спине Александра, что он, не ожидав от нее такой прыти, а главное, такой нестандартной реакции, аж взвыл. Вот тебе и белорусский народ, боровшийся с оккупантами и понесший от них такие бешеные потери. Нет, то ли историки что-то перемудрили, то ли еще чего.

Не в меру агрессивную даму Павел, конечно, скрутил, хотя и чуть медленнее, чем смог бы справиться с мужиком такого же сложения. Того ведь что – ткнул один раз как следует, и пускай себе лежит, сотрясение мозга лечит, а здесь все-таки женщина, как-то ей челюсть или еще чего-нибудь ломать не комильфо. А пока он возился, на ее крики к дому сбежались соседи, включая полицаев. Те, кстати, вели себя на удивление спокойно, и за оружие хвататься не спешили. Вместо этого они, сволочи, вместе с односельчанами ржали над незадачливыми парнями. Зрелище было столь сюрреалистическое, что Павел от неожиданности даже ослабил захват. Женщина, воспользовавшись этим, ловко вывернулась и, огрев его полотенцем, отскочила к группе поддержки. Там она, свирепо вытаращив глаза, вновь начала орать, чтобы ее Хервига оставили в покое. Услышав столь неприличное имя, Александр, кстати, тоже заржал.

Так, через смех, и снялось напряжение. Никто в наглых диверсантов стрелять не собирался, даже немец, оказавшийся, несмотря на возраст, ни много, ни мало, а целым гауптманом, сиречь капитаном. А все почему? Да потому, что на этот раз Павел оказался прав.

Гауптман Хервиг Мюллер действительно не был идейным нацистом. Более того, он, несмотря на фамилию, вообще не был ни нацистом, ни тем более родственником шефа гестапо. Самый обычный офицер, которого подняли из низов храбрость и чуточку удачи – таких много в любой армии, особенно армии победоносной. А вермахт, до того, как завяз в России, и был победоносным, нельзя это не признать.

В принципе, у него все складывалось на редкость удачно. Вначале Чехословакия, от которой откусили немалый кусок – основные промышленные районы. Кстати, в Чехословакии немецкие войска активно сотрудничали с польскими – те не упустили момента и откусили свой кусок. Потом и сама Польша – там пришлось немного повоевать. Поляки были неплохими солдатами и дрались отчаянно, вот только офицеры у них были, мягко говоря, не очень. Точнее, до батальонного уровня они были вполне приличными, не блеск, разумеется, но в пределах своих полномочий компетентными, а вот дальше… Дальше было не смешно, а, скорее, печально. Большинство старших польских офицеров и подавляющую часть генералитета, по мнению Хервига, стоило бы расстрелять на месте за несоответствие занимаемым должностям и трусость. Ну а с таким командованием польская армия была обречена. Кстати, именно во время той войны Хервиг Мюллер начал продвигаться по службе, выслужив чин обер-лейтенанта.

Французская кампания, которая была пускай и не легкой прогулкой, то чем-то эту самую прогулку напоминающим. Хервиг, помнивший рассказы отца, воевавшего в прошлую войну и чудом выжившего в бойне при Вердене, и ожидавший чего-то подобного, был удивлен той легкостью, с которой германская военная машина раскатала галлов в тонкий блин. Впрочем, путем несложных размышлений он пришел к выводу, что у французов лучших солдат выбили как раз в прошлую войну. Как и многих военных его привел в недоумение приказ фюрера остановиться под Дюнкерком, однако, в отличие от большинства сослуживцев, Хервиг этот приказ проанализировал и одобрил. Ведь немецкие войска, уверенно наступавшие по суше, вздумай они приблизиться к морю неизбежно попали бы под огонь корабельной артиллерии. Нет, доблестные люфтваффе, конечно, нанесли бы удар по британским кораблям, но при любых раскладах потери могли возрасти многократно, поэтому с точки зрения сохранения жизней своих солдат решение честно отвоевавшего всю прошлую войну фюрера было вполне оправданным.

На память о Франции Хервигу остались железный крест и маленький, чуть заметный шрам над бровью – крупнокалиберный французский снаряд разбросал на десятки метров каменное крошево, и осколком известняка обер-лейтенанту едва не выбило глаз. Но ведь не выбило же, а значит, все было в порядке. На фоне всего этого грядущие перспективы виделись молодому немцу исключительно в радужных тонах.

Увы, эта уверенность в победе, непобедимости германской армии и гении фюрера дала трещину с первых же минут войны на восточном фронте. Хервиг впервые в жизни почувствовал, что германская армия столкнулась с равным противником. Может быть, чуть хуже обученным и вооруженным, но зато, в отличие от французов, готовым воевать до конца, а в отличие от поляков еще и имеющим неплохой командный состав, способный учиться на собственных ошибках и давать сдачи. За первые три месяца войны Хервиг сменил три танка – а ведь всю Францию он прошел на своей "тройке" насквозь. В небе кипели воздушные бои, и хваленые асы Геринга с трудом переламывали ситуацию в свою пользу. А еще Хервиг видел, как растянулись германские коммуникации, и понимал, чем это грозит. Когда же осенью, под Ельней, германская армия остановилась, а затем и пусть немного, но откатилась назад, он понял – война затянется надолго, с налету взять Москву не получится, и германской армии скоро предстоит знакомство со знаменитыми русскими морозами.

Там же, под Ельней, он получил ранение в руку и чин гауптмана. И там же закончилась карьера лихого танкиста – ранение было вроде и не слишком опасным, но подвижность левой руке врачи окончательно вернуть не смогли. Со строевой частью пришлось распрощаться.

Однако в армии много других мест, на которых может пригодиться опытный и грамотный офицер, пусть он хоть трижды инвалид. Нашлось место и для бывшего танкиста – Германия захватила огромные пространства, на которых надо было наладить управление. Хервига послали в Белоруссию, которая на глазах становилась одним из самых кровавых мест. Тем не менее, порядок там надо было навести – эта земля уже занимала свое место в долгосрочных планах немецких экономистов. При этом надо было учитывать и то, что местные жители, народ мужественный, решительный и с тяжелым характером, вовсе не жаждали иметь у себя на шее немцев. Партизанское движение росло, как на дрожжах, и недалек был тот день, когда оно превратится в самую настоящую проблему.

Вот и угодил свежеиспеченный гауптман в этот котел, но, вместо того, чтобы свариться и пополнить своим именем надписи на длинной веренице могильных крестов, отмечающих путь немецкой армии, неожиданно для всех, и для себя в том числе, вписался в новую жизнь. Сам выходец из провинции, он так и не понял, почему одни люди стоят выше других по национальному признаку. Нет, когда били евреев, он все прекрасно понимал – ведь именно евреи когда-то были во главе революции, помешавшей Германии если не победить в Великой войне, то хотя бы выйти из нее с минимальными потерями. Все же Хервиг был профессиональным военным и понимал, что победить тогда было уже нереально, однако свести партию вничью шанс еще был. Ведь для победы нужны деньги, деньги и еще раз деньги, а экономика обеих противоборствующих сторон держалась уже тогда на честном слове. Ну или, если не вничью, то хотя бы без тех унизительных и грабительских репараций, которые и привели, по сути, к власти нацистов. Он хорошо помнил время, когда им было попросту нечего есть, и отец, сильный и работящий мужчина, приходя домой, мог лишь сесть, и, опустив голову, рассматривать свои огромные, как лопаты руки. Руки, которыми он не мог прокормить семью. Может быть, именно это и свело его в могилу раньше срока. И его, и мать.

В то же время, по сравнению с другими гражданами разоренной страны, евреи жили очень неплохо. Разумеется, не все евреи были богачами, равно как и не все евреи были революционерами, но детям этого было не объяснить. Выросло целое поколение, ненавидящее евреев, и когда начались погромы, именно они, дети послевоенной Германии, были в первых рядах. Повзрослевший Хервиг Мюллер не испытывал гордости за то, что они творили тогда, но и казнить себя не собирался. Что сделано – то сделано, и виноваты в случившемся были обе стороны.

Понимал он, и когда ликвидировали цыган. Более асоциальный народ, наверное, представить невозможно, в криминале завязаны практически все. К тому же и сам Хервиг цыган не любил – в свое время вступился за женщину, и получил от черноволосого красавца бритвой по ребрам. Шрам так и остался, навевая неприятные воспоминания и не добавляя любви к ближнему. Так что, пусть не все евреи замарались в революции, и не все цыгане завязаны в криминале, но раз начальство сказало, что для наведения порядка их придется ограничить в правах, то немцы будут это делать. Жестоко, но… раз надо – значит, надо. Орднунг.

Но никакой орднунг не мог заставить его понять, почему надо убивать тех же русских, белорусов, украинцев. Нет, в бою – понятно, враг есть враг, но вот когда речь идет о мирных жителях, которые, в общем-то, должны работать на благо рейха… Непонятно. Еще более непонятно, когда под это начинают подводить расовую теорию. Да большая часть тех же русских внешне от немцев неотличима – такие же светловолосые, с такими же европейскими чертами лица. Вон, болгары тоже вроде как славяне, но никто их не отстреливает. Более того, они вроде как бы числятся союзниками. В общем, мозги гауптмана от подобных раздумий начали медленно, но верно плыть, скатываясь ко всевозможным ересям.

В результате, когда он, согласно приказу, прибыл в деревню, в которой должен был устанавливать новый порядок, то поступил совсем не так, как его предшественник, убитый, кстати, партизанами всего неделю назад. Он не стал пытаться наводить здесь новые порядки, а стал просто жить. Местные моментально смекнули, что лучше уж пускай будет офицер, который не пытается командовать и требовать невесть что. Почему бы и нет? И впрямь занимается делом, пускай и бумажным, благо грамотный, да еще прикрывает своих подопечных от начальства. Конечно, приходится платить налог новой власти – ну так что? Тем более что немец, ко всеобщему удивлению, не стал даже пытаться пересчитывать свиней и курей, а просто объяснил, сколько придется сдавать, чтобы не вызвать гнева в высоких инстанциях. Солдат он отправил обратно в гарнизон почти сразу, организовал местную полицию, благо старые винтовки под это дело ему выделили. При этом очень скоро стало ясно, что если партизан родом из этой самой деревни придет домой, жену проведать, то выслеживать его никто не собирается. Лишь бы порядок не нарушал, а так – живи себе. Проверяющих все равно не бывало, благо деревня расположена далеко от наезженных дорог. В общем, образовался интересный симбиоз, когда друг другу попросту не мешают жить. Вдобавок, герр гауптман довольно быстро нашел себе постоянную пассию и перебрался к ней, что и вовсе примирило его с остальными жителями. Настолько примирило, что когда какие-то пришлые умники решили навести порядок и установить по-новой советскую власть, им было сказано: идите, мол, ребята, куда подальше. При этом местные продемонстрировали и то, что их больше, и то, что вооружены как минимум не хуже. Защитили коменданта, короче.

Вот так и жили. Фактически, партизаны в деревне и базировались, держа в лесу только резервный лагерь – так, на всякий случай. В стороне, конечно, пошаливали, как же без этого, но далеко от деревни и так, чтобы комендант не знал. Гадить там, где живешь – идея плохая, и все это понимали. Словом, не жизнь, а прямо идиллия. Так что когда появились вдруг непонятно откуда двое молодчиков, им было ясно сказано: вы никого не трогаете – и вас не тронут. Ну а не захотите понимать по-хорошему – не обессудьте, отделаем так, что мать родная не узнает.

Все это было объяснено в доступной и вежливой форме, в присутствии все того же немца, который, перестав нервничать, начал объясняться по-русски вполне понятно, хотя и несколько замедленно. Хитрый, умный фриц… Если победят немцы – он в шоколаде. Как же, обеспечил в самом центре партизанского края островок спокойствия и стабильности. Еще и, когда будут раздавать землю, вот эту деревню себе и попросит. Наверняка попросит, и будет здесь "добрым барином", которого крестьяне на руках носить готовы. Ну а победят русские – так ведь он сумел защитить местное население от карателей, и может рассчитывать от этого на бонусы после войны. Вполне ясный и понятный ход мыслей. И деревенские это отлично понимают, но… их такие расклады устраивают. А что? Жить-то все хотят, и лишний шанс никому не мешает – вот и кормят гауптмана чаем с плюшками да оберегают от неприятностей. Серьезно оберегают, даже против вооруженных автоматами и обвешанных незнакомого вида оружием камуфлированных личностей непонятного происхождения выйти не побоялись. Скорее всего, и пришлых партизан отваживают. При этом сами тоже не просто так сидят, а вполне себе партизанят, только не здесь. Вон, и диверсантов из параллельного мира приняли вполне радушно, накормили, кстати, от пуза. То есть, опять же, они и в глазах немцев вроде как лояльные, и перед своими есть за что отчитываться. Что же, это – жизнь, и ничего тут не поделать. Главное, предъявить им никто и ничего не сможет. Хотя, говоря по чести, Александр не мог взять в толк, почему вообще чего-то предъявляли, особенно свои. Не смогли защитить – так в чем оказавшиеся в оккупации виноваты, даже если сидели на попе ровно и фрицам гадостей не делали? Не очень патриотично, конечно, однако так оно и есть – власть, не сумевшая защитить своих граждан, не должна иметь к ним претензий.

Хорошо еще, с транспортом помогли, хотя, как подозревал Александр, больше для того, чтобы поскорее спровадить опасных гостей куда подальше. Правда, обзавестись чем-нибудь колесным не представлялось возможным – ну не было в деревне даже завалящего мотоцикла. Разве что телегу реквизировать, но толку от гужевого транспорта будет немного. А вот лошади в деревне нашлись, причем, на их не слишком опытный взгляд, очень хорошие. Откуда? Да оказалось, еще в сорок первом, при эвакуации конезавода, немецкий самолет удачно отстрелялся по табуну и разогнал его так качественно, что собрать лошадей конюхи так и не сумели. Ну а практичные крестьяне живо наложили лапку на бесхозных непарнокопытных, организовав в лесу, подальше от чужих глаз, большую конюшню.

Вот и пришлось им снова ехать верхом, сопровождаемым юношей, по виду, вполне призывного возраста. Вьюнош тот должен был доставить их к месту назначения, а потом вернуться с лошадьми назад – на других условиях прижимистые селяне помогать транспортом отказались. Хорошо еще, платы не потребовали, хотя, конечно, нашли бы, чем расплатиться – в карманах у напарников лежали довольно увесистые пачки местных оккупационных марок. Ерунда, конечно, не настоящие – их за полчаса напечатали кучу, однако для местных сойдет. Ну да и ладно, все равно на лошади – это тебе не на своих двоих бежать от инфаркта к инсульту.

Кстати, и ехали тоже совсем не туда, куда планировали. Умные головы в той деревне моментально сложили два и два и сообразили, что диверсанты, учинив безобразие, будут быстро-быстро сваливать, и лошадей наверняка не отдадут. А если провожатый начнет протестовать, то ему и по лицу съездить могут. Александр, правда, больше склонялся к мысли о простреленных мягких тканях ноги, но, естественно, промолчал. Вот и прикинули деревенские: откажешь – возьмут сами, попытаешься скрутить – начнется стрельба, а вот если на кого другого стрелки перевести – тут уж, как говорится, возможны варианты.

Ну и перевели, намекнув, что по соседству, километрах всего-то в тридцати, если по прямой, имеется еще одна деревня. Вернее, деревень-то тут хватает, но эта ближе всех. И стоит там немецкий гарнизон аж в десять рыл, причем лютуют – жуть! А главное, у них транспорт есть – и мотоциклы, и грузовик. Причем с той деревни добираться до железки (Вы ведь железку рвать хотите, правда? Откуда знаем? Так вы не первые, кто ее подрывать идет.) куда удобнее. А до самой деревни проводят, конечно, в лесу шоссеек нет, но тропок, которые знают только местные, навалом, да и лошади по ним пройдут без особых проблем. Даже через болото пройдут, там гать старая, заброшенная, но крепкая еще.

Болото, конечно, оказалось забавным бонусом, но напарники, подумав, согласились. По тем же причинам – не хотелось устраивать драку с непредсказуемым итогом, да еще крошить пускай и иномирных, но соотечественников. В результате им живенько подали коней и с видимым облегчением спровадили куда подальше. Ну да, как говорится, Бог им судья, тем более что они и впрямь ничем пришлым диверсантам были не обязаны. Так, любезность оказали да тылы прикрыли. Себе и своему немцу. Плюс досаждающих им фрицев чужими руками покрошить захотели. Одно слово, прагматики.

Проводник, широкоплечий парень с лицом, не обремененным интеллектом, но при этом неожиданно тонкими и длинными, совсем не крестьянскими пальцами (мог бы получиться хороший музыкант или приличный щипач, на автопилоте отметил Александр), был неразговорчив. Возможно, от природы – белорусы в большинстве своем вообще не слишком многословны. Однако, как подозревали напарники, дело было в том, что парнишке просто не нравилась отведенная ему роль. А еще он боялся, хотя и не подавал виду, и непонятно было, кого он боится сильнее – немецких солдат или этих двоих, которые ехали немцев убивать. Боялся страшно и, хотя лицо держал хмуро-бесстрастным, но моторику-то не скроешь – тут и чуть заметное дрожание пальцев, и жестко пресекаемые Александром попытки держаться чуть в стороне, и постоянное стремление не подставлять спину, не говоря уж о выглядящем чуточку комичным стремлении одновременно держать обоих спутников в поле зрения. Еще и немецкий карабин под рукой держал. Угу, поможет ему все это, случись что – он ведь никогда не видел, с какой скоростью умеет стрелять бывший спортсмен, много лет тренировавшийся на живых мишенях.

Тем не менее, до села проводник их довел уверенно, и, надо сказать, получилось это у него довольно быстро – явно не в первый раз здесь мотался. По болоту проехали аки по суху – гать и впрямь была в хорошем состоянии. По лесу – еще проще, непроходимые участки объехали по дороге, а ближе к цели лес был довольно редкий и практически сухой. В общем, нормально добрались и, расположившись на поросшем березами холме в полукилометре от деревни, осмотрелись.

Парнишка, очевидно, решив, что свою миссию выполнил, попытался смыться, но увидел маленький круглый зрачок пистолетного ствола и увял. На всякий случай Павел реквизировал у него карабин и приказал сидеть тихо и не высовываться, а заодно понаблюдать, как работают профессионалы – чтоб, значит, ума-разума набирался. Профессионалы, ха! Если Александр на профи еще худо-бедно тянул, то Павел был самым что ни на есть махровым любителем. Ну и пес с ним, чем бы дитя ни тешилось – лишь бы винду не сносило. Хочется перед местным пацаном крутого строить – пусть его, хоть самолюбие потешит да самооценку поднимет.

Пока Александр предавался подобным размышлениям, его мозг автоматически фиксировал все, что происходило в деревне. Отличная оптика его эксклюзивной винтовки, из которой он не так давно еще отстреливал хозяина НПЗ, позволяла уверенно наблюдать за немцами, которых и впрямь оказалось немного. Двое возились около мотоцикла, еще один сидел по соседству и, судя по роже, давал ценные указания, хотя помогать не торопился. Еще двое волочили куда-то упитанного поросенка. Животное упиралось, не соглашаясь с ролью шашлыка, но его мнение никого особенно не интересовало. Остальные фрицы то появлялись, то исчезали, мотаясь по своим, фрицевским делам, и быстро посчитать их было довольно сложно, но явно не рота. Долго же наблюдать не было времени, поэтому Александр решил начинать. Только подождал немного, пока фрицы не закончили с мотоциклом и, сделав круг почета по двору, вновь его заглушили. Все правильно – самим возиться с ремонтом парням не улыбалось. Впрочем, ждать пришлось немного – минуты три, максимум четыре. Мотоциклисты уже заканчивали, и механиками они были, судя по всему, неплохими.

На таком расстоянии винтовка со своей звукорассеивающей насадкой в деревне была практически не слышна. Раз-два, и байкеры легли на свое двухколесное моточудо. Три – к их молчаливой компании присоединился тот, который с умным видом руководил, а теперь, выпучив глаза, стал похож на беременного осьминога. Правда, лишь на секунду. Потому что именно между этих невнятных буркал Александр и всадил пулю и, ничуть не сомневаясь в том, что попадет, переключил свое благосклонное внимание на свиноводов.

Два вздоха и две пули спустя зверюшка обрела свободу и, радостно визжа, помчалась по улице. Вовремя, кстати, байкеры закончили, а то еще пара минут – и хрюкалку пустили бы под нож. Может, кстати, и рановато отстрел начали – заполучили бы отбивных на халяву… Впрочем, это мелочи. Раз-два-три, сменить обойму… О, вот и еще одна мишень нарисовалась. Брызги мозгов по ближайшей стене. Минус шесть… Еще один, этот уже при оружии, увидел, как падает товарищ, и прыгнул в сторону. Обученный, гад, немцы хорошо готовили своих солдат, особенно довоенного призыва. Где-то Александр читал, что в их подготовку входил даже такой почти цирковой трюк: по полю едет танк, а пока он доберется, солдат должен успеть отрыть окоп, чтобы пропустить над собой боевую машину и метнуть на крышу МТО учебную гранату, когда он проедет. Правда или байка – хрен разберешь, но конкретно этот немец был шустрым и отреагировал адекватно, попытавшись укрыться за стеной дома. Только вот место, откуда велся обстрел он, естественно, определить не смог и немного лопухнулся. Бац! Минус семь.

В деревне оказалось двенадцать немцев, и проблемы были только с одним. Он, сволочь, забился в какой-то дом, прикинулся ветошью и был с холма совершенно не виден. Пришлось спускаться и кинуть в комнату гранату. Свою было жалко, но у одного из убитых немцев обнаружилась стандартная "колотушка", и ее хватило с лихвой. Еще было четверо полицаев, но их положить оказалось еще легче. Проводник вздумал было вякнул о том, что не нанимался идти в деревню, но тут же умолк, впечатленный кулаком у самого носа. Упрямиться он моментально перестал и, бурча себе под нос что-то нелестное, проследовал за ними. В деревне он, правда, утешился, наложив лапу на один из трофейных автоматов, коих нашлось аж две штуки, причем оба были напарникам на фиг не нужны. Ну, он и прибрал барахлишко, навьючив трофеи на лошадей, а один из автоматов с гордым видом повесив себе на шею. Ню-ню, Аника-воин, посмотрим, как ты из него стрелять собираешься. Судя по всему, прямо от пуза лупить. И как это у тебя, интересно, получится? Ну да и пес с ним, его проблемы. В конце концов, ни Александр, ни Павел в няньки здесь не нанимались.

Тем временем напарники осваивали трофейный мотоцикл. Ну что же, техническим откровением агрегат не являлся – по сравнению с "харлеями" и "ямахами", на которых рассекали обкуренные молокососы, "золотая" молодежь их родного мира, так и вовсе примитивная. Зато наверняка довольно надежная и простая в ремонте. С коляской, что характерно. И, в качестве бонуса, пулемет, на этой самой коляске установленный. В общем, очень даже неплохое приобретение, с полным баком и даже парой запасных канистр. И завелся мотоцикл, кстати, самая настоящая "бэха", моментально. Динамика, правда, была так себе, но зато ее на мотоцикле чувствовать получалось лучше, чем в автомобиле, поэтому по деревне они промчались лихо, распугивая кур и ловя на себе испуганные взгляды из окон. Да уж, как бы немцы потом сюда не пришли, они ведь отомстят, но тут уж деваться некуда – теперь уж только вперед! Они и рванули вперед, благо, если верить карте, проблем с дорогой не ожидалось.

Дороги, правда, были… Ну, с качеством местных дорог напарники познакомились еще в первую командировку, однако сейчас было еще хуже. Узкий, в хлам разбитый и раскисший от воды проселок, с глубокими колеями и не менее глубокими лужами. Мотоцикл скакал по дороге козлом, обдавая наездников грязной водой из-под колес, и зубы напарников, несмотря на все усилия, громко лязгали в такт этим прыжкам. Павел попробовал было высказать все. Что думает про эту дорогу, но прикусил язык и обиженно замолчал. Александр был несколько спокойнее – просто он представил, как по таким дорогам везут раненых, и сделал вывод о том, что ему, оказывается, вполне комфортно.

Тем не менее, несмотря на тряску и грязь, быстро облепившую седоков толстым слоем и сделавшую их похожими на двух снеговиков, вернее, грязевиков, свою задачу мотоцикл выполнял исправно, бодро неся их в сторону цели. Ночью, правда, темп пришлось снизить – на такой дороге запросто можно было перевернуться. Вдобавок фара, установленная на мотоцикле, давала на редкость слабый, почти не помогающий видеть дорогу свет. Хорошо еще, не встретили никаких местных аналогов ГАИ, а то вообще дело швах стало бы. В конце концов, когда стало понятно, что далеко таким Макаром не уедешь, диверсантам и вовсе пришлось остановиться, поспать до утра, а с рассветом, со свежими силами, двинуться дальше. Дорога, что характерно, за ночь лучше не стала, зато усталости добавилось – короткий сон практически не помог. Но все же гнал Александр с чувством, так что, когда два злобно шипящих диверсанта увидели перед собой дорогу, у них в запасе оставалось еще целых четыре часа – вполне достаточно, чтобы перевести дух.

Место было похуже, чем в прошлый раз – ни тебе уклонов, ни поворотов. Точнее, можно было найти и то, и другое, но пришлось бы тащиться еще несколько километров, а дорог, пригодных для мотоцикла, вдоль железки не наблюдалось. В свете того, что станция была недалеко, а расстояние до точки перехода, напротив, избыточным, после акции пришлось бы быстро делать ноги. Поэтому, немного подумав, решили не мудрствовать лукаво, а рвануть состав прямо там, где выехали, тем более что охраны здесь не наблюдалось. Оставалось лишь замаскировать транспортное средство и замаскироваться самим. Ну и отдохнуть, естественно, чтобы руки не дрожали, ведь права на промах не было. Два выстрела, и все.

Паровоз, отчаянно дымя, появился в точности по расписанию. Так же по расписанию он и загремел с насыпи, когда выстрел из гранатомета разворотил рельсы перед его колесом. Александр пальнул со всей пролетарской злости и, что характерно, попал. К счастью, состав уже достаточно разогнался, и вагоны, полетев вслед за паровозом, с рельсов сошли почти все. Бодро так сошли, с каким-то невероятно сочным лязгом втыкаясь друг в друга и переворачиваясь. Некоторые складывались буквально в гармошку, такой силы были удары. Машинисты, наверное, даже понять ничего не успели, когда паровоз рухнул вниз, выбросив над собой облако пара из лопнувшего от страшного удара котла. Лепота! Что называется, первую часть дела выполнили. Получилось, даже одну гранату сэкономили. Теперь надо было убедиться, что вагоны с ценным грузом находятся в общей куче, а не отцеплены, к примеру, еще на станции, ну и, само собой, этот самый груз реквизировать. Сделать это можно было одним-единственным способом – подойти и проверить. Этим, собственно, и занялись. Держа автоматы наизготовку, напарники со всех ног бросились к месту крушения – им не было нужды таиться, если кто-то из немцев и остался цел, то особой прыти от них сейчас ждать не приходилось.

Это было… неприятно. Людей из разбитых вагонов попросту раскидало. Лежали трупы, стонали раненые, в ноздри шибало нездоровым, каким-то физически тяжелым запахом крови. Самое интересное, что не ощущалось ничего, кроме раздражения – может, потому, что у обоих уже было на душе некоторое количество жмуров, а может, то, что оба в душе прекрасно осознавали, что никто этих фрицев сюда не звал. Сидели бы дома, нянчили бы киндеров да навещали муттеров, и было бы им счастье. Ну а нет – так вот же он, результат, получите и распишитесь. Мир, конечно, был не их родным, а, так сказать, точной копией, но какая разница? У обоих предки воевали на этой проклятой войне, так что отношение к фашистам было вбито в головы, наверное, на уровне генетической памяти. При этом тот факт, что немцы были не фашистами, а нацистами, роли не играл совершенно – может, разница и была, но и Александру, и Павлу было на нее, по большому счету, горячо наплевать. Они просто шли, равнодушно перешагивая через уже мертвых и пока еще живых, к тем вагонам, которые их, собственно, интересовали.

Там, кстати, нашлось несколько фрицев, которые остались не только живы, но и не очень пострадали – так, оглушило слегка при крушении. Кто-то даже попытался организовать сопротивление, но напарники заметили эту нездоровую тенденцию раньше, чем им смогли причинить хоть малейший вред, и тут же жестко пресекли из автоматов, добавив в качестве красивой точки пару гранат. После этого желающих поиграть в героев больше не находилось – может, и был еще кто-то уцелевший и даже сохранивший боеспособность, но впечатленные тем, как можно в два ствола уделать кого угодно, они весьма правдоподобно изображали трупы. Ну и на них, соответственно, внимания не обращали. Лежат себе – ну и пусть лежат дальше, пейзаж украшают.

К счастью, прицепные вагоны так никуда и не делись – останься они на той станции, хрен бы до них добрались. Во-первых, идти на штурм станции силами двух человек было извращенной формой самоубийства, а во-вторых, их могли просто прицепить к другому поезду и отправить в Рейх, например, еще той ночью. Однако вот они, родимые, лежат. Оставалось только быстро осмотреть их да найти искомое. Кстати, не такая уж это оказалась и простая задача – найти среди обломков один-единственный ящик. Однако же, нашли, и даже провозились недолго. Ну да, тот самый ящик, та самая маркировка. Вдвоем его без особых усилий вытащили на свет божий, и бегом потащила к мотоциклу. Бегом – это потому, что где-то вдалеке уже ясно виден был медленно перемещающийся дым, видимо, шел очередной поезд. Павел, правда, успел хозяйственно прихватить с собой удачно подвернувшийся под руку чемодан кого-то из офицеров и, несмотря на злое шиканье Александра, расставаться с ним не пожелал – трофей, однако. Ну и пес с ним, бывший киллер не видел особой нужды в том, чтобы пресекать так внезапно проснувшуюся в законопослушном аспиранте склонность к мародерке, раз это не мешает делу. Интересно человеку стало, какого цвета трусы у фрица, так пускай смотрит. Может, и впрямь что интересное попадется.

Немецкая техника завелась с первой же попытки и, радостно взревев, выразила готовность доставить новых хозяев к месту назначения. Закинув трофеи в коляску (Павел чуточку поворчал, что и сидеть позади водителя неудобно, и до пулемета не дотянешься, и вообще обнимать напарника, чтобы не слететь на ухабе, получается как-то по педерастически), они лихо рванули прочь, оставив лесу на прощанье густое облако синеватого дыма. Все, задача была выполнена, и теперь можно было со спокойной душой и чистой совестью рвать когти.

До места прошлой ночевки, и даже еще чуточку дальше, ехали довольно шустро, но потом все равно пришлось останавливаться – опять стемнело. Честно говоря, жаль – Александр предпочел бы шуровать без остановки, все же и времени да закрытия окна оставалось не то чтобы очень много, и от погони, если немцы ее организовать сподобятся, оторваться следовало как можно дальше. А немцы, несмотря на свою врожденную аккуратность, могут и психануть – все же поезд с ранеными под откос не каждый день уходит. И если они сумеют сложить два и два, то сбросить их с хвоста будет мучительно сложно. Наверняка среди них найдутся спецы, что и ночью рискнут продолжать погоню, а главное, сумеют в темноте уверенно держать след. Да и что тут уметь особенно – дорога-то одна, и никуда с нее мотоциклу особо не деться.

Пока Павел в темпе обустраивал ночлег, Александр занялся грузом – все же напарник был прав, так, как сейчас, ехать было абсолютно неудобно, да и пулемет, случись что, из грозного даже по меркам двадцать первого века оружия превращался в бесполезную железяку. Провозившись с полчаса и истратив прихваченный с базы моток капроновой веревки, он все же сумел укрепить ящик на боковине коляски. Маневренность, конечно, от такой операции ухудшалась пропорционально возросшим габаритам, но тут уж ничего не поделаешь. Хорошо еще, центровка ухудшалась несильно – все же содержимым ящика был отнюдь не свинец.

Костер разводить не рискнули – мало ли что. По три часа сна, вначале Александр, потом Павел, затем кофе из термоса и в дорогу, благо рассвело. Вновь треск мотора, брызги из-под колес, но теперь ехать было не в пример легче. Все же Александр за эти неполные два дня успел освоиться с доставшимся ему чудом немецкого автопрома, и управлялся с ним довольно уверенно.

И все же деревни, в которой был позаимствован мотоцикл, было не миновать – так уж проходили тут дороги. Точнее, объехать было можно, но не по широкой дуге, а буквально на дистанции в сто-двести метров от домов. Снайперу работать, если он в деревне случится, милое дело. Правда, откуда там снайперу взяться, позавчера еще всех зачистили, ну а вдруг? Войну пока еще никто не отменял, а на войне может случиться что угодно. Словом, рисковать не хотелось, и Александр остановился примерно в километре, загнал драндулет в кусты и, приказав напарнику сидеть и не дергаться, в темпе вальса провел рекогносцировку, понаблюдав за деревней с того же холма, что и в прошлый раз.

Как оказалось, осторожничал он не зря. Только вот… в общем, вряд ли среди тех, кто находился сейчас в деревне, были снайперы. При них и пулеметов-то видно не было, и автоматов всего два – один у крепкого мужика в непривычного покроя форме с непонятными знаками различия, второй – у офицера. Классического такого офицера СС, как на картинке в исторической книге. Высокий, худощавый, светловолосый – это заметно даже несмотря на фуражку. Лицо особо не рассмотреть, но, судя по тому, как движется, молодой. Черный мундир подогнан так, что сидит, будто влитой. Красивый мундир, кстати, смотрится куда интереснее отечественных изысков, и наверняка удобный. Не зря говорят, что форму для эсэсовцев разрабатывал какой-то знаменитый кутюрье. Чуть ли не французский, хотя почему бы и нет? Лягушатники всегда прогибались под тех, кто хорошо платит. В общем, хорошая форма у гаденыша. Только звание абсолютно непонятное – в погонах этих уродов Александр не разбирался совершенно. Офицер, в отличие от следующего за ним по пятам автоматчика, который держал свое оружие готовым к бою, относился к имеющемуся у него скорострельному аргументу небрежно. Закинул на плечо, да так и ходил, небрежно похлопывая по голенищу тщательно очищенной от коры веткой, долженствующей, очевидно, изображать стек. Колоритный был фриц, этакий истинный ариец с будто приклеенной к лицу брезгливой усмешкой.

Остальные присутствующие были и одеты попроще, и вооружены поплоше – немецкими винтовками Маузера разной степени потертости. Типичные полицаи, прямо как в старых фильмах про войну. Так и казалось, что сейчас вспыхнут софиты и кто-нибудь выдаст: "Камера! Мотор! Дубль седьмой!", ну, или что там у них полагается. Вот только была в поведении данных конкретных полицаев какая-то неправильность, и Александр не мог понять, какая.

– Ну, что там? – сзади, пыхтя, как паровоз на горке, подкатился напарник и, бухнувшись на пузо, моментально реквизировал у Александра бинокль. Навел на деревню, чуть шевельнул пальцами, выставляя резкость. – Ух ты!

– Я тебе где велел сидеть? – раздосадовано буркнул снайпер, перехватывая поудобнее винтовку. Через ее оптику видно было даже, пожалуй, лучше, но вот ворочать эту оглоблю…

– Ой, да ладно тебе. Тоже мне, нашлась дуэнья при юной маркизе.

– Язычок прикуси… остряк. Тебе понятие "дисциплина" знакомо?

– Знакомо. Но не волнуйся, мотоцикл я замаскировал, хрен кто найдет, еще и отравой твоей побрызгал, собаки тоже не учуют. Лучше уж держаться вместе, дешевле обойдется.

– Ладно, черт с тобой, что сделано – то сделано. Тихо только.

Вряд ли из деревни их могли услышать и, тем более, заметить, для этого надо было точно знать, куда смотреть и что искать. Тем не менее, Павел решил не обострять и послушно заткнулся. Александр тоже сделал вид, что удовлетворен, хотя внутри все кипело. Ну вот никакого понятия о дисциплине у напарника! А ведь дисциплина в их работе тоже крайне важна, и…

Додумать эту мысль он не успел. Павел вдруг резко ткнул его локтем:

– Ты погляди, что творят, а!

Александр снова прильнул к оптике. Ага, действительно творят. Сгоняют всех, кто попадается под руку, к окраине деревни. Подгоняют ударами прикладов да сапогами под копчик. Это притом, что в деревне практически нет мужчин, в основном женщины и дети. Однако полицаев это заботило, похоже, в последнюю очередь, больше того, судя по всему, подобное их даже забавляло. М-дя, правду говорят, что нет большей сволочи, чем твой же родич, захотевший выслужиться. А эти еще и ухмылялись во всю пасть – было такое впечатление, что ощущение винтовки за плечом дающее им чувство власти над жизнью и смертью соотечественников, переполняет их ложным чувством собственной значимости. Ну да, все правильно, вон один как вцепился в приклад этого фаллического символа немецкого ВПК.

– Сашка, они же из-за нас их…

– Я знаю, – бесстрастным голосом ответил Александр. Он ненавидел, когда его называли Сашкой, но сейчас такие мелочи заботили его в последнюю очередь. – А ты чего хотел? Прекрасно знал, чем кончится, когда мы еще сюда в первый раз шли.

– Но мы же…

– Заткнись. Нам не за это платят. Дуй к мотоциклу, отцепляй груз – здесь не пройдем, уходить придется лесом.

– Ты сволочь, – выдохнул Павел и ужом скользнул назад. Ну и хрен с ним, главное, послушался и отошел, не увидит, что дальше будет. Александр же очень хорошо себе это представлял. Сейчас полицаи загонят людей в какой-нибудь сарай побольше, кинут в него пару банок с керосином и подожгут. Сволочи, конечно, но помочь людям все равно невозможно – просто нечем. Полицаев в деревне рыл тридцать как минимум, они настороже и шансов с ними справиться немного. Вдвоем такую кучу народу не положишь, а вот самим получить пулю можно запросто. Иначе Александр, наверное, и сам бы попробовал вмешаться. А может быть, и нет, теперь уж не скажешь. Приходится терпеть… Ага, все правильно, сгоняют селян к здоровенному строению, наверное, конюшне. Или сараю титанических габаритов – какая разница, если вдуматься.

Спохватившись, Александр пошарил вокруг себя – нет, бинокля не было. Пашка уволок, не подумал, небось, что наблюдателю такой инструмент нужнее. Пес с ним, обойдемся своей оптикой.

Еще минут пять Александр наблюдал за происходящим. Судя по тому, как тщательно, не пропуская ни одной избы шерстили деревню полицаи и как они лезли и в сараи, и в конюшни, и вообще в любые строения, жителей деревни собирались уничтожить поголовно. Смотреть на это не слишком хотелось, важнее было убраться куда подальше. Опустив винтовку, Александр бросил на деревню прощальный взгляд и начал аккуратно, чтобы никто даже случайно не заметил, отползать. Вот только… только было какое-то чувство дискомфорта, словно он что-то упустил. А вот что, было уже непонятно, и это раздражало. Все же Александр привык доверять интуиции, и отмахиваться от собственных ощущений было не в его правилах. Матюгнувшись про себя, он еще раз посмотрел на деревню. Внимательно посмотрел, стараясь ничего не упустить, и выматерился, теперь уже вслух.

Возле крайней избы был очень хорошо различим силуэт Павла, который пытался незамеченным пройти вглубь деревни. Мальчишка, щенок… Именно эти слова вертелись в голове Александра, а руки уже привычно наводили винтовку. Все, остановить процесс он уже не мог, оставалось только прикрыть напарника. И не дай Бог, хоть одна пуля в него попадет – бронежилет остановит очередь из автомата, но пуля из немецкой винтовки проткнет эту жалкую защиту насквозь. Маузер – не Мосинка, но в данном случае разница в характеристиках не играет роли, а три десятка винтовок превратят Павла в дуршлаг. Если он, Александр, позволит им это.

Павел не успел – двери за последними из сельчан уже закрыли, накинули засов и, для верности, приперли то ли короткими бревнами, то ли кольями. Даже обложили вокруг соломой и облили из железных канистр то ли бензином, то ли керосином издали не понять. А вот поджечь не успели – первый, кто взял в руки факел и направился к конюшне, первым и умер, быстро и безболезненно. Пуля вошла ему в затылок и вынесла мозги вместе с лицом. Правда, Александр этого уже не видел. У него не было времени отвлекаться на ерунду – он стрелял.

Первая цель, после факельщика, естественно – тот мужик с автоматом. Из всей компании он выглядел самым опасным, да и оружие у него было скорострельное. Он рефлекторно повернулся в сторону, откуда прилетела пуля – скорее всего, тело сработало независимо от сознания. Не самая плохая привычка, но в данном случае абсолютно бесполезная, потому что пуля отшвырнула его, ударив в грудь, а не в спину, только и всего. Умер он сразу или нет – уже неважно, потому что рядом с ним, с пулей в животе, рухнул офицер. Еще один выстрел, и удобно стоявший полицай хватается рукой за пробитое горло. Между пальцами фонтанчики крови – внезапно обострившимся зрением, Александр видел это, несмотря на расстояние, четко и ясно. Пятая пуля разворотила бедро его товарищу. Или подельнику? Неважно. Мужик рухнул, зажимая рану – все, не боец.

Короткая, почти незаметная пауза – сменить обойму. Полицаи разбегаются, как тараканы. Большие такие, черные тараканы, некоторые даже не четвереньках. И двое, то ли от большого ума, то ли из каких-то иных соображений, бросаются к лежащему на земле, так и не погасшему факелу.

И падают, практически одновременно и еще до того, как снайпер прицелился.

Павел, высунувшись из-за избы, лупил по полицаям короткими, скупыми очередями. Точно и расчетливо. Так, как учили. "Моя школа", удовлетворенно, но как-то отстраненно, не отрываясь от прицела, подумал Александр, расстреливая вторую обойму. Увы, обнаружив свое присутствие, напарник подставился под огонь, и полицаи теперь били по обнаруженной цели. Только вот не по самой для них опасной, но этого они еще не поняли, и времени на понимание им никто давать не собирался.

В общем, диверсанты справились. Александр даже не ожидал, но у них получилось, и победить, и остаться в живых обоим. Даже очень быстро победить – ну да тут надо сказать спасибо паршивой подготовке врага. Все же тут были не кадровые фрицы, а набранные с бору по сосенке ублюдки, умеющие, в лучшем случае, целиться и нажимать на курок, но не воевать. Если, конечно, не считать войной такие вот зачистки…

Когда Александр подошел к месту побоища, он только присвистнул – крови было, пожалуй, даже больше, чем возле подорванного эшелона, а рядом, на обрубке бревна, сидел Павел и бодро улыбался.

– Цел? – спросил Александр, и, дождавшись утвердительного кивка, без дальнейших разговоров заехал напарнику в зубы. – Ты что творишь, идиот?

– Сашка, ты чего?…

– Меня зовут Александр, – медленно и раздельно, сквозь зубы прорычал экс-киллер. – Сашки на рынках шестерят да в кабаках пиво разносят. Ты какого хрена сюда полез?

Злость и раздражение на глазах сменялись усталостью, и бить лицо напарнику уже не хотелось совершенно. Тот, очевидно, тоже почувствовал, что его зубам ничего не грозит, поэтому сплюнул кровь из разбитой губы, и сердито буркнул:

– А что, ждать, пока их тут всех пожгут?

– Дурак, – Александр присел рядом, оперевшись на винтовку. – А если бы мы не справились? Если бы я не успел – что бы ты делал? Лежал и разлагался?

– Так ведь успел же…

– А если бы просто плюнул и не стал связываться?

– А вот ни фига, – Павел сплюнул тягучую, подкрашенную в красный цвет слюну, и злорадно ухмыльнулся. – Во-первых, тебе было бы сложно допереть ящик одному. А во-вторых, помнишь, что ты мне сказал? Ну, тогда, на Карибах? Своего надо вытаскивать, даже если потребуется идти по лезвию. Так что я в тебе не сомневался.

– Дурак, – устало махнул рукой Александр и несколько секунд мрачно смотрел на постапокалиптический пейзаж, достойный кисти Васнецова. – Ты точно цел?

Как оказалось, не совсем. Две пули бронежилет все же словил. Одна прошла вскользь, не пробив защиту, вторая пробила, но попала очень удачно. Для Павла удачно, разумеется – содрала кожу на боку, и этим все ограничилось. Даже крови почти не было. Еще раз высказав напарнику все, что думает о его умственных способностях, Александр устало помассировал виски и поинтересовался: напарник хоть раненых-то добил? Поинтересовался между делом, уверенный, что уж этим-то Павел озаботился, и матерно выругался, узнав, что тот даже не подумал доделать работу.

К счастью, ничего страшного не произошло. Среди полицаев живых оказалось всего трое, и все они маскировались под убитых. Двое просто без сознания валялись, а третий, тот самый, которому в начале боя разворотило бедро, показывал чудеса самообладания, ухитрившись и терпеть боль, и зажимать рану, и при этом молча лежать, со стороны ничем не отличаясь от трупа. Впрочем, когда он заметил, что победители зачищают поле боя, достреливая раненых, и направляются к нему, то попытался добраться до своего оружия. Движения полицая, правда, были рваными и замедленными, поэтому Павел, находившийся совсем рядом, вне его поля зрения, просто двинул лежащего ногой в простреленное бедро. Полицай только взвыл и закатил глаза, потеряв сознание. Александр, глядя на это, лишь поморщился – на месте напарника он бы просто выстрелил, а этот умник еще и перевязывать этот будущий труп взялся. Вон, тратит на него стерильный бинт. На кой, спрашивается?

Кроме полицая, живым оказался и офицер. Пуля в живот – это при нынешнем развитии медицины, точнее, ее полном отсутствии в этих местах, чаще всего смертельно. Но пуля в живот редко убивает сразу, и фриц еще жил – лежал, скрючившись, медленно истекая кровью. Раненый был без сознания, даже не застонал, когда Александр пнул его в бок, Однако, когда он поднял свой ТТ, Павел перехватил его руку:

– Оставь.

– Почему? – сказать, что Александр был удивлен, значит, ничего не сказать. Павел лишь ухмыльнулся в ответ:

– А я с ним поговорить хочу. И вон с тем хмырем – тоже.

– С одноногим?

– Ну да. Понимаешь, он ведь выругался, когда потянулся за винтовкой.

– И что?

– Я в детстве жил во Львове. Недолго, года два, с родителями. Потом им… пришлось уехать.

– Почему?

– Ну, когда страна развалилась, началось… всякое. Мои родители были русскими, а отец работал в органах. Словом, оставаться там нам было небезопасно.

– Все это интересно, но при чем здесь этот урод?

– Он выругался по-украински, причем именно на западенском суржике. Вот мне и стало интересно с ним пообщаться. И с этим вот – тоже.

– Ладно, говори. Сам за собой приберешься?

– Приберусь, – вздохнул Павел. Вот ведь чистоплюй – наверняка хотел, чтобы грязную работу за него сделали, но возразить не рискнул. Ну, хоть что-то, прогресс понемногу чувствуется.

Пока напарник занимался разговорами (лишней сентиментальностью, равно как и уважением к правам козлов, судя по тому, как завыл приведенный в чувство полицай, он не страдал), Александр направился к конюшне. Подошел, уже по привычке повел носом – ну да, не керосин – бензин. Полыхнуло бы так, что мало не покажется. Ногами попробовал раскидать подпирающие двери бревнышки. Хрен там – это с холма они казались чуть ли не прутиками, а по мере приближения их габариты увеличились последовательно до жердей, а потом и до бревен. Пришлось упереться руками и ногами и малость поднапрячься, с хеканьем выворачивая тяжелые подпорки. Только после этого удалось открыть двери.

Стоявшие за ними шарахнулись в непритворном испуге. Их было много – наверное, больше двухсот человек, набитых в не таком уж и большом на самом деле помещении, как сельди в бочке, и они смотрели на вошедшего из темноты. В воздухе висело ощущение ужаса, физически ощутимое и давящее, подобно колоссальному прессу. И давление это было настолько велико, что даже Александр, не привыкший нервничать по поводу чужой смерти, почувствовал себя не в своей тарелке.

– Ну, чего встали? Выходите уж, – хрипло буркнул он, шагнув в сторону. Как оказалось, это было весьма дальновидно, потому что толпа внезапно колыхнулась, а потом, словно прорвавшая хлипкую плотину река, хлынула наружу, сметая все на своем пути. Люди мчались вперед, не разбирая дороги, не глядя под ноги, втаптывая в кровавую грязь и попавшийся под ноги мусор, и тела полицаев. Александр на миг испугался, что они сомнут и Павла, но он, к счастью, оказался чуть в стороне от обезумевших беглецов.