Рукопожатия границ [Сборник рассказов]

Дневальный постарается просушить кое-какую одежду своих товарищей. А если море не даст, придется выходить и в эту ночь в сыром платье.

Делюсь своими мыслями с Катуковым.

— Э, не надо, — говорит он, — не жалейте нас, нам нужно пропитывать себя солью, как огурцы в кадушке.

Я знаю характер Катукова. Он живет так же, как и матросы, ничем себя не выделяя. На берег при стоянке сходит редко и пока не облюбовал какой-либо раскрасавицы. Ест со всеми вместе, спит в тесной каютке, где над головой провисает верхняя койка его помощника.

Вот и он, легкий на помине, помощник. Лейтенант Тестомес, мужественно боровшийся ночью с морской болезнью, чем-то взволнован. Тестомес служит первый год, недавно из училища, и все ищет в морской службе романтическую подоплеку.

— Что случилось? — спрашивает Катуков несколько строгим голосом, приучающим молодого офицера к суровой прозе жизни.

Тестомес протягивает бланк телеграммы:

— Сейнер «Баграт» терпит бедствие…

Катуков читает радиограмму и веселеет.

— Шамил? Неужели?

— Он, — отвечает Тестомес, — он же капитан «Баграта».

— Это еще ничего не значит…

— На сейнере заглох мотор, — объясняет помощник, — сейнер несет на камни.

— Я понимаю обстановку, но Шамил не станет просить помощи.

— Я тоже так думал, — Тестомес указывает на бумажку, — но факт налицо.

— Это Датико. Уверяю вас, только Датико. Шамил лучше пойдет на дно, чем запросит помощи от нас.

Из рубки высовывается радист, смышленый паренек из Ижевска, бывший контролер ОТК завода. Он передает приказ из базы: идти на помощь сейнеру «Баграт». Катуков приказывает изменить курс.

— Кто же этот Шамил? — спрашиваю я.

— Шамил Палба — капитан рыбацкого сейнера, король неприятностей.

Вскоре мы увидели беспомощно плясавшего на волне «Баграта». Он был доверху завален ставридой и сетями. Сами по себе сети весили немного, если бы не тяжелые грузила. В общем, «Баграт» был перегружен и сумел бы продержаться при действующем моторе, но старый парус, поднятый в критическую минуту, помочь не мог. Не было ветра. А волны от прошедшего ночью шторма шли, как говорится, шестибалльного роста.

На сейнере было пять человек, все мужчины, все усатые, в брезентовых куртках и резиновых сапогах. Один из них, с головой, обернутой белым башлыком наподобие чалмы, появился из моторного отсека и замахал в нашу сторону руками, как бы говоря: «Идите отсюда, кто вас просит?»

— Не хочет, — сообщил сигнальщик Ичкис, точно разгадавший эти жесты.

Катуков приложил ко рту мегафон и крикнул:

— Не дави фасон, Шамил. Сейнер загубишь!

В ответ Шамил также прокричал в мегафон:

— У тебя свое дело, у меня свое, Катуков!

— Не хочет на буксир, — сказал Тестомес, — плюнем на него, товарищ старший лейтенант.

— Есть же приказ, — строго вразумил своего помощника Катуков.

Высокая волна подняла «Баграт», накренила его на левый борт так, что парус приложился к воде. Затем «Баграт» почти пропал между двумя валами. И вдруг в воздухе протянулась тонкая линия, похожая на заброшенную лесу удочки. Вспыхнула красная ракета. Мы увидели стоявшего на борту сейнера высокого рыбака с ракетницей в поднятой руке.

Катуков обернулся ко мне:

— Датико — парторг рыболовецкого колхоза «Инди». Он не меньше нашего намучился с Шамилом. Конечно, надо выручать их независимо от того, хочет или не хочет этого Шамил Палба.

Мы сблизились с «Багратом» на футшток. Шамил не смотрел в нашу сторону. Мегафон был уже в руках Датико, высокого молодого парня с красивым лицом. Датико просил накачать сжатый воздух, чтобы запустить мотор.

Сблизились и сцепились отпорными крюками с первого же захода. На сейнер перебросили резиновый шланг. И так, подплясывая на волне, подали к мотору сейнера сжатый воздух.

Вскоре у кормы «Баграта» заклубился белый курчавый бурун. Датико благодарно потряс крюком. Шамил, что-то прокричав в нашу сторону, успел перебросить на палубу катера несколько штук крупных ставрид.

— Бедовый, — неодобрительно сказал рулевой Пантюков, — выходит, расплатился.

— Отдайте ему обратно! — крикнул Катуков.

Катер удалился на такое расстояние от сейнера, что рыбу трудно было вернуть. Поэтому кок Матюшкин, бросившийся исполнять приказание, швырнул только одну ставриду в море, а остальные… Разве можно упрекать Матюшкина, решившего полакомить ухой команду после трудной штормовой ночи!

Через несколько минут из камбузного люка долетели на мостик запахи поджариваемой в собственном соку жирной ставриды.

Когда стали на якорь, Катуков сказал мне, как бы оправдываясь:

— Некоторые считают, что между пограничниками и отдельными рыбаками существует неприязнь. Чепуха. Вы видели…

— А почему так вел себя Шамил?

— Шамил — исключение. «Высокоорганизованная личность». Рыбаки для выхода в море должны брать у нас «отходную». Кто нарушает? Шамил. Лишать его права командовать не хочется. Рыбак он хороший. Но с «Багратом» ему все же придется расстаться. Считайте, после моего рапорта он уже не будет капитаном «Баграта». Пусть потренирует свой характер на каком-либо баркасе.

Катуков сдержал свое обещание. Шамила отстранили от командования «Багратом». Правление рыболовецкого колхоза «Инди» считалось с мнением пограничников. Шамила перевели старшим гребного баркаса «Муссон», старого баркаса полуфелюжного типа, доживающего свой век в трехмильном радиусе близ мыса Инди и зарегистрированного на причале под номером двадцать вторым.

Шамил меня почему-то заинтересовал, и я постарался встретиться с ним, будто случайно заехав к отцу его жены, старому абхазцу Платону Кохелия, жившему в горах, в нескольких километрах от поселка Инди.

Редко можно встретить людей более приветливых и гостеприимных, нежели абхазские крестьяне. Они не знают, куда усадить гостя и чем его накормить. Абхазец может потом месяц вести весьма скромное существование, но гость должен получить все. Платон Кохелия жил в легкой хижине, сплетенной из прутьев рододендрона. Двери и окна были сделаны из каштана, дерева чрезвычайно прочного и красивого в обработке. Посредине хижины горело несколько поленьев. Дым выходил через отверстие в соломенной крыше, которая под действием дыма, тепла и смоляной копоти в конце концов затвердела, как цемент. Стол был накрыт во дворе. Над очагом в большом котле варилось мясо недавно зарезанного бычка-двухлетка. Во втором котле, меньшего размера, готовили мамалыгу из грубо измельченной кукурузы. Две женщины — теща Шамила и его жена — месили пшеничное тесто. Девушка лет пятнадцати с красивыми любопытными глазками толкла в медной ступке мякоть грецких орехов.

За столом, где угощали радушно и без назойливости, сидели только мужчины. Абхазцы в редких случаях приглашают за стол женщин. Поэтому за абхазским званым столом бывает скучно и несколько официально.

Шамил сидел на почетном месте рядом с худым стариком, недавно приехавшим на маленькой гнедой кобыленке. Старик без посторонней помощи спрыгнул на землю, отдал повод Шамилу и бодро пошел по двору, легко ступая ногами, обутыми в мягкие кожаные чувяки.

— Немного болею, — сказал старик, поздоровавшись со всеми за руку.

— Болезни всегда обходили тебя, — сказал Платон Кохелия.

— Залезла одна вот сюда, — ответил старик и указал на поясницу.

— Нет, это не подходит тебе, — сказал серьезно Платон и покачал головой, — тебе-то всего сто с небольшим.

— Сто девять, — поправил старик и улыбнулся.

Он слушал Шамила, изредка кивая головой, замотанной башлыком. Перед стариком стояло блюдо с мясом. Лопатка бычка, повернутая тонкой костью к старику, и услужливо поданный острый нож свидетельствовали об уважении к гостю. Старик слушал Шамила и ел мясо маленькими кусочками. Вино он пил наряду со всеми, стараясь не замочить чуточку подстриженные седые редкие усы.

— О чем они говорят? — спросил я Платона.

— О жизни человека. — Платон неторопливо ел мясо, макая его в аджику, то есть соль, смешанную с перцем и ароматными травами. — Шамил считает, — продолжал Платон, — что возраст человека определяют его дела. И еще он говорит: человек живет долго не потому, что имеет вволю мяса и вина или кушает сыр, сколько хочет, или дышит горами. Человек может жить долго, как ворон или чинара, если он спокоен. Человек умирает раньше срока не от вина или плохого урожая, а от дурного соседа.

— Соседа? — переспросил я.

— Не только соседа. Человек мешает человеку. Я хочу одного, а другой заставляет меня делать иное. Я хочу идти так, а другой говорит, иди этак…

— Это говорит Шамил?

— Да.

— Почему же так думает Шамил?

— Я не знаю, что думает Шамил, а слышу, что он говорит… — уклончиво ответил старик.

Подали жареную ставриду. Платон вышел встречать запоздавших гостей, приехавших из отдаленных поселений. На двух буйволах, запряженных в двухколесную скрипучую арбу, абхазцы привезли бочонок вина. Девушки в кувшинах подносили воду. Предвиделся затяжной пир.

Мне надо было возвращаться в город, а побеседовать с Шамилом хотелось, и я подсел к нему поближе.

Шамилу, пожалуй, уже за сорок. У него сильные волосатые руки, со следами вара на пальцах, крепкий затылок и лысая голова. Глаза у него маленькие, их взгляд производит неприятное впечатление, уши сплюснуты. Беловатый шрам, идущий от носа по краю губ, не слишком украшает его грубое лицо с мясистыми щеками и раздвоенным властным подбородком. Заметив мое пристальное к нему внимание, Шамил недовольно сдвинул брови и, дослушав очередной тост, восхвалявший какого-то знатного колхозного бригадира с кинжалом у пояса, медленно выпил стакан вина.

Я подвинул Шамилу рыбу.

— Не ем, — сказал он, — ставрида пахнет дельфином.

Пили за Шамила. Он хмуро смотрел на стакан, на свои руки, и нельзя было понять, сердится он или смущается. Тамада, ответственный работник из района, нагнулся к Шамилу и что-то сказал. Шамил кивнул и принялся читать на абхазском языке. Я догадался, что это были стихи.

В Абхазии пользуется огромнейшей и вполне заслуженной популярностью народный поэт Дмитрий Иосифович Гулиа. Может быть, Шамил выучил его стихи?

— Стихи Гулиа мы все знаем, — ответил Платон, — знает их и Шамил. Сейчас он рассказывает нам свои…

Спустя некоторое время я спросил тамаду, что воспевал Шамил.

— Море и рыбу, — ответил тамада и принялся наливать вино в восемь стаканов, по числу произнесенных тостов. Эти восемь стаканов кислого вина должен был вначале выпить сам тамада, вновь наполнить их и передать следующему. Отказаться — значило навлечь на себя неудовольствие гостей и оскорбить хозяина дома. Дело могло окончиться дурно, надо было поскорее уезжать, кстати, уже темнело и собиралась гроза. Мне не хотелось покидать этот гостеприимный дом, не выяснив подробнее о содержании стихов, сочиненных Шамилом.

— Море не любит человека, — ответил на мой вопрос Шамил, и глаза его загорелись каким-то новым огнем, осветившим и облагородившим его лицо, — море всегда хочет наказать человека. Море любит рыбу. А когда человек хочет поймать рыбу, море заступается за нее, не дает. О том, как воюет море с рыбаком, я и говорю.

— Вы давно пишете стихи?

— Я их не пишу, — он показал свои руки, — такими руками их не поймать на бумагу.

— Но ведь вы читали свои стихи?

— Свои… Я их держу в голове. Пишут те, у кого плохая память. Стихи — это песня. А песню никто не поет по бумажке. Если песню поют по бумажке, значит, песня никому не нужная…

Шамил замолчал и принялся за восемь стаканов вина, преподнесенных ему тамадой на подносе. Перед тем как выпить очередной стакан, он обращался к тому, в честь кого пьет, и произносил короткую речь, расхваливая хорошие качества этого человека. А за абхазским, так же как и за грузинским, столом никогда не сидят плохие люди.

— Вы знаете старшего лейтенанта Катукова? — спросил я Шамила.

Шамил помрачнел и ответил не сразу.

— Знаю. Всегда жди от него… Он меня хочет поймать. Он пришел лейтенантом, теперь стал старшим лейтенантом. Хочет на мне дослужиться до капитана. Он никогда не будет гостем за моим столом.

…Мы возвращались в глухой темноте после внезапно налетевшего ливня, размывшего горные тропы. Шумно текли потоки. Стучали камни. Невзрачные на вид верховые лошаденки бережно доставили нас на дорогу, к нашему автомобилю.

Встреча с Шамилом и его слова о Катукове могли заставить призадуматься кого угодно. Почему Катуков старательно пытался убедить меня в отсутствии неприязни между рыбаками и пограничниками? Я не рассчитывал найти какие-то скрытые пружины, действующие на эти отношения, так же как не предполагал отыскать романтику в будничном деле. А все же было интересно. Я зачастил на Инди. Романтика была в другом: в любую непогоду, днем и ночью моряки-пограничники зорко охраняли наши морские рубежи.

В конце мая, студеного мая пятьдесят пятого года, произошло событие, круто изменившее отношения между Катуковым и Шамилом Палба. А произошло это так. Накануне шторма, вечером, из Севастополя было прислано предупреждение. Метеослужба предсказывала свежую погоду и шквал в этих широтах.

Никогда не относитесь скептически к шквалам на Черном море. Мне неизвестно, как и почему внезапно возникают эти явления стихии, но мне пришлось испытать их поразительную быстротечную мощь.

В памятную ночь я заночевал в поселке Инди, в дощатом домике одного знакомого рыбака, который за небольшую плату предоставлял комнату, койку и чистое белье. Домик находился почти возле моря. Я не люблю и даже, больше того, боюсь купаться в море ночью. На этот же раз не мог устоять против соблазна. Море было так спокойно, так тихо плескалось у берега. Не заплывая далеко, мы искупались и освеженными вернулись в дом. Небо было черное, будто его завесили бархатом.

К утру сгустилась духота. Несмотря на раскрытые окна, нечем было дышать. Я вышел на крыльцо. Но и на воздухе было не лучше. Пальмы, поднимавшиеся ввысь своими тонкими стволами, молчали. А обычно даже слабый ветерок шелестит в их чутких макушках. Море только угадывалось по легкому всплеску и еле заметному движению бриза.

Было то время ночи, когда все спят, даже летучие мыши. Только бессонные лучи прожекторов вспыхивали там и здесь с равными промежутками времени.

Кто-то вышел из соседнего домика, белевшего каменными сваями между бананами, и направился к морю. Это был Шамил. Он нес весла. За ним шел паренек лет восемнадцати — сын старого рыбака Саула, потерявшего правую ногу в Керчи в мае сорок второго года. Паренек закончил десятилетку, но не прошел по конкурсу в Сухумский пединститут и остался в артели, где работал второй год на баркасе «Муссон» вместе со своим отцом. Теперь на «Муссоне» старшим был Шамил.

— Я сбегаю к пограничникам, — сказал паренек, подстраиваясь под твердый и решительный шаг Шамила.

Тот по-абхазски что-то возразил ему глухим недовольным голосом.

— Если будет шторм, лучше идти без отца, — продолжал паренек, — председатель заменит другим.

— Ты глуп, парень, — сказал Шамил, — зачем обижаешь отца?

…На рассвете зазвенели стекла в окнах, заплясали занавески. Хозяин вошел ко мне в комнату и закрыл окна.

— Шамил опять ушел в море без «отходки», — неодобрительно сообщил хозяин, — люди тревожатся. Уже приходили пограничники. Дозор недосчитал на причале номер «Муссона».

Я вышел из дома и понял, что люди поселка Инди не случайно обеспокоены судьбой баркаса Шамила. По небу неслись серые облака. Завывал ветер. Чаек не было видно. Волны с шумом обрушивались на берег. Люди смотрели на море, где ничего не было видно. Тихо говорили о Шамиле. Только жена Саула ходила между людьми и спрашивала:

— Какая мода у Шамила? Почему он взял такую моду?

Она больше ничего не говорила, но все понимали ее. Надо было сходить на заставу, там бы сказали более точно о шторме. Там служба, а у Шамила старые рыбачьи приметы. Теперь, гляди, и накроет шквал Шамила и всех на «Муссоне».

Датико подъехал на грузовике, пахнущем рыбой, соскочил на камни.

— Он у меня теперь будет ловить бычков на удочку, — грозился Датико.

— Надо было спасать сети! — сказала жена Шамила, защищая мужа.