Этюды об ибн Пайко [Тройной роман]

В день Святого великомученика Пантелеймона, когда обувная гильдия выезжала в монастырь в Нерези, Тодора схватила недавно родившуюся Костадинку, Косту, и первая вышла к воротам, чтобы поскорее сесть в двуколку на постланный коврик. У всех ремесленников в городе были свои праздники — скорняки справляли свой на Ильин день, медники — на Святого Спиридона, садоводы и виноградари — на Святого Атанаса, портные — на Петров день, и все приглашали к себе на торжество гостей, и турецкую верхушку, и других знатных горожан. Праздник обувщиков надень Святого Пантелеймона Тодора считала самым главным, а честь, которую им в тот день оказывали, полностью заслуженной, в том числе и ею. У сапожника Иосифа в Нерези был небольшой виноградник. Хотя словом «нерези» древние славяне называли неказистую, необрезанную лозу, а по этому слову весь край и получил такое название, нережский виноград Иосифа и еще одного-двух ремесленников был всем известен своим вкусом и сладостью. От густых каштановых лесов веяло прохладой, самшитовые деревья спускались вниз по склонам горы к реке Треска. Тодоре казалось, что балконы на зданиях с комнатками-кельями для паломников рядом с монастырем, построенных за счет гильдии сапожников из Скопье, висят между небом и землей, о таких говорилось в сказках, которые ей рассказывали мать и ее старшие сестры, потому что, когда она смотрела с них на долину Вардара, видневшуюся внизу, взгляд ее будто обретал крылья и взлетал ввысь, а не падал в глубину долины.

В тот день Тодора привела Петре в Храм святого великомученика Пантелеймона.

«Смотри, — сказала она ему, — смотри, и все поймешь».

«Что это?» — покорно спросил Петре, но, к несчастью, опять оперся на больную ногу, что просто взбесило Тодору.

«Император Алексей Комнин. Византиец. Который построил храм великомученика Пантелеймона. Имя его дочери было Феодора, то есть Тодора. Понял теперь?»

«Фу! Никаким императором он не был», — сказал Петре, но тут же замолк. С таким драконом рядом лучше вести себя поскромнее, безопаснее держаться за завязки ее передника.

Они рассматривали фрески, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, как зачарованные. Фрески сияли над ними, как усмиряющий Божий взгляд. Оплакивание Христа, Снятие с креста, Сретение, Успение Богородицы… Святой Архангел Михаил был изображен со свитком в левой руке и с мечом в правой, и этот несчастный меч как будто разбудил ибн Байко.

«Ну, хорошо, Тодора, — повернулся он к своей жене, — так каким тебе хотелось бы, чтобы я был?»

«Как король Марко», — без раздумий сказала она, как отрезала.

«Как король Марко?»

«Ну, а почему бы и нет? Если был один такой, значит, могут быть еще».

Тодора облизала свои толстые губы, как будто только что поцеловалась с вышеупомянутым героем.

«Но он только и умел, что палицей махать».

«Да, чтобы таких, как ты, по стенке размазывать».

«И хлеб ел целыми буханками, а вино пил бочками».

«Даже прислуживать ему было бы для тебя честью», — Тодора даже зарумянилась, стараясь побыстрее ответить.

«А женщин у него знаешь, сколько было?»

«Ну, и сколько? Он одну только Дуню Гюзели любил!»

«Послушай, ты, дура, — воскликнул Петре, внезапно расхрабрившись, — неужто ты и впрямь слепая? У него ведь тоже была жена Тодора, ты не знала?»

Тодора с недоверием посмотрела на него и так сильно стиснула Костадинку, которую она держала на руках, что девочка захныкала.

«Тодора, Тодора. Только была она не его женой, а женой Григора Хлапена, вельможи из Бера. Он ее украл у Хлапена, попользовался, потом вернул мужу, а себе взял свою первовенчанную жену Елену, дочку Хлапена. Вот, он какой был, твой ненаглядный король Марко! Женоненавистник и женолюб, ты что, хочешь, чтобы я тоже таким стал?»

Костадинка, Коца, тут заплакала еще громче, как будто плача вместо Тодоры. Глаза Тодоры же оставались сухими как порох, но пылали от ненависти и гнева, словно в них насыпали жгучего красного перца.

Ибн Байко вышел из храма с гладким и белым лицом, как будто он только что вышел от цирюльника, попрыскавшего его розовой водой и намазавшего всякими брадобрейскими притираниями. Сердце у него колотилось. Он чувствовал себя смелым и сильным, и ему было странно, почему до сих пор и так долго он позволял кому-то себя унижать и оскорблять… Теперь же Петре, не теряя ни минуты, хром-хром, решительно заковылял прямо к столу, за которым сидели мутесариф Абдулла-бей, кази[42] и мулла, диздар[43] и его помощник, а еще алайбей, начальник над конницей. Ибн Байко быстро поклонился и ко всеобщему удивлению без всякого приглашения сел на ковре рядом с ними. «Это, конечно, не султан Баязид, но если сложить всех этих высокопоставленных господ вместе, то получится что-то весьма похожее», — сказал он сам себе.

Священник Никола из квартала Ралин Панта спросил Тодору:

«Что тебя мучает, дочь моя, что ты приехала ко мне в такую даль?»

Священник Никола не был близко знаком ни с Тодорой, ни с ее отцом. Но как раз поэтому она и отправилась к нему, причем именно в пятницу, когда у мусульман праздник, и большая часть их лавок, мимо которых ей пришлось пройти, была закрыта. Вообще-то она пошла бы и к митрополиту, настолько сильно она была разгневана. Но дело было в том, что, хотя турки не обращали большого внимания на христианские церкви и священников, их число все равно продолжало уменьшаться. Не было уже и первого митрополита Матея, человека видного даже среди турецкой знати, который никогда не сдавался и поддерживал связи с самим султаном. Митрополию Скопье и все принадлежавшие ей приходы слили с Охридской архиепископией, и Скопский митрополит, которому просто негде стало жить, обретался в скромной церкви Святого Иоанна Предтечи где-то на краю города. Честно сказать, оставалось еще несколько священников из маленьких церквушек, по одному или по два в кварталах Генко, Рале и Станимир, но и их становилось день ото дня все меньше, их число таяло как снег.

Священник Никола из квартала Ралин Панта своим острым и ясным взором сразу увидел, что женщина пришла к нему не из-за особого к нему почтения, а для того, чтобы его использовать. Он понял, что женщина эта хитра, и что наверняка будет стараться показаться благостной, чтобы скрыть свою силу, которая все равно пробивалась из-под напускного смирения, как струя воды из лопнувшей трубы.

«Говори, дочь моя, не бойся ничего», — сказал ей священник, не показывая, что сразу раскусил Тодору.

«Благий отче, — умильно начала Тодора, — я пришла к тебе, потому что терзает меня мука мученическая, мука, о которой даже близкие мне люди не знают. Не торопись казнить меня, прежде выслушай все, потому что знаю я, что строго будешь судить меня, как судят жену, мужа предавшую».

«Если ты колеблешься из-за чего-то, дочь моя, — сказал поп, — здесь найдешь ты умиротворение душе твоей. Не бойся, рассказывай!»

Тодора тяжело переступила с ноги на ногу и намеренно вытерла руки о передник, приподняв его, будто готовясь к причастию, и священник увидел тогда ее живот, выпирающий далеко вперед.

«Да ты тяжела, что ли, дочь моя?»

«Да, тяжела, отче. Но лучше бы этот хромой негодяй меня проткнул кинжалом. Стыдно мне говорить такое, но я бы не просила защитить меня от этой вонючей деревенщины, если бы не самая страшная мука, которая меня мучает. Он не только мое несчастье, отче. Он всем приносит несчастье. В нашем квартале, может быть, ты уже слышал об этом, на днях чума появилась, и это еще недостаточное наказание всем нам за то, что мы терпим этого грешника среди нас».

Тодора тяжело вздохнула:

«Ты, наверное, удивляешься, отче, думаешь, что же это за женщина такая перед тобой. Но если я тебе скажу, что он сбежал из монастыря Святого Георгия, тогда тебе все станет ясно. Я сплю с ним, делю с ним хлеб, и он делает мне детей, но с тех пор, как вчера у нас по соседству появилась чума, у меня с ума нейдет мысль, что все причины наших бед в нем, потому что он грешен перед святыми и должен понести заслуженное наказание. Не избежать ему кипящего котла, не так ли, отче?»

Короткий всполох в глазах Тодоры сказал священнику Николе больше, чем та хотела бы открыть. Дело было вовсе не в чуме, этой злой черной гостье, которую постоянно приносили с востока, из Стамбула, и она вспыхивала то в одном, то в другом районе Скопье — ее всегда считали неизбежным и вместе с тем оборимым злом, если только она не охватывала вдруг весь город. Скорость, с какой Тодора придумала свое обвинение, открыла отцу Николе нечто гораздо большее, чем просто страх. «Ненависть в ней тлела уже давно, а теперь она просто вырвалась наружу», — подумал священник Никола.

«Истину теперь уже не ищут с помощью котла, они запрещены, дочь моя. Да и можно ли открыть истину, заставив кого-то сунуть руку в кипящую воду? Так значит, когда, ты говоришь, он сбежал?.. Я слышал, турки хотят закрыть монастырь».

Но Тодора впопыхах не услышала последние слова священника:

«Может быть, назначить ему какое-нибудь другое наказание? Скажем, ссылку за клевету… или штраф — за неповиновение?»

Священник Никола видел, что эта женщина пошла бы и к мусульманскому муфтию, да к кому угодно, только бы наказать своего мужа и выставить его на посмешище. Ее ненависть была очевидной, она была как грязь, которая так въелась в кожу, что отчистить ее было невозможно.

«Правду ты говоришь, дочь моя, чума упряма и сильна, — вздохнул священник. — Помню, несколько лет назад она забрала с собой даже консула Дубровника Марко Вукосалича. Правильно, правильно, Господь сохранит и защитит нас от нее. А… хотел тебя спросить, твой муж, ты сказала, хромой, не так ли?»

«Хромой, но это не самое главное, — сказала Тодора. — Главное то, что он предал нашего святого, вот это важнее всего!»

«А как же случилось, что ты вышла за него, дочь моя?»

«Отец меня выдал, я не хотела. Но так у нас повелось в доме. Ни слова, ни полслова против сказать нельзя, если отец уже что-нибудь решил. Все мои девять сестер так вышли замуж. А теперь моя судьба, отче, в твоих руках. Делай, что считаешь нужным, а я так жить больше не могу».

Тодора не сказала священнику прямо, что хочет, чтобы он стал наушником и выдал Петре святым отцам из монастыря Святого Георгия, только бы глаза ее больше не видели этого олуха, который только и умел, что детей ей делать. Не сказала, но священник Никола и сам догадался и немало удивился такому редкому чуду — женщине, которая хочет остаться без мужа и растить детей в одиночестве. «Боже, помоги», — сказал он себе и решил повернуть дело по-другому.

Священник Никола немного подумал и потом сказал:

«Вот что мы сделаем, дитя мое. Хорошо, что ты пришла со мной посоветоваться. Это и для него хорошо, и для твоих соседей, и для тебя, и больше всего для святого Георгия. Ты из богатой семьи, у вас есть и поля, и виноградники, есть и большой луг. Ты научишь своего мужа подарить луг монастырю, тогда его грехи ему простятся».

Тодора выпучила глаза:

«Подарить?»

«Да, виноградник, поле или что-нибудь подобное. Монастыри с этого живут. От подарков царей и королей, сербских, болгарских, византийских, которые сменяли тут друг друга; от богатых и простых людей, которые дают деньги на помин души, на панихиды, на могилы. Как ты наверняка слышала, монастырь Святого Георгия долгое время находился в запустении и был почти полностью разрушен, но сербский король Милутин[44] восстановил его для своего спасения, и как повелось при всякой перемене власти, подтвердил монастырю все его права и привилегии. Теперь, по правде, монастырь Святого Георгия сам является метохией[45] Хиландарского монастыря, отдает тому половину хлеба, вина и брынзы, и, вероятно, горшков тоже. Так что будет лучше всего, дочь моя, если и вы так поступите. Тогда у тебя смирится душа, с него снимутся грехи, и дети не останутся без отца. И пусть Господь спасет от чумы и твой квартал, и весь город, ибо кладбище стало уже больше, чем Скопье».

Тодора застонала от разочарования, а ребенок в животе пнул ее ногой. Она спросила:

«Это действительно лучшее, что мы можем сделать, отче?»

«Конечно, конечно. Ведь ты видишь, дочка, что нам становится все хуже? Я тебе уже сказал, что у турок зуб на монастырь Святого Георгия. Они хотят его закрыть. Положили глаз на его богатства. Разграбят все имущество и поделят, как они и раньше делали, среди своих видных военачальников. Если люди будут поддерживать нас, как я тебе советую, туркам будет труднее справиться с нами. Посмотри, сколько нас осталось в городе… И еще, вот ты говоришь, чума. Но разве нас не стирают с лица земли и по-другому? Базар процветает, но за чей счет процветает? За счет турок, которые там обретаются. Несколько лет назад среди нас было всего трое потурченных, принявших ислам, кто по одной причине, кто по другой. А теперь — сколько нас осталось, дочка? Сначала наши земли заселили турки из Малой Азии, а теперь половина мусульманских хозяйств — бывшие наши люди, потурченные. Если бы не крестьяне, которые стали переселяться в город, когда законы были не так суровы, если бы не они, эти простые крестьяне, сохранившие веру и язык, наша судьба была бы совсем ужасной. Поэтому не следует нам ссориться друг с другом. Ведь, посмотри, и евреи стали выдавливать нас из наших кварталов. Они, бедняги, бегут из Испании и Португалии на кораблях и с караванами, пробираются в Салоники, но дорога туда идет через Скопье, так что многие оседают здесь. Что мы с ними будем делать? Ну, иди теперь с Богом. Пусть Господь даст тебе здоровье и легкие роды».

Тодора отправилась домой, плача от бессильной ненависти, что у нее ничего не вышло. Этот ее павлин — хоть он и понятия не имел, что она собиралась сделать — теперь распустит хвост еще сильнее, злилась Тодора. После того, как он сел за стол с мутесарифом, он так о себе возомнил, что, когда залез на нее, чтобы сделать ей еще одного ребенка, выпустил свое семя в ее колодец так обильно, будто поил молоком чьи-то страдающие души. Теперь он вообще ничего вокруг не замечает. Не видит, что если и раньше, когда он был унижен, она его ненавидела, то теперь, когда он ходит таким гоголем, она ненавидит его в сто раз больше.

«Я хочу, чтобы у меня был сын, — нахально сказал он ей. — Смотри у меня, если опять родишь мне дочь».

А она, закованная в его кандалы, молилась, с одной стороны, чтобы победить страх, а с другой, назло ему, взывала:

«Милый Боже, пусть будет дочка, молю тебя! Если будет дочка, то мы втроем сумеем выклевать глаза этой твари».

3.

Неодолимое желание уехать из Блатие в Скопье не давало покоя сыну Тайко, в один момент оно стало настолько сильным, что заставило его отправиться туда немедля, в то же утро. Хотя в Скопье у него не было никакого определенного дела.

Сандри привык верить своим предчувствиям и поэтому не сомкнул глаз всю ночь: ему казалось, что какой-то человек, из тех, что стегают ватные одеяла, всю ночь чесал хлопок у его левого уха, в то время, как правое сражалось с реальными звуками жизни Блатие, криками цапель и плеском воды, шумом кипариса, стучавшего в окно. Его гороскоп они составили вместе с Марином Крусичем, когда тот в последний раз посещал Блатие, где ибн Тайко теперь был рыбаком санджак-бея. Марин Крусич, до этого не приезжавший в город несколько лет из-за того, что у него сильно болели кости, в последнее время все чаще задерживался в Скопье. Там он участвовал в работах по ремонту и расширению постоялого двора Куршумли-ан. Благодаря этому Марин Крусич имел возможность время от времени встречаться со своим старым другом, который когда-то на берегу озера купил у него одну из библий немецкого ювелира да еще молитвенник на кириллице. Марин Крусич продал уже довольно много таких книг по всему Средиземноморью и, очень довольный этим обстоятельством, теперь все больше времени посвящал, не имея от этого видимой корысти, духовным проблемам своего приятеля, которые чаще всего сам с большой ловкостью и придумывал, стараясь, узнать его сокровенные тайны.

Ремонт Куршумли-ана длился достаточно долго. Этого времени хватило для того, чтобы он сумел узнать про Атидже. Куршумли-ан когда-то был обычным постоялым двором, он существовал еще до прихода турок, принимая в те далекие времена только караваны с товарами, произведенными ремесленниками и предназначенными для торговли. Недалеко от него находились лавки тележников, колесников, седельников и изготовителей упряжи, поэтому это было очень удобное место для того, чтобы оказывать путешественникам и караванщикам различные услуги, менять уставших лошадей. В последнее время торговцы из Дубровника, более других заинтересованные в развитии торговли, постепенно приводили Куршумли-ан в порядок, приспосабливая его для своих нужд. Естественно, что работы длились довольно долго, а Марину Крусичу это было только на пользу. Время работало на него, хотя, если посмотреть с другой стороны, получалось, что и он работал на свое время. Пока постоялый двор приводили в порядок, он, по примеру нескольких других торговцев из Дубровника, которым город пришелся по вкусу, дешево купил землю, засадил участок виноградными лозами и теперь продавал вино, а еще и воск из поставленных по краям участка пчелиных ульев. Постоялый двор с его многочисленными квадратными каменными колоннами был хорош, а теперь его еще украсил внутренний двор с фонтаном, а рядом со складами и мастерскими на нижнем этаже были устроены и стойла для скота, а наверху — комнаты с очагами, в которых должны были размещаться люди. Для множества дымоходных труб пришлось пробивать отверстия в крыше, крытой плитками из свинца, или куршума, как его называли турки. Было проделано несколько дополнительных входов, помимо главного, и отдельные ворота с восточной стороны для прохода скота. Что касается Марина Крусича, то он, заинтересованный в том, чтобы работы продолжались как можно дольше, постоянно выдвигал разные новые, пусть и мелкие, идеи по благоустройству двора, с удовольствием занимаясь при этом своим виноградником и винами.

Так что у него хватало времени на все, даже на кипарис, стучавший своими ветками в окно хижины рыбака из Струги. Марин уже научил сына Тайко составлять гороскопы, и когда Сандри однажды сказал ему, что чувствует, что деревья и цветы, похоже, имеют свою собственную судьбу, определяемую звездами, он охотно с ним согласился, как учитель, довольный своим одаренным учеником. «Мне радостно, — сказал он, — что ибн Тайко так быстро движется вперед. Да, то, что он говорит, — это истина, а люди слепы, и не замечают эту истину и скрытые знаки природы. Вот, например, кипарис, который растет у твоего окна. Хочешь, мы составим его гороскоп? Это будет и твой гороскоп, дружище, потому что совсем не случайно, что этот кипарис растет рядом с тобой — ведь вы оба родились в одном и том же месяце».

Марин Крусич смешно зажмурился, будто в трансе.

«Итак: ты сильный, как он, мускулистый, единственная разница — что ты со временем позволишь себе раздаться, вот тут, в животе — надеюсь, не до того, как ты встретишь свою Атидже. Черты лица у тебя правильные, хотя и не слишком тонкие. Кипарис родился где-то в конце февраля — начале марта, а это твой месяц. Люди, родившиеся в это время, как ты и сам знаешь, влюбляются только один раз в жизни и до ее конца остаются верными своей любви. Ведь правда? Ты согласен? Их любовная жизнь всегда подвержена бурям. Кроме того, они любят природу, животных, обожают охотиться и рыбачить. Хотят самостоятельно пробиться в жизни, и в этом им почти всегда сопутствует удача. Что еще? Ах, да, они любят семейную жизнь, мечтают иметь много детей — я прав? Крайне ранимы, когда речь идет о любви. А это очень плохо!» — заключил самоуверенно Марин Крусич, забыв, что имел в виду кипарис.

Потом они говорили об Атидже, хотя Марину Крусичу больше хотелось рассказать приятелю о современных достижениях человечества, которые он — ну, конечно, он, кто же еще? — имел возможность лицезреть.

«Ты просто невыносим, — разочарованно сказал Марин Крусич Сандри. — Но ты не единственный влюбленный человек на свете. Даже если не считать тебя, у которого постоянно одна Атидже на уме, таких безумцев на свете найдется немало, но среди них один из величайших и, уж конечно, самый известный — это Данте Алигьери».

«Данте…» — подскочил ибн Тайко, как будто узнал, что у него есть брат-близнец.

«По его Беатриче, друг мой, еще почти два века назад скорбела вся Италия. Я уж и не говорю о моем родном Дубровнике, где ему все сейчас пытаются подражать. Надеюсь, ты не собираешься тоже лить слезы из-за неразделенной любви? Впрочем, твой гороскоп говорит, что тебя ждет удача, приятель. Тебе такая опасность не грозит. В твоем случае надо только немного подождать».

Как и каждому влюбленному, ибн Тайко больше всего хотелось постоянно говорить о предмете своей страсти, потому что ясно, что любовь, тем более неразделенная, жадно и ненасытно ищет хотя бы небольших подтверждений взаимности. Своими пусть простоватыми, но жизнеутверждающими замечаниями Марин Крусич показал себя перед Сандри настоящим другом — он всегда обелял образ Атидже от тени, которая падала на нее из-за того, что она, скорее всего, была другой веры.

«Что такое вера? — с чувством вопрошал Марин Крусич и шептал, как будто говорил то, что лучше не слышать даже Богу. — Вера есть обман, приятель. Все мы одинаковы перед Богом, потому что Бог един, как бы мы его ни называли, пусть даже Аллахом. Ты хочешь стать мусульманином? Давай, становись, я и тогда останусь твоим другом. Если эта Атидже, до сих пор нам неведомая, вообще тебя достойна, а я думаю, что это так, принимая во внимание все эти твои трогательные мечты о ней, тогда и она думает точно так же, и ей все равно кем быть, мусульманкой или христианкой».

В рассуждениях Марина Крусича все казалось простым и ясным.

«Вот, например, — продолжал он, — я никогда не одобрял эти дурацкие крестовые походы, хотя они получили благословение от самого Папы, который целых двести лет посылал свои войска на Иерусалим, чтобы освободить его от мусульманского ига. Видите ли, в Иерусалиме хранятся реликвии времен Иисуса! И сколько жертв было принесено во имя этого Иисуса! Грабежи и убийства неверных! Сколько болезней и бессмысленных несчастий! Тысячи евреев погибли, притом без какой-либо вины, понимаешь, дружище! И тем не менее, дорогой мой ибн Тайко, — с пафосом воскликнул дубровчанин, — и тем не менее, каждое зло скрывает в себе добро, в каждом несчастье есть свое счастье. Эти кровавые походы по-настоящему открыли новые пути для торговли с Востоком. Мой шелковый платок, которым, я знаю, ты так восхищаешься, сегодня пришлось бы делать из другого материала, а не из шелка, который с тех самых пор вместе с другими товарами ввозится с Востока».

Сандри вдруг вздрогнул, испуганный своим предчувствием.

«А ты сам, часом, не еврей?» — потрясенно спросил он.

«Кстати, ты заметил? — спросил Марин Крусич, изображая рассеянность, — у меня новое пальто. Видишь, как застегивается? На одной стороне — петли, на другой — пуговицы, Это новая мода. Пуговицы. На крытом базаре их уже продают, я, кстати, тоже хочу начать торговать пуговицами. Как ты думаешь, не отнести ли мне эмиру-аге несколько штук в подарок от тебя?»

«Ты еврей», — теперь уже уверенно сказал сын Тайко.

Марин Крусич сокрушенно кивнул.

«Ты это сказал».

И через некоторое время добавил:

«Ты влах, я еврей? Дорогой мой ибн Тайко, почему все надо называть?»

А потом опять, с глубоким вздохом:

«Такие, как я и ты, ибн Тайко, для которых не существует других различий, кроме различий между хорошими и плохими людьми, именно такие, как мы, спасут мир от безумия». Тем утром ибн Тайко приехал в Скопье, надеясь, что предчувствие не обманет его. Что же случится? Ожидание не сделало его нетерпеливым, нервным или дерзким; его только волновал вопрос, улыбнется ли ему удача, как часто, шутя, говорил ему дубровчанин.

Сначала Сандри пошел поглядеть на ремесленников, которые делали пуговицы, и на недавно появившихся на базаре торговцев, которые их продавали. Его сердце сильно забилось от возбуждения, когда он увидел горшок с цветами перед магазинчиком пуговичника. Перед входом в каждую лавку стоял такой горшок с цветами — это был старый обычай, и поэтому во всех уголках базара разливался приятный цветочный запах. Перед лавкой пуговичника стоял жасмин, и ибн Тайко счел это ясным знаком того, что с ним случится нечто важное. Жасмин, как он узнал от Марина Крусича, был символом любовного опьянения, страсти, но также и расставания. Но в данном случае он мог быть только знаком счастья — вот он, сон в руку, — подбадривал Сандри его внутренний голос. — Ну, какое может быть расставание, если ничего еще и не начиналось.

Пуговицы показались ему смешными из-за их круглой формы. Почему именно круглые? Они с тем же успехом могли быть похожи на рогатку, или быть в форме месяца, как курабье. Но так ли уж занимали его эти пуговицы? Конечно, нет. На самом деле ему не давало покоя предчувствие какого-то важного события, вестником которого являлся пьянящий запах жасмина.

Потом ибн Тайко направился к реке. По привычке, которая появилась у него еще с того времени, когда он жил у озера, он походил немного вперед-назад вдоль берега, с удовольствием ощущая пятками твердость прибрежных камней. Он почистил от пыли одежду, вытряс штаны, запачкавшиеся во время прогулки. У него было чувство, что он к чему-то готовится. Сандри бы не сумел ответить, зачем он проделывает все это с таким тщанием — он всегда отдавал себя на волю случая, потому что понял: именно случай определяет, в каком направлении будут развиваться события.

Он перешел реку по каменному мосту с его четырнадцатью арками. Рядом с мостом находились могилы двух его строителей. Вдруг внимание Сандри привлек гомон многолюдной толпы, собравшейся около хамама Даут-паши. Он было двинулся туда, как на его пути, и это неспроста, встал сторож, охранявший мост. Он грозно посмотрел на ибн Тайко, будто тот хотел каким-то образом навредить ему, отвечавшему за мост и его состояние.

«Ты кто такой, гяур? Стой, где стоишь!» — недружелюбно крикнул охранник, как будто ибн Тайко опоздал на какое-то мероприятие.

Когда Сандри тихим и смиренным голосом назвал сторожу свое имя, сказал, откуда он приехал и то, что он вообще-то рыбак губернатора, бея санджака Блатие, охранник с презрительным выражением лица сказал: «И теперь, значит, пришел помочь? Вон там собираются те, кто пришел из деревень! Черт побери, сколько неверных собралось, чтобы помочь церкви, а вот если бы речь шла о мечети, пришлось бы их кнутом сгонять!»

В конце концов, сторож отошел, дав молодому человеку возможность пройти, а в это время издалека послышались, постепенно становясь все громче, звуки волынки, барабанов и дудок.

Когда ибн Тайко подошел к толпе, из разговоров он понял, что здесь собираются заново возвести церковь Святого Димитрия: Даут-паша за свои деньги построил баню на том месте, где раньше стояла церковь, перед этим сровняв ее с землей. Пока что ему никак не удавалось привлечь в свое новое заведение достаточное число клиентов, не говоря уже о том, чтобы переплюнуть купальню Чифте, как он первоначально намеревался. А хамам был воистину прекрасен! С двумя входами: одним для мужчин с западной стороны, и одним для женщин с северной; с десятком куполов; с пятнадцатью отделениями, среди которых было даже особое помещение для стирки; с фонтанами, трубами с горячей и холодной водой и с другими ухищрениями и всевозможными удобствами. Даут-паша неожиданно объявил, что закроет бани — что пользы горевать о потраченных впустую деньгах. Закроет, почему? Народ дивился, но удивление быстро сменилось подозрением: может быть, в банях появились змеи, и это стало причиной их закрытия? Но и удивление, и подозрение скоро сменились ликованием и уверенностью: какие еще змеи! Это месть великомученика Святого Димитрия за то, что снесли старую церковь!

Как бы то ни было, по указанию меджлиса было разрешено построить новую церковь Святого Димитрия чуть ниже старого места — вблизи моста через Вардар. И именно поэтому теперь громко звонил колокол, временно висящий на балке между двумя тополями, призывая верующих.

«Они еще не знают, что их ждет завтра! — угрожающе проговорил один из стражей порядка, наблюдавший за происходящим. — Страшные вещи ночью происходят!»

«Чтоб вам до ночи-то и не дожить!» — пробормотал, тоже с угрозой, старик, который стоял рядом с ним и слышал эти слова.

Муфетиш и полицейский прогуливались с кислым видом недалеко от группы христиан, к которой присоединился Сандри. Люди занимались тем, что брали из кучи камни, которые прямо на дороге какой-то усач выгрузил из телеги, запряженной волами, и перетаскивали их на другое место, поближе к колоколу, откуда их брали каменщики.

Ибн Тайко увидел крестьянина, который, Сандри был в этом уверен, тоже пришел из Блатие, потому что он держал на веревке двух ослов, груженных тростником для циновок. Парень разгрузил ослов и отвел их в сторону. Он начал накладывать кирпичи в корзины и ведра, которые ему подавали. «Бог в помощь, христиане!» — радостно поприветствовал людей ибн Тайко.

Тут же появился и продавец бузы в накидке и хлопковой рубахе, с вышитой шапочкой на голове. Он принес напиток в деревянном ведре с сияющими желтыми обручами, в руке держал кувшин. На нем был оловянный пояс с гнездами для стаканов. Бузаа! Сладкая, сливочная буза! Кому бузааа…

«Слава Тебе, Господи!» — сказала подошедшая женщина, в платке, с узелком, и перекрестилась. Она положила свой узелок под куст сирени рядом с колоколом и присоединилась к работающим.

Двое дервишей бессмысленным взором глядели на происходящее; из ворот неподалеку вышел надменного вида мужчина с огромным тюрбаном на голове и в шубе, наброшенной на плечи. По мосту двигались люди — шли пешком и ехали верхом… К работающим присоединялись батраки, некоторых из них сын Тайко наверняка уже встречал по пути сюда. Какой-то дурачок, пуская слюни, издалека отдавал работникам команды, на левой руке у него сидел сокол. Вокруг прохаживались то ли стражники, то ли солдаты с ружьями и пороховницами с порохом. Хозяин кофейни — в белом, но не слишком чистом фартуке, с феской на голове — принес на подносе с длинными ручками несколько чашек кофе каким-то туркам, явно недовольным слаженной работой неверных, и они тут же исчезли в глубине лавки. Пришел носильщик Сотир, низкорослый и слабый человечек, и тут же встал в ряд людей, подносящих камни. Улыбающиеся молодые люди хлопали его по плечу, обнимали и не просили его с насмешкой, как бывало раньше, пустить дым из ушей…

Сын Тайко работал с воодушевлением, ожидая появления следующего знака. Что там говорил Марин Крусич о вере? Что объединяло и сплачивало здесь людей — вера или что-то еще, кроме веры, или веру в данном случае заменили упорство и противоборство, те самые стойкость и терпение, которые сделали святым великомученика Димитрия? «Слава Тебе, Иисусе», — сказал про себя Сандри и стал поднимать камень, который оказался таким тяжелым, что Сандри закряхтел от натуги. Он чувствовал себя листом на ветру, он невольно участвовал в общем деле, не отдаваясь ему полностью. Но у него было предчувствие, что эта работа как-то связана с тем, что обязательно должно было случиться. В ожидании этого он всем своим существом ощущал трепет — порыв свежего ветра трепал его, между тем наполняя его душу твердостью и уверенностью.