2001

Андрей Добрынин

Люблю сидеть, читая книжку, И что-то вкусное жевать. Свою-то жизнь прожить непросто, Чужие проще проживать.

Свою-то жизнь не остановишь, Хоть и горька она порой, А книжку можно и захлопнуть, Коль в тягость сделался герой.

Своя-то жизнь почти иссякла, Но в книгах жизнь кипит вовсю. Читая книжку, ты бессмертен, Как Агасфер Эжена Сю.

И если "Агасфер" наскучит, Другую книжку можно взять, А жизнь своя - как труд на черта: Хоть тошно, а изволь писать.

Свою-то жизнь ты пишешь кровью, И это - окаянный труд, Ведь всякий раз на полуслове Любого автора прервут.

Нет, лучше жить в литературе, Следить за замыслом творца И видеть логику сюжета И обоснованность конца.

А жизнь своя - пустая книга: Ведь было множество идей, А перечитываешь снова И не находишь смысла в ней.

2001

Андрей Добрынин

Ты сможешь отдохнуть, философ, На тростниковых берегах, На плоскостях озерных плесов, На розовеющих лугах.

Там ветер катится по травам, Влетев откуда ни возьмись, Ты там поймешь, что нет отравы Зловредней, чем людская мысль.

Мысль ходит в черепе, как поршень, И накипает, как в котле, Но вдруг взлетит с дороги коршун, Терзавший жертву в колее.

Туда-сюда на точке взрыва Мысль воспаленная снует, Но вдруг дорогу торопливо Тебе перебежит енот.

И поначалу с недоверьем, Ну а потом совсем легко Себя почувствуешь ты зверем, В сосцах копящим молоко.

И птицей, в бритвенном сниженье Срезающей метелки трав И утихает напряженье, Другую голову избрав.

Ты, умствуя как в лихорадке, Мог не заметить никогда, Как утомленные касатки Рядком обсели провода.

Присядь на хворую скамейку, А взором в небо устремись, И ты поймешь, насколько мелко Все то, что нам приносит мысль.

Ведь ей с той мыслью не сравниться, Которая и есть Господь, В которой ты, и зверь, и птица Приобрели и кровь, и плоть.

2001

Андрей Добрынин

Нам плыть четыре километра, Волна по днищу барабанит И терпеливо против ветра Натруженный моторчик тянет.

Недаром мы разжились лодкой Возбуждены удачной ловлей, Теперь плывем себе за водкой Туда, где есть еще торговля.

И вновь с очередным подскоком Гроздь капель по лицу стегает, И кажется: слепящим соком Плод мира щедро истекает.

Стирая блещущие капли, Мы видим на недальнем бреге, Как очертания набрякли И млеют в ясности и неге.

Как будто ждут чьего-то взгляда Деревни, плесы и растенья, И встречной зыби перепады Подобны дрожи предвкушенья.

И лодка нас уносит в дали, От встречных выплесков колеблясь, Чтоб соку мира мы придали Необходимый хмель и крепость.

2001

Андрей Добрынин

Бегут бесчисленные гребни, Тростник - за ними без оглядки, А неподвижные деревни Их провожают, как солдатки.

Простор весь полон этим бегом, И мягкий берег тем спокойней. Над ним надежным оберегом Белеет кротко колокольня.

Покинь озерную безбрежность, Где воды катятся упруго, И погрузишься в безмятежность Позванивающего луга.

Там купы лиственного леса Сошлись у тихого затонца. На лодке выбирают лесу, И рыба вдруг блеснет на солнце.

К воде там лошади спустились И пьют, а в ходе передышек Те капли, что с их губ скатились, Ты видишь как цепочку вспышек.

Нелегок путь преображенья, И только здесь подать рукою От напряженного движенья До совершенного покоя.

2001

Андрей Добрынин

Немало есть таких, кто в собственной подруге Вдруг киборга открыл и задрожал в испуге, Кто на ночь, например, лобзал ее в висок И вдруг почувствовал под кожей проводок. Из этого, мой друг, не стоит делать драму, Не стоит вопрошать:"Кто внес в тебя программу? Кто подослал ко мне? С задачею какой? Немедля отвечай и не верти башкой". Не стоит в ход пускать допросы и побои, Будь господин страстей и овладей собою, Пойми, что девушке никто не объяснял, Кто, для чего, когда и как ее спаял. Ей нечего сказать - до ветхости и слома Программою своей всегда она ведома. Начинка у таких пластмассовых голов Нехитрые мечты и двести-триста слов. Мы, люди, киборгов значительно капризней, Мы вечно ищем смысл в печалях наших жизней, А надо принимать, учась у киборгесс, Жизнь как таковую, как сладостный процесс. И все-таки, мой друг, уняться ты не хочешь, За лживость ты свою любимую порочишь, Крича:"О Господи, да как же в ночь любви Я слышал пылкие стенания твои И был последний стон разнузданно-неистов?! То не любовь была, а шутка программистов!" Но разве ты в ту ночь не плыл по морю чувств? И разве ищут ложь в условностях искусств? Возьми в пример себя: придя в кинотеатр, Чтоб снова посмотреть картину "Терминатор", Не сетуешь ведь ты, что на экране - вздор, Поскольку робота играл мясной актер? В подруге ты давно неладное заметил, Но оглядись вокруг и, коль умом ты светел, Признай: неодолим общественный прогресс. Ведь все твои друзья купили киборгесс, Относятся тепло к покладистым подругам, Все их параметры, мужским собравшись кругом, Привыкли обсуждать, и ты их не злословь: Коль это не любовь, то где искать любовь? Недаром женщину сменяет киборгесса Ведь только лучшее несет нам ход прогресса; Коль так устроен мир, то гнев людской нелеп Не нам противустать течению судеб.

2001

Андрей Добрынин

Есть камни на лугах, ушедшие на отдых, И словно ордена - лишайники на них. Видны им отблески на неспокойных водах, Их обметает шелк метелок полевых.

Когда-то с ледником катились эти глыбы, Грозя перемолоть сырую жизнь Земли, Но льды уставшие в озерные изгибы, Во впадины болот расслабленно сползли.

А этим валунам ледник доверил сушу, На взгорьях, на мысах оставив над водой, И почва вобрала их розовые туши, Из-под лишайника блестящие слюдой.

Но протекут века - и вновь горбы поднимет Из сумрачных болот восставшая напасть И тяжко поползет, и Землю всю обнимет, На этих валунах основывая власть.

2001

Андрей Добрынин

Молочно-розовый от пива, Испитого уже с утра, Передвигаюсь я лениво Прошла суетности пора.

Бродя бесцельно по неделям Из края в край Москвы родной, От суеты укрыт я хмелем, Как будто призрачной стеной.

Я должен к вечеру надуться, Катясь по этой колее, А денежки всегда найдутся Ведь я недаром стал рантье.

Решил я жизненной тревоге Покой и пиво предпочесть. Переставляя мерно ноги, Ищу местечка, где присесть.

А сесть опять же близ разлива, Сверкающего янтарем, Чтоб новый груз седого пива Осел в животике моем.

В неспешных долгих переходах Так протекает каждый день, И это с бою взятый отдых, А вовсе не пустая лень.

Порой плетется рядом кореш, А раньше шел любимый брат, Но сытная пивная горечь Сильнее горечи утрат.

Я не задергаюсь пугливо, Как там событья ни сложись Вовеки не иссякнет пиво, Иссякнут только плоть и жизнь.

2001 Андрей Добрынин

Когда мой дом сломают тоже, Как тысячи других домов, Тебя я умоляю, Боже, Не будь тогда ко мне суров.

Фигурной кованой оградой Не обноси мой новый дом, И чистотой меня не радуй, И не сели буржуев в нем.

И неприступного вахтера В моем парадном не сажай, И не мети с площадок сора, И воздуха не освежай.

Дай запахами общежитья, Как в детстве, мне упиться всласть, Дай на ковровое покрытье Украдкой кучу мне накласть.

Дозволь мне бронзу исцарапать, Сломать бесшумные замки, Ведь я в душе обычный лапоть, Мне эта роскошь не с руки.

Дозволь мне кошек вопли слышать, Не трогай мата на стене, Свободный выход дай на крышу Всей окружающей шпане.

Дай без помех закончить скрытно Жилье в порядок приводить, Чтоб собутыльников не стыдно Туда мне было приводить.

2001

Андрей Добрынин

От чтенья книг немного прока, Хотя, возможно, мой двойник В какой-нибудь из стран Востока Блаженство почерпнул из книг.

В трудах я старюсь одиноко, Но смысла жизни не постиг, И рока яростное око Пронзает грудь пучками пик.

Пусть рок ко мне немилосерден, А сам я беден, болен, смертен Я книги все хочу прочесть: В моей глупеющей отчизне Блаженства нет в подобной жизни, Но некий смысл, однако, есть.

2001

То, что с мыса озерного взору открылось, Вековечно, обычно - и все-таки дивно, И из глаз моих словно стрела устремилась, Чтобы воды и сушу скрепить неразрывно.

И неважно, в какую прицелится точку Этот взор, ибо в силу духовной природы Он вокруг подзаборных ничтожных цветочков Заставляет вращаться и сушу, и воды.

Возвратится с добычею он и беззвучно На равнины души оседает золою. Богатеет душа и становится тучной, Накопляя пласты плодородного слоя.

Вдохновенье растет не из сора и праха, А из духа, пронзившего воды и сушу. Дальше - дело труда, и для будущих пахот Я готовлю тяжелую жирную душу.

2001

Андрей Добрынин

Цвет щек моих угрюмо-фиолетов, А кончик носа радостно-пунцов. Законодатель мод, король паркетов, Я промотал наследие отцов.

Любой мой день кончается попойкой, А утром я найти себя могу В чужом сортире, или за помойкой, Или - зимой - закопанным в снегу.

Сведенным ртом я бормочу:"На помощь", Тоннель прокапываю, как барсук, И над сугробом, словно странный овощ, Я в тучах снега вырастаю вдруг.

Схватясь за сердце, падает старушка, Что мимо ковыляла, как назло, Но мне плевать - ведь мне нужна чекушка И ею порожденное тепло.

И я к ларьку сквозь вьюгу устремляюсь, Где топчутся другие алкаши. Я каждый день теперь опохмеляюсь, Чтоб сохранить спокойствие души.

Другие люди пусть в волненьях тонут, Чтоб спятить к старости в конце концов, Но все волненья мира не затронут Таких, как я, стихийных мудрецов.

И я в былые годы знал волненья, Свербившие, как некая парша. Теперь прозрачной толщей опьяненья Отделена от них моя душа.

К другим покой приходит лишь во гробе Над ними я хихикаю хитро, Поскольку затопил в своей утробе Души неповрежденное ядро.

2001

Андрей Добрынин

Если любишь ты, друже, читать прайс-листы, Бизнес-планы и мерзость подобную прочую, То не думай - не станешь козленочком ты: Станешь ты безответной скотиной рабочею.

Твои детки сведут на конюшню тебя, Подстрекаемы в этом супругой бесстыжею, И пойдешь ты в свой путь за одышкой и грыжею, Под немыслимой кладью надсадно хрипя.

Что искал ты в бумагах своих деловых? Видно, больше хотел ты, чем мог переваривать. От натуги теперь будешь кучи наваливать На бездушный асфальт городских мостовых.

Навсегда распростишься ты с яствами милыми, Ведь когда будут корму тебе задавать, Прайс-листы тебе будут подкидывать вилами, Бизнес-планы уныло ты будешь жевать.

И не стоит ворчать:"Бу-бу-бу, бу-бу-бу..." Прояви хоть немного терпенья похвального. Раз тебе было мало питанья нормального, То теперь ты не вправе пенять на судьбу.

2001

Андрей Добрынин

В одном кислотном клубе, где гам и теснота, Боролись мы с охраной, крича:"Едрена мать, Мы люди непростые и прочим не чета, У нас никто не вправе бутылку отнимать".

Охрана же молчала, пихая нас к дверям, От ярости холуйской зубами скрежеща, Тузя нас под микитки, под дых и по шеям, И уж в дверном проеме добавила леща.

Но нас вовек не смогут духовно превозмочь С мозгами земноводных подобные козлы. Из клубного подъезда мы вылетели в ночь, Но смело изрыгая угрозы и хулы.

Слюдой переливался под фонарями снег; Вокруг бродить мы стали в распахнутых пальто, Собачьим мерзлым калом закидывая тех, Кто выходил из клуба и двигался к авто.

Охрана выбегала на улицу подчас И с руганью бросалась к заснеженным кустам, Но вовремя друг другу кричали мы:"Атас!" В сугробы зарывались и замирали там.

Лежали мы в холодной и пресной темноте, Как мышки подобравшись, тихонечко сопя, Когда же уходили в свой клуб уроды те, Опять ночной столице являли мы себя.

Мы ухали свирепо, как пьяная сова, Пинками жесть помойки мы принимались мять, Чтоб в страхе осознала буржуйская Москва, Что не у всех разумно бутылки изымать.

Разумнее не видеть, что мы такое пьем, И контрабандной водкой нам дать упиться всласть Тогда мы подобреем, тогда не проклянем Все то, что нам по правде пора давно проклясть.