– На утренней заре ты увидишь его дворец, – ответил Синий джинн.

– Ну-ну, – пробормотала Эмма и вдруг сообразила, что на ней её домашний халатик. Неприятность-то какая! Они же прибудут ко двору настоящего халифа…

У Тристана подобных забот не было. Прикрыв нос хвостом, он сладко посапывал во сне.

А Эмма решила не спать. В конце концов, ведь из всех ночей её жизни (Эмме было восемь лет, значит, ночей почти три тысячи) эта ночь была самая, самая, самая необыкновенная.

Но в какой-то момент, когда они летели над незнакомым морем, глаза у Эммы всё-таки закрылись и она заснула.

Дворец увядших цветов

Когда Эмма снова открыла глаза, алое солнце поднималось в небо над страной, которая с виду была очень-очень чужой. Эмма увидела пальмы и башни, купола и белые дома, лепившиеся друг к дружке точно соты в улье.

– О Баракаш! Наконец-то я вновь тебя вижу! – воскликнул Карим, смахнув слезинку с кончика носа. И начал растворяться в воздухе, превращаясь в дым, причём не с головы, а начиная от пупка вниз. – О моём возвращении лучше никому не знать! – шепнул он Эмме. – А ты приземляйся, лучше всего – перед дворцом. Дворец вон там, за пальмовой рощей. – И Карим исчез в своей бутылке.

– Приземляться? Ой, да как же это? – Эмма испугалась. Ковёр летел низко, его бахрома задевала высокую башню какого-то здания. – Карим! – шёпотом позвала Эмма, наклонившись над горлышком бутылки. – Карим, вылезай! Я не умею приземляться!

– Дёрни бахрому и крикни: «Ялла!» – прошептал в ответ джинн. – Обычно он слушается.

И в самом деле, после того как Эмма вырвала три нити из бахромы ковра и пять раз прокричала «Ялла!», ковёр послушался и мягко, точно пёрышко, опустился на землю перед дворцом халифа. В городских переулках было ещё безлюдно. Только какая-то старушка тянула за уздечку ослика, не желавшего переходить через площадь. Приземлившийся ковёр-самолёт её, кажется, не удивил, так же как и неуместный домашний халатик Эммы.

– А теперь что делать? – шёпотом спросила Эмма, наклонившись к горлышку бутылки.

Тристан уже спрыгнул на землю и поднял заднюю ногу у ближайшей пальмы.

– Сейчас будет мокро, – шепнул джинн.

И не успела Эмма спросить, о чём это он, как уже сама всё поняла.

– Фу, что за безобразие! Ты зачем плюнул мне в ухо?

– Тысяча и одно извинение, о повелительница! – униженно взмолился джинн. – Зато теперь ты понимаешь наш язык. Подойди к стражнику, который стоит у главных ворот дворца, и скажи, что принесла важное известие Маймуну, халифу Баракашскому. И скажи, что известие ты должна передать лично халифу Маймуну.

Эмма послушалась, хотя она всё ещё сердилась – а кому понравится, если ему плюнут в ухо? Но она сунула за пазуху бутылку с Каримом, свернула ковёр-самолёт и подозвала Тристана, который обнюхивал стену дворца. Потом направилась к главному входу. Сердце у неё сильно билось.

На поясе у стражника висела огромная кривая сабля, а на голове красовался огромный тюрбан – такого высоченного тюрбана Эмма никогда в жизни не видела. Стражник смотрел довольно хмуро.

– Извините, – сказала Эмма и постаралась принять как можно более важный вид (что не очень-то просто, когда ты в домашнем халате). – У меня срочное известие для Маймуна, халифа Баракашского.

– Какое же это известие, ты, блоха пустынная? – спросил страж, большим пальцем пробуя лезвие своей ужасной сабли.

– Известие от Карима, самого могущественного из всех Синих джиннов, – ответила Эмма. – Я должна передать известие лично халифу Маймуну.

– Карим! Да его нет давно! – Стражник хрипло хохотнул. – В Баракаше теперь только один джинн, Сахим Ненасытный.

– Ах так? Да если ты сейчас же не пропустишь меня к халифу, Карим завяжет узлом твою саблю! Тогда мигом поверишь, что Карим жив и здоров!

– Ну, знаешь ли! – прорычал стражник, наклонился к Эмме и… улыбнулся (показав пять золотых зубов и одну золотую пломбу). – Послушай, ты, дерзкая дочь пустынной гиены, – захрипел он Эмме прямо в ухо, – весь Баракаш возликовал бы, если бы Карим вернулся. Но уже сто дней, даже больше, никто его не видел.

– А я видела, – сказала Эмма.

Стражник опять осклабился, сверкнув золотыми зубами, и подозвал слугу. Тот был такого огромного роста, что в его туфле свободно мог бы поместиться Тристан. Не удостоив Эмму взглядом, слуга отпер ворота и повёл пришельцев во дворец.

Эмма никогда ещё не бывала во дворцах – там, откуда она прилетела, дворцов было не очень-то много. Но она сразу поняла, что на свете есть дворцы покрасивей, чем этот.

Тристан, к сожалению, не обращал внимания на обстановку – Эмме то и дело приходилось его одёргивать, чтобы он не «помечал» колонны.

Разумеется, дворец халифа Баракашского был чудо как прекрасен. Но здесь, казалось, живёт сама печаль. Все служители, какие им встречались, стояли с низко опущенными головами. Ни на одном лице Эмма не заметила улыбки. А в дворцовом саду лапы Тристана глубоко увязали в осыпавшихся сухих цветах.

– По воле Сахима все наши фонтаны иссякли, – шепнул Эмме громадный слуга. – Сахим ненавидит воду, потому что она холодна и отражает синеву небес. Жёлтые джинны питают глубочайшее отвращение ко всему, что синего цвета, и всему, что холодней, чем их собственная жёлтая горячая кожа. Им даже ночь ненавистна, потому что ночь холодна, от ночного холода Жёлтые джинны цепенеют и коченеют. Сахим появляется здесь только в полдень, когда царит зной и даже ящерицы спасаются, прячась в тени! Когда стоит такая жара, что боишься обжечь язык, вдохнув раскалённый воздух!

– А Сахим каждый день выходит? – озабоченно спросила Эмма.

– Нет. – Слуга покачал головой. – Иногда он не показывается много-много дней. Но он рассылает по стране своих скорпионов. Это его глаза. Раньше скорпионы охотились только по ночам, однако Сахим приучил их любить пылающее солнце так же, как он сам.

– Скорпионы?.. – Эмма даже споткнулась и чуть не наступила на Тристана, который опять поднял заднюю лапу у какой-то колонны.

– Тсс! – Слуга прижал палец к губам.

Эмма с опаской огляделась вокруг, но увидела только двух ящериц, ничуточки не похожих на скорпионов.

– А когда Сахим сам выходит? Что тогда? – спросила Эмма шёпотом.

– О, у Властелина зла много желаний! – со вздохом ответил слуга, остановившись против одной из дверей. Дверь была такой высоты, что даже он, гигант, с трудом дотянулся до дверной ручки. – В последний раз Сахим забрал прирученных фламинго нашего халифа. А ещё он потребовал сжечь на площади перед дворцом всё, что имеет синий цвет, любой его оттенок. А ведь дромадер нашего халифа так любит лакомиться синим виноградом… О, всё это ужасно… – И с тяжёлым-претяжёлым вздохом слуга открыл тяжёлую-претяжёлую дверь.

Совсем не дружелюбный приём

Трон халифа Баракашского был точно кресло великана. Однако на нём, на расшитых золотом толстенных подушках, сидел мальчуган, который вряд ли был намного старше Эммы. Ноги он поставил на горб жёлтого как мёд дромадера, который лежал, подогнув колени, перед троном и со скучающим видом что-то пережёвывал. Рядом с дромадером на великолепной подушке восседала толстая женщина, усатая и с лицом, сплошь разрисованным синими узорами. Она пила чай.

Эмма с удовольствием рассмотрела бы этого дромадера получше, однако слуга (кстати, звали его Хашим) пал ниц перед троном и суетливо сделал знак Эмме, что и она должна повалиться ничком на землю.

– Прости, о Маймун, прости, о досточтимейший пуп земли! – взмолился слуга, не отрывая носа от каменного пола. – Прости, что я дерзнул в столь ранний час нарушить твой покой и покой твоей досточтимой бабушки! Однако эта девочка, одетая в диковинное платье, говорит, что принесла важное известие от Карима.

– От Карима?

Эмма увидела, что халиф наклонился вперёд и недоверчиво смотрит на неё.

– Оставь нас! – повелел халиф, и слуга тотчас удалился, непрестанно кланяясь.

– Может, и мне разрешите встать? – спросила Эмма. Эти каменные плитки на полу были очень нарядно изукрашенными, однако жутко холодными.

Халиф наморщил лоб… и кивнул.

– Дозволяю, встань! – сказал он. – Откуда ты явилась? Вид у тебя странный. Можно подумать, ты вылезла из мешка с мукой.

– Там, откуда я явилась, почти у всех такой цвет кожи, – сказала Эмма, так и не поняв, следует ли ей обидеться на слова халифа.

– В самом деле? – Маймун отбросил со лба прядь иссиня-чёрных волос. – Я слыхал о таких странах, но всегда был уверен, что всё это небылицы. – И Маймун, наморщив лоб, уставился на Тристана, который рычал и скалился на дромадера.

– Девочкам и собакам вход во дворец запрещён, – сказал Маймун. – Если собака укусит моего дромадера, я велю бросить её в темницу!

– Тристан никогда не кусается! – возмутилась Эмма, но Тристана всё-таки оттащила за хвост. – Просто он любит немножко попугать. Ну, ты будешь слушать известие, которое я принесла, или нет? – Эмма всё-таки начала терять терпение с этим халифом и про себя решила, что он противный, как бы ни расхваливал его Карим.

А Маймун с презрительным видом скрестил на груди руки:

– Если известие и правда от Карима… – Он сделал паузу. – То это известие от предателя! В трудный час Карим бросил наш Баракаш! Убежал от Сахима, как собака от льва!

– А вот моя собака ни от какого льва не убежала бы! – воскликнула Эмма. – И Карим тоже не убегал. Как тебе не стыдно так думать о Кариме! – С этими словами Эмма вытащила из-за пазухи зелёную бутылку и поставила её на пол.

Из бутылочного горлышка выползло облачко тускло-синего цвета и тут же приняло облик Карима. Джинн склонился в поклоне перед халифом, его разрисованной синими узорами бабушкой и дромадером.

– Карим! – Маймун вытаращил глаза – даже его брови скрылись под краем тюрбана.

И не успела Эмма подумать, как же он слезет со своего громадного трона, а Маймун уже перебрался на горб дромадера и с него, как с горки, съехал вниз.

– Где же ты был, Карим! – воскликнул Маймун, подбегая к джинну. – Сахим высушил наши фонтаны! Сахим украл моих фламинго и моих гривистых баранов! Все мои сокровища уволок к себе во дворец. Мои подданные, моя бабушка, мой дромадер и сам я – весь Баракаш теперь питается сухим чёрствым хлебом. А Сахиму приходят в голову всё новые и новые желания! О Карим! – Он бросился на шею джинну. – Как же ты мог бросить нас в беде! По сто раз на день призывал я тебя, Карим, но ты не появлялся!

– Теперь он появился, – сказала разрисованная синими узорами бабушка, поднимаясь со своей подушки. – Но посмотри, каким он стал! Он бледен, словно разбавленный водой сок синего винограда! Он тонок и худ, как нить из бахромы ковра!

Карим надул губы и окинул себя взглядом.

– Не моя вина, о бабушка лучшего из халифов, если я предстал перед вами в столь плачевном состоянии. Скорпионы Сахима похитили кольцо из моего носа, когда я спал. Ты же знаешь, все Синие джинны спят в полдень, когда солнце печёт так, что даже камни источают пот.

– Да-да, полуденный отдых Синих джиннов… – Бабушка Маймуна презрительно поджала губы. – Непростительное легкомыслие! Даже несмышлёные дети знают, что в полдень беспредельно властвуют Жёлтые джинны, у которых на уме только злые дела.

– Что случилось, то случилось, – упрямо отвечал Карим. – Сто дней и сто ночей морские волны швыряли меня туда и сюда, пока этот бледный цветочек, это дитя холодной страны… – тут он так низко поклонился Эмме, что она покраснела от смущения, – не вызволил меня из стеклянной тюрьмы. Эта девочка самоотверженно покинула свою родину, дабы вместе со своим черноносым другом оказать мне помощь и поддержку. Вместе мы сумеем вернуть моё кольцо! Клянусь, не будь я Карим Безбородый!

Маймун – как оказалось, ростом он был чуть выше Эммы – окинул её и Тристана удивлённым и недоверчивым взглядом. Однако на бабушку халифа слова Карима не произвели сильного впечатления.

– Ишь ты, поди ж ты! – засмеялась она. Эмма подумала, не очень-то это дружелюбно. – И как же вы хотите это сделать? Не будем забывать, что Сахим – самый могущественный из всех Жёлтых джиннов.