Помоги проекту - поделись книгой:
— Сети капроновые. Цена им десять тысяч, Датико, — сказал какой-то рыбак. — Шамил правильно вышел в море, он предчувствовал шквал.
— Зачем он забрал моих? — причитала жена Саула. — Звонил на заставу, Датико?
— Я сам поеду на заставу, — сказал Датико.
Мы быстро доехали до заставы. Начальник заставы хмуро оглядел Датико.
— Хватились, — сказал он, — уже приняты меры… Так всегда с вами, горе-рыбаки.
Оказывается, часовой со сторожевой вышки заметил баркас, захваченный шквалом, на траверзе мыса Инди, а начальник заставы немедленно доложил начальнику отряда.
…Дежурный катер Катукова стоял на швартовых у южного пирса в готовности к походу. Когда было получено приказание дежурного, катер снялся и вышел в море, в район мыса Инди. Пройдя ворота, легли на курс 288°, дав ход около пятнадцати узлов. Как ни напрягали зрение все, кто находился на палубе, баркаса пока не было видно. Катер шел при сильной качке. Через двадцать минут после выхода сигнальщик Ичкис обнаружил баркас Шамила в 20 кабельтовых. Для сближения легли на курс 310°. В это время от сильной килевой качки вылетели болты, соединяющие крышку мотора правого двигателя с фланцами вала. Пришлось снизить ход почти наполовину, идти под левым двигателем.
Катуков сообщил по радио о происшествии, приказал устранить повреждение и начал маневрировать, чтобы взять на буксир баркас. Описание, сделанное в вахтенном журнале, не могло рассказать и сотой доли того, что происходило в море.
Мы наблюдали с вышки. Это крепкое, свитое из металла сооружение гудело, свистело и, казалось, гнулось под сильным зюйд-вестом. В бинокль видели, как боролись со штормом рыбаки на баркасе. Нельзя сказать, было это мужественно, героично, или это являлось их обычным поведением.
«Муссон» не ставил парус. При таком шквале парус мог бы перевернуть баркас. На веслах сидели Шамил и сын старого Саула. Сам Саул находился у руля. На рыбачьих баркасах тяжелые весла. Человек, привыкший к прогулочным шлюпкам, не справится даже с одним таким веслом. Можно было представить степень напряжения сил команды «Муссон», пытавшейся все же дойти до мыса на перегруженном сетями баркасе.
— Перекинет, — сказал часовой, — молодые продержатся, а Саулу конец. Сидел бы чучелом на плантации, ан нет, лезет в море… Опять захлестнуло!..
Катер сблизился с баркасом на переменных курсах и лег в дрейф. Баркаса не было видно, его прикрыл катер. По тому, как мотался колпак радиолокационной установки, можно было определить, как трудно подойти вплотную и снять людей. Конечно, сейчас бросили им концы и Катуков кричит в мегафон, приказывая обвязаться канатами. Матросы держатся за леера и орудуют крюками.
Катер развернуло другим бортом, подбросило, стал виден баркас, мгновенно провалившийся в ущелье между двумя огромными волнами. На баркасе оставался только Шамил. Он размахнулся и забросил конец на катер. Ага, баркас берут на буксир!
Катер опять развернуло, баркас отбросило назад. На нем уже никого не было. Тонкая ниточка каната связывала «Муссон» с катером.
Я представляю встречу Шамила с Катуковым на борту катера, штурманскую рубку, куда набились рыбаки в их мокрых доспехах, заветную фляжку с коньяком «три звездочки», которую держит Катуков на всякий случай в своей каюте. Шамил отказался, безусловно, а паренек пьет. А может быть, возится возле отца. Неизвестно, как перенес Саул это приключение.
И совершенно точно можно представить радиста, скрючившегося в своей рубке. В эфир летит лаконичная радиограмма: «Три человека взяты на борт». Лейтенант Тестомес, упершись локтями в штурманский столик, аккуратно вписывает фамилии взятых на борт, номер судна, его название и, конечно, старательно выводит фамилию и имя вызволенного из беды старшего на баркасе Шамила Палбы.
На вышку поднялся заместитель начальника заставы лейтенант Пылаев, прибывший сюда недавно из Даурских степей.
Наклонившись к уху, чтобы перекричать ветер, он сообщил, что начальник отряда запретил возвращение на базу катера Катукова из-за большого наката и приказал следовать к «Эленафту».
— Туда сейчас едут семьи, рыбаки. Пляшут от радости… — сказал Пылаев. — Может, вы хотите?
Шофер погнал грузовик к «Эленафту» на безумной скорости. Катер входил в небольшую бухточку. Через палубу «Эленафта» катила волна. В кипящих смерчах гудели его ржавые стальные надстройки. Катуков не рискнул швартоваться у «Эленафта» и вытравил якорь-цепь.
Шлюпку, посланную к катеру, швыряло, как гусиное перышко. Все знали, что рыбаки спасены, а все же напряженно следили за появлением на борту Саула, его сына и Шамила. Последним в шлюпку сел Катуков, и она пошла к берегу. Когда шлюпка подвалила, сидевший на носу Шамил, не доверяя швартовому концу, уцепился за сосновую сваю, чтобы закрепить шлюпку и Дать возможность поднять старого Саула. Я заметил, что руки Шамила были в крови, на суставах содрана кожа. Когда все попали на пирс, Шамил оставил шлюпку, поднялся, покачнулся, хотел отвести протянутые к нему руки. Но потом оперся на подставленные плечи и, тяжело ступая, прошел в глубину причала, куда не достигала волна. Возле Шамила хлопотала жена, пытаясь скрыть от мужа свои слезы. Шамил, не глядя на жену, приложил к ее щеке свою ладонь, и я заметил, как женщина прикоснулась к ней губами.
А обрадованный Датико бушевал:
— Такой стол накроем, товарищ Катуков!
— Вот и хорошо, — сказал Катуков. — У Шамила есть еще одна причина повеселиться.
— Надо ехать с нами! Приглашаем! — требовал Датико.
— У меня команда.
— Давай всю команду!
— Нам гулять нельзя, Датико, — сказал Катуков, — а когда-нибудь заедем, если не прогоните, сядем за ваш стол… — И Катуков посмотрел на Шамила улыбающимися глазами.
Шамил подошел к Катукову:
— Ты будешь моим первым гостем, товарищ Катуков… — тихо сказал он. Его голос дрогнул, и он не закончил мысли.
Растроганный Катуков отшутился:
— Э, Шамил, не верю. Ты дал слово никогда не садиться со мной за один стол.
Шамил, ничего не ответив, взял молча руку Катукова и как-то осторожно, бережно пожал ее.
ПОГОНЯ
Очевидно, нарушитель чувствовал себя не лучше, потому что оба они упали в снег одновременно, точно сговорившись заранее.
Распластавшись на снегу, Гусятников молча смотрел на противника». — Хорунжий читал ровно, спокойно. Только очень внимательный слушатель мог бы заметить, что иногда его голос на каком-либо слове нет-нет да и дрогнет от скрытого волнения.
Слушали все внимательно. Тесный кружок склонившихся голов сомкнулся вокруг заместителя командира заставы. Свет низкого, заходящего солнца серебрил его волосы, стелил сверкающую скатерть на столик у окна и зажигал искры на эбонитовой трубке полевого телефона. За стеной дятел настойчивым стуком раскалывал тишину. Стояла июльская жара, в воздухе пахло лесом.
Войтек Влодарский, худенький молодой паренек в выгоревшем мундире с одной «палкой» на рукаве, подперев голову руками, смотрел в лицо хорунжему. Он знал этот рассказ. Знал, что Гусятников сбросил сапоги и бежал по снегу босиком, чтобы догнать нарушителя границы, насмерть сразиться с ним… Войтек читал рассказ уже два раза. И, несмотря на это, он не мог сдержать волнения. Хорошо написал этот рассказ советский писатель, правдиво! А кроме того, рассказ еще и о «товарищах по профессии», о русских пограничниках. Жалко только, что у Гусятникова тогда не оказалось хорошей собаки, с ней было бы легче…
В стенной газете подвигу Гусятникова посвящалась заметка, всего пять строк.
Хорунжий перевернул страницу и, незаметно повышая голос, заканчивал чтение:
— «12 декабря товарищ Гусятников Г. М., пулеметчик и член ВКП(б), при условии мороза и без наличия сапог, задержал нарушителя госграницы».
От редакции:
«По таким, как товарищ Гусятников, надо держать равнение!»
Хорунжий передохнул и продолжал:
— «Пораженные протокольной плотностью „описания“, мы спросили редактора:
— И это все?
— В основном все, — подтвердил редактор спокойно.
— Решительно все?
И вдруг собеседник наш заметно смутился.
— Верно, — сказал он, замявшись, — есть факт. Километры не проставлены.
Намочив чернильный карандаш, он вывел твердыми печатными буквами:
„А всего пройдено 36“.
— Так будет верно, — сказал он, успокоившись…»
Когда хорунжий кончил читать, несколько минут все молчали.
— Настоящий был этот парень, Гусятников, — вздохнул Пилярчык и покрутил коротко остриженной головой.
Пилярчык бледный, незагорелый. Он недавно из госпиталя, где лежал после ранения в плечо, полученного в перестрелке.
Капрал Драбик повернулся в сторону Пилярчыка:
— Правдивый рассказ. Жаль, что о нас до сих пор ничего не написано.
— Не было, так будет. Ведь о советских пограничниках уже написано, и немало…
— Потому, что боевой путь у них длиннее. Почти от самой революции…
— Напишут и о нас.
— Да разве есть у нас о чем писать? — задумчиво прервал собеседников молчавший до сих пор Войтек Влодарский.
Он все еще сидел у окна и гладил рукой короткие льняные волосы. У Войтека было темное, опаленное солнцем лицо, только белки глаз и светлые брови выделялись на нем.
Многие не согласились с Влодарским:
— Как это не о чем? А о солдате Врубеле?
— А о нашем Пилярчыке? Как его тот тип ранил, а он не отступился от него и захватил.
— Что обо мне говорить, — махнул рукой Пилярчык. — Любой поступил бы так же…
— Вот именно: любой. — Капрал Драбик стукнул кулаком о колено. — И о каждом можно писать. Хотя бы о тебе, Войтек! Или ты считаешь, что о тебе не стоит писать? Как ты со своим Боксом несешь службу на границе, можно повесть написать.
— Ты преувеличиваешь, Драбик, — говорит смущенный Войтек. — О таких, как Гусятников, книги надо писать. Это герой. А я, как этот русский пограничник, пожалуй, поступить бы не мог. Трудно.
— Ясно, трудно. — Драбик стал серьезным, нахмурился. — На такое дело нужен крепкий человек… Рисковал жизнью. Если тебе вот так придется, Влодарский, то подумай о Гусятникове и будешь знать, что и как…
— Подумать можно. И сам знаю, что нужно. Я зубами бы за горло, но не пустил бы эту мразь через границу. У нас в деревне люди только жить начинают. Защищать надо. Я знаю. Но чтобы так, как Гусятников, едва ли. Даже снега нету… — Он с сожалением посмотрел на покрытый тенистой зеленью склон горы, видневшийся за окном.
Хорунжий наклонил голову и улыбнулся.
У ворот заставы они остановились.
— Заряжай! — приказал капрал Драбик.
Подняли вверх дула автоматов, заложили диски. Влодарский встал на колено и прикрепил повод к ошейнику Бокса. Овчарка посмотрела умными глазами, лизнула руку. В свете огромного, висящего над кронами деревьев месяца серебрилась ее шерсть.
Драбик толкнул локтем Влодарского:
— Ты идешь первый, я охраняю. Связь зрительная, ночь сегодня ясная. Если что увидишь, стукни по стволу автомата — услышу.
— Хорошо.
Тронулись…
У выхода с заставы блеснул штык на винтовке часового. Войтек еще с минуту слышал обрывки радиопередачи, доносившейся из-за забора, а потом только дыхание — свое и Бокса.
Уже десятки раз Войтек выходил на охрану границы. Однако будни службы не стерли того впечатления, которое он пережил, когда первый раз услышал слова: «Доверяю вам охрану границы Польской Народной Республики». Будто и слова обычные, а как вспомнишь их, так сильнее забьется сердце…
Вышли из леса. Под ногами, в долине, мигала огоньками деревня. Оттуда неслись ворчливый треск мотора и веселая мелодия марша. «Кино к ним приехало, — догадался Войтек. — А у нас в деревне уже электричество провели…» Он нащупал в кармане шелестящий конверт письма, полученного вечером. Постарался себе представить, как теперь выглядит отцовская изба с лампочкой у потолка. Может, и в сенях лампа светит? Мать возвращается из хлева, несет голубое эмалированное ведро с парным молоком. Наверное, радуется…
Войтеку вспомнилась Франка. Девушка что надо. Другой такой не только в деревне, но и в Люблине не найдешь. Глаза голубые, с искоркой, губы, как вишни, а волосы, заплетенные в две тяжелые косы, как спелая пшеница. И пахнут эти волосы, когда их целуешь, так, что и словами не передашь…
Дорога все круче взбирается в гору. Соленые капли стекают по щекам и уголкам рта. До границы уже близко. Приостановились в тени трех толстых деревьев около просеки. Вот она, граница… Между двумя стенами деревьев стелется свет месяца. Здесь, на дороге, растет молодая трава, по которой никто не ходит. Из зелени торчит небольшой светло-серый гранитный столбик — камень 153. Вдали темнеет Строма, там растет белый бук, дерево с ободранной внизу корой, служащее пограничникам ориентиром.
Тишина… Влодарский знает, что сейчас они медленно пройдут по участку, потом залягут, потом… Одним словом, как всегда. В лунную ночь ни один преступник через границу не пойдет. Другое дело, когда тучи, дождь. Сейчас на границе спокойно, тихо. Тихо и в деревне Войтека…
— Пойдем к буку, — шепчет капрал. — Ты по самой границе, а я глубже, лесом.
Осторожно передвигаются они от дерева к дереву, прислушиваются. Так надо, служба… Хорошо видно при свете месяца. Трава не смятая. Если бы что было, то остался бы след, темное пятно…
Бокс дергает поводок и останавливается с опущенной к земле мордой. Войтек становится на колени и ясно видит сломанную веточку, мох, содранный с камня. «Очевидно, предыдущий патруль. Ведь трава… Нет, на траве тоже след: две глубокие ямки рядом».
Раздается удар о ствол автомата. Быстрые шаги Драбика.
— Есть.
— Где?
— Здесь…
Капрал поднимает автомат, и две короткие очереди разрывают тишину, лесное эхо повторяет их, несет в долину. Теперь на заставе знают, что кто-то перешел границу. Зазвонят телефоны, выбегут вооруженные патрули.
— Будем догонять, — говорит Драбик.
Влодарский дал Боксу понюхать след, сменил повод на шнур и бросил коротко:
— Ищи!
Они с места пустились бегом. Их несет уклон холма и пружинистая подстилка моха, но вот лес становится гуще, след идет по откосу в узкий овраг и пропадает в ручье. Бокс стоит над водой и вопросительно глядит на своего хозяина.
— Хитрая бестия! Думает, что уйдет! — Драбик тяжело дышит.
Поделиться книгой: