– Земляки капитана откушают здесь только один раз?

– Один.

– Значит, капитан нашел для них помещение?

– Видимо, да.

И посланец удалился, так и не пожелав отвечать на расспросы «Розового куста» и «Меча».

Наконец вожделенное утро забрезжило над кухнями «Гордого рыцаря».

В монастыре августинцев часы пробили половину двенадцатого, когда у дверей гостиницы остановились какие-то всадники, спешились и зашли в дом.

Они прибыли через ворота Бюсси и вполне естественно, оказались первыми, прежде всего потому, что у них всех были лошади, а затем ввиду того, что гостиница «Меча» находилась в каких-нибудь ста шагах от ворот Бюсси.

Один из них, которого по его бравому виду и богатой экипировке можно было принять за их начальника, явился даже с двумя слугами на добрых лошадях.

Каждый из прибывших предъявил печать с изображением Клеопатры и был весьма предупредительно принят супругами, в особенности молодой человек с двумя лакеями.

Однако, за исключением этого последнего, гости вели себя довольно робко и даже казались несколько обеспокоенными. Видно было, особенно когда они машинально дотрагивались до своих карманов, что их одолевают немаловажные заботы.

Одни заявляли, что хотели бы отдохнуть, другие выражали желание прогуляться по городу перед ужином. Молодой человек с двумя слугами спросил, что новенького можно увидеть в Париже.

– А вот, – сказала г-жа Фурнишон, которой бравый кавалер пришелся по вкусу, – если вы не боитесь толпы и вам нипочем простоять на ногах часа четыре, можете пойти поглядеть, как будут четвертовать господина де Сальседа, испанца, устроившего заговор.

– Верно, – сказал на это молодой человек, – верно, я об этом деле слыхал. Обязательно пойду, черт побери!

И он вышел вместе со своими слугами.

К двум часам прибыла дюжина новых путешественников группами по четыре-пять человек.

Кое-кто являлся в одиночку.

Один даже вошел, как сосед, без шляпы, но с тросточкой. Он на чем свет стоит проклинал Париж, где воры такие наглые, что неподалеку от Гревской площади, когда он пробивался через тесную кучку людей, с него стащили шляпу, и такие ловкие, что он не смог заметить, кто именно был похитителем.

Впрочем, признавал он, вина всецело его: незачем было являться в Париж в шляпе с такой великолепной пряжкой.

Часам к четырем в гостинице Фурнишонов находилось уже около сорока земляков капитана.

– Странное дело, – сказал хозяин, – они все – гасконцы.

– Что тут странного? – ответила жена. – Капитан же сказал, что соберутся его земляки.

– Ну так что?

– Раз он сам гасконец, и земляки его должны быть гасконцами.

– И правда, выходит, что так.

– Ведь господин д'Эпернон родом из Тулузы.

– Правда, правда. Так ты по-прежнему считаешь, что это господин д'Эпернон?

– Ты же сам слышал – он раза три пустил «тысячу чертей».

– Пустил тысячу чертей? – с беспокойством спросил Фурнишон. – Какие такие черти?

– Дурак, это его любимое ругательство.

– Верно, верно.

– Удивительно только одно: что у нас лишь сорок гасконцев, ведь должно было быть сорок пять.

Но к пяти часам появились и пять последних гасконцев, так что постояльцы «Меча» были теперь в полном сборе.

Никогда еще гасконские физиономии не выражали подобного изумления: целый час в зале гостиницы звучали характерные гасконские проклятия и столь шумные изъявления восторга, что супругам Фурнишон почудилось, будто весь Сентонж, весь Пуату, весь Они и весь Лангедок завладели их столовой.

Некоторые из прибывших были знакомы между собой. Так, например, Эсташ де Мираду расцеловался с кавалером, прибывшим с двумя слугами, и представил ему Лардиль, Милитора и Сципиона.

– Каким образом очутился ты в Париже? – спросил тот.

– А ты, милый мой Сент-Малин?

– Я получил должность в армии, а ты?

– Я приехал по делу о наследстве.

– А, так. И за тобой опять увязалась старуха Лардиль?

– Она пожелала мне сопутствовать.

– И ты не мог уехать тайком, чтобы не тащить с собой всю эту ораву, уцепившуюся за ее юбку?

– Невозможно было: письмо от прокурора вскрыла она.

– А, так ты получил извещение о наследстве письменно? – спросил Сент-Малин.

– Да, – ответил Мираду.

И, торопясь переменить разговор, он заметил:

– Не странно ли, что эта гостиница переполнена, а все постояльцы – сплошь наши земляки?

– Ничего странного нет: вывеска очень уж привлекательная для людей чести, – вмешался в разговор наш старый знакомый Пердикка де Пенкорнэ.

– А, вот и вы, дорогой попутчик, – сказал Сент-Малин. – Вы так и не договорили мне того, что начали объяснять у Гревской площади, когда нас разделила эта громадная толпа.

– А что я намеревался вам объяснить? – слегка краснея, спросил Пенкорнэ.

– Каким образом я встретил вас на дороге между Ангулемом и Анжером в таком же виде, как сейчас, – на своих двоих, без шляпы и с одной лишь тростью в руке.

– А вас это занимает, сударь мой?

– Ну, конечно, – сказал Сент-Малин. – От Пуатье до Парижа далековато, а вы пришли из мест, расположенных за Пуатье.

– Я шел из Сент-Андре де Кюбзак.

– Вот видите. И путешествовали все время без шляпы?

– Очень просто.

– Не нахожу.

– Уверяю вас, сейчас вы все поймете. У моего отца имеется пара великолепных коней, которыми он до того дорожит, что способен лишить меня наследства после приключившейся со мной беды.

– А что за беда с вами стряслась?

– Я объезжал одного из них, самого лучшего, как вдруг шагах в десяти от меня раздался выстрел из аркебуза. Конь испугался, понес и помчался по дороге к Дордони.

– И бросился в реку?

– Вот именно.

– С вами вместе?

– Нет. К счастью, я успел соскользнуть на землю, не то пришлось бы мне утонуть вместе с ним.

– Вот как! Бедное животное, значит, утонуло?

– Черт возьми, да! Вы же знаете Дордонь: ширина – полмили.

– Ну, и тогда?

– Тогда я решил не возвращаться домой и вообще укрыться от отцовского гнева куда-нибудь подальше.

– А шляпа-то ваша куда девалась?

– Да подождите, черт побери! Шляпа сорвалась у меня с головы.

– Когда вы падали?

– Я не падал. Я соскользнул на землю. Мы, Пенкорнэ, с лошадей не падаем. Пенкорнэ с пеленок наездники.

– Это уж известное дело, – сказал Сент-Малин. – А шляпа-то все же где?

– Да, верно. Вы насчет шляпы?

– Да.

– Шляпа сорвалась у меня с головы. Я принялся искать ее, – это ведь была единственная моя ценность, раз я вышел из дому без денег.

– Какую же ценность могла представлять ваша шляпа? – гнул свое Сент-Малнн, решивший довести Пенкорнэ до точки.

– И даже очень большую, разрази меня гром! Надо вам сказать, что перо на шляпе придерживалось бриллиантовой пряжкой, которую его величество император Карл V[20] подарил моему деду, когда, направляясь из Испании во Фландрию, он останавливался в нашем замке.

– Вот оно что! И вы продали пряжку вместе со шляпой? Тогда, друг мой любезный, вы наверняка самый богатый из нас всех. Вам бы следовало на вырученные за пряжку деньги купить себе вторую перчатку. Руки у вас уж больно разные: одна белая, как у женщины, другая черная, как у негра.

– Да подождите же: в тот самый миг, когда я оглядывался, разыскивая шляпу, на нее – как сейчас вижу – устремляется громадный ворон.

– На шляпу?

– Вернее, на бриллиант. Вы знаете – эта птица хватает все, что блестит. Ворон бросается на мой бриллиант и похищает его.

– Бриллиант?

– Да, сударь. Сперва я некоторое время не спускал с него глаз. Потом побежал за ним, крича: «Держите, держите! Вор!» Куда там! Через каких-нибудь пять минут он исчез.

– Так что вы, удрученный двойной утратой…

– Я не посмел возвратиться в отцовский дом и решил отправиться в Париж искать счастья.

– Здорово! – вмешался в разговор кто-то. – Ветер, значит, превратился в ворона? Мне помнится, я слышал, как вы рассказывали господину де Луаньяку, что, когда вы читали письмо своей возлюбленной, порыв ветра унес и письмо и шляпу и что вы, как истинный Амадис,[21] бросились за письмом, предоставив шляпе лететь, куда ей вздумается.

– Сударь, – сказал Сент-Малин. – Я имею честь быть знакомым с господином д'Обинье,[22] отличным воякой, который к тому же довольно хорошо владеет пером. Когда вы повстречаетесь с ним, поведайте ему историю вашей шляпы: он сделает из нее чудесный рассказ.

Послышалось несколько подавленных смешков.

– Э, э, господа, – с раздражением спросил гасконец, – уж не надо мной ли, часом, смеются?

Все отвернулись, чтобы посмеяться от всего сердца.

Пердикка внимательно огляделся по сторонам и заметил у камина какого-то молодого человека, охватившего обеими руками голову. Он решил, что тот старается получше спрятать свое лицо, и направился прямо к нему.

– Эй, сударь, – сказал он, – раз уж вы смеетесь, так смейтесь в открытую, чтобы все видели ваше лицо.

И он ударил молодого человека по плечу.

Тот поднял свое хмурое строгое чело.

Это был не кто иной, как наш друг Эрнотон де Карменж, еще не пришедший в себя после своего приключения на Гревской площади.

– Попрошу вас, сударь, оставить меня в покое, – сказал он, – и прежде всего, если вы еще раз пожелаете коснуться меня, сделайте это рукой, на которой у вас перчатка. Вы же видите, мне до вас дела нет.

– Ну и хорошо, – пробурчал Пенкорнэ, – раз вам до меня дела нет, то и я ничего против вас не имею.

– Ах, милостивый государь, – заметил Эсташ де Мираду Карменжу с самыми миролюбивыми намерениями, – вы не очень-то любезны с нашим земляком.

– А вам-то, черт побери, какое до этого дело? – спросил Эрнотон, все больше раздражаясь.