Помоги проекту - поделись книгой:
Извинившись, я прервал беседу с женой пастора и пересек зал, рассчитывая на радостные приветствия знакомого. Тот, однако, смотрел мимо меня, как будто пришел ради кого-то или чего-то другого. Должно быть, решил я, он не узнал меня вне привычной обстановки и без моего традиционного черного костюма. По мере приближения я все сильнее утверждался в мысли, что общался с этим человеком в Америке. Я напряг память, пытаясь припомнить имя, время или место, с которыми связаны детали нашего знакомства.
— Ужасно рад вас видеть! — воскликнул я. — Да еще так далеко от дома!
Разнежившись в лучах славы, я был благодушен, приветлив и настроен на дружескую волну. Я энергично потряс его руку. Он посмотрел на меня с легким удивлением.
— Я точно помню, что знаю вас, но не помню откуда, — произнес я, не сомневаясь, что мой визави подскажет подробности нашего знакомства: назовет общего приятеля, обстоятельства нашей встречи или причину своего приезда.
— Том Линч, — с улыбкой представился я, — из Мичигана. — На случай, если наше знакомство имело профессиональный характер, я прибавил: — Милфордское похоронное бюро «Линч и сыновья».
— Приятно познакомиться, мистер Линч. Меня зовут Файнс. Рэй Файнс… — У него был негромкий, бархатистый, но хорошо поставленный голос. Священник, подумал я. Они постоянно ездят «по обмену», по три-четыре месяца проводя приходские службы в другой стране и получая возможность посмотреть мир на скромное церковное жалованье. А может, он телерепортер и намерен взять интервью у американского поэта, посетившего Туманный Альбион?
— Вы здесь на отдыхе? — поинтересовался я.
— Нет-нет, просто приехал навестить друзей. — Он продолжал оглядываться по сторонам, словно пришел сюда совсем не из-за меня.
— А где мы с вами раньше встречались? Что-то никак не вспомню, — признался я.
— Не знаю, — промолвил он и добавил, почти застенчиво: — Вероятно, вы видели меня в кино.
— В кино?
— Ну да, — смутился он. — Наверное. Я снимаюсь.
Это было одно из тех мгновений, когда внезапно вспыхивает свет или рассеивается туман и все вокруг приобретает четкие очертания. Конечно же, я видел этого человека в Штатах — дома в Мичигане, в милфордском кинотеатре, в «Списке Шиндлера», где он играл Амона Гёта, безжалостного нациста, который расстреливал евреев ради забавы; а еще я видел этого актера в недавнем фильме «Телевикторина» в роли одаренного, но доверчивого «золотого мальчика», сына американского поэта Марка Ван Дорена. И это был никакой не Рэй Файнс. Его звали
Я заметил, что в дальнем углу жена пастора с замиранием сердца следит за нашим разговором. Она смотрела на нас широко раскрытыми глазами, краснея от волнения, и, очевидно, надеялась, что я ее представлю.
Один мой знакомый циркач, чье имя вам ничего не скажет (хотя в узких кругах он снискал определенную славу занятными трюками, которые проделываете большими пальцами рук), однажды выдал такую теорию: если натянуть нижнюю губу на голову, а потом быстро глотнуть, то ты исчезнешь. Никогда в жизни я Не испытывал более сильного желания проверить эту гипотезу на практике, чем в ту минуту в Альдебурге.
Масло в глотке
Есть много способов убить собаку — необязательно заталкивать ей в глотку масло.
Демон Ремесел на пустынном перекрестке уговорил меня стать писателем. Он нашептал мне, что я должен изведать все в этой жизни, потому что мастер слова обязан исследовать грани сущего, недоступные для простых людей. В один прекрасный день дух пережитого за этими гранями сорвется с книжных страниц, сказал Демон. Чертовски глупо с его стороны!
Время от времени весной или осенью я летал в Австралию. Весна и осень — это сезон, когда в малонаселенных местах мухи забиваются тебе в ноздри, глаза и уши не больше, чем по восемь штук кряду — удобный момент, который мы с приятелями воспринимали как сигнал, чтобы загрузить в машину банки с тушеной фасолью, портвейн, винтовки и отправиться куда глаза глядят в поисках дичи. У нас это называлось охотой. Днем — на диких козлов, ночью — на лисиц, так как эти животные официально считались вредителями, нарушающими естественный природный баланс. Нам и в голову не приходило, что эта отговорка — выдумка наших гормонов.
Как правило, в таких поездках мы постоянно мерзли и испытывали кучу других неудобств, пока однажды мой приятель не получил осторожное разрешение использовать в качестве охотничьей базы фермерскую усадьбу дальнего родственника. Разрешение поступило после долгих уламываний престарелых родственников приятеля, относившихся к тому сорту людей, которые в ответ на просьбу не говорят ничего определенного, а лишь кряхтят или ни с того ни с сего чихают и падают, разбитые параличом.
Мы ухватились за приглашение, хотя нам недвусмысленно объяснили, что хозяйская ферма — это место, где кипит работа; мы будем ночевать в сарае для стрижки овец и обязаны вести себя безупречно.
Пока трое городских оболтусов спорили, что лучше подарить хозяину — электрическую мороженицу или набор кухонных инструментов для приготовления мексиканских лепешек, наш товарищ со связями в сельской местности молча закинул в багажник пакет с апельсинами, и вот, вооружившись винтовками и фонарями, прохладным вечером мы двинулись прочь от цивилизации.
Небольшие городишки вдоль дороги сменялись заштатными, заштатные — захолустными, а потом следы цивилизации окончательно исчезли.
Наутро мы добрались до овцеводческой фермы у подножия иззубренной горной цепи. В дверном проеме появились два здоровенных уха, приделанные, казалось, не к той голове. Мы подождали, пока старик поскреб выцветшую фланелевую рубаху под шерстяной жилеткой, связанной по всем правилам и так же по всем правилам истертой. Жена хозяина, кроткое привидение в армейских ботинках, ободряюще попискивала из темноты позади него. Между ними сидел пес — австралийская овчарка, — чьи блестящие живые глаза подтверждали, что он не только управляет фермой последние десять лет, но и единственный из всех в доме знает, как включать видеомагнитофон.
Старательно воспроизводя все шестнадцать слов, которыми ограничивался лексикон местных жителей еще с Первой мировой войны (это были разумные, освященные веками слова), пожилые супруги поприветствовали нас с такой очаровательной неуклюжестью, что нам захотелось укачать их на руках, словно детей. Разумеется, сделать этого мы не могли — согласно сельскому этикету даже обыкновенное рукопожатие считалось опасно-интимным жестом. Протокол светской беседы в подобной глухомани требовал, чтобы мы стояли на террасе со скрещенными на груди руками и смотрели в пол, пока нам не покажут место ночлега. Сарай был небольшой, зато с очагом, и нас это порадовало. Спорить, кто кого перепердит, и выдумывать новые слова для обозначения гениталий гораздо удобнее в тепле, а не на холоде.
В тот же день, вырядившись в камуфляж, мы отправились на охоту. Наш автомобиль, как еж, во все стороны щетинился стволами винтовок. Однако наш план избавить мир от зла натолкнулся на неожиданное препятствие. В поле зрения не попадалось никакой живности, за исключением пару раз мелькнувшего кенгуру. Мы решили, что надо отъехать подальше; главное, не спутать диких козлов с хозяйскими овцами.
Мы даже не взяли с собой выпивку (вот какие мы были ответственные), а ружья оставили незаряженными в машине — все, кроме Стива, чье имя, впрочем, мне стоило бы сохранить в тайне. Он прострелил крышу автомобиля, когда мы переезжали через небольшую речку. Остаток дня я провел, уговаривая его не стрелять в попугаев и ворон.
На второй день опасность уже грозила паукам и бабочкам. Шкурки от фасоли налипли нам на зубы, а растворимый кофе, до конца не растворившийся в тепловатой дождевой воде, не выгнал из наших костей жгучий ночной холод. Мы пали жертвами полнейшего отсутствия козлов и лисиц. Дома нас ждут жены и друзья, но вернемся мы не потрясая трофеями, а с пустыми руками, и нас встретит то неуловимое разочарование, которое преобладает в обществе, когда правительство теряет престиж, отзывая хорошо обученное войско, так и не начав войны.
И все-таки безумные вихри, веющие у порога смерти, нас задели. Ну хорошо, только меня.
В последний вечер мы долго не ложились спать, упорно пытаясь выследить хотя бы кролика. Бесполезно. В игре на выживание божьи твари нас победили. Потерпев поражение, мы развернулись в обратный путь. Когда мы заезжали в ворота изгороди, отделявшей границы пастбища, в свете фар сверкнула пара глаз. Хрестоматийный пример из охотничьего руководства — пара глаз, там, на дальнем участке. Мы немедленно зарядили винтовки и пустили в дело фонари. Так, вон она. Лиса. Проверим форму ушей. Точно, лисица.
«Погоди, — воззвал голос разума, — вы на территории фермы…»
Бах! Слишком поздно. Глаза и уши рухнули в траву. Мы вышли из машины и, разделившись, пошли на поиски добычи. Она должна быть где-то здесь. Или чуть дальше.
Прошло два часа. Мы ничего не нашли. В темноте размеры поля были обманчивы. Наверняка животное лежало где-то неподалеку, мертвое, в зарослях травы. Или — что совершенно возмутительно и невероятно — лисица оказалась на удивление живучей, сумела отползти на внушительное расстояние и только потом сдохла.
Истинное унижение — очень личное и очень сильное ощущение, и проступает оно не сразу, а постепенно. На этом месте, дойдя до страшной кульминации своего рассказа, я вас оставлю, уповая на выразительность печатного слова. Прочувствуйте это сами.
Утром выяснилось, что рыжий хозяйский пес, остроухий и ясноглазый, единственный друг и помощник старого фермера, бесследно исчез.
Осел предпочтет сено
Осел предпочтет сено золоту.
Сочинительство детективов — ремесло, связанное с унижением более всех других творческих занятий. Да, нам точно так же отказывают издатели и агенты, мы краснеем от стыда, когда нас спрашивают, под своим ли именем мы пишем; переживаем позор на встречах с читателями, когда послушать нас приходят всего два человека. Вдобавок к этому мы испытываем особое унижение, когда в журнальном обзоре книжных новинок фамилии авторов детективных романов указываются одной строчкой через запятую. Но хуже всего, наверное, вечный вопрос: «А вам никогда не приходило в голову написать настоящую книгу?»
Вы можете подумать, что пятнадцать лет творчества, почти двадцать изданных романов и куча премий примирили меня с подобным обращением, однако мне до сих пор мучительно больно, когда ко мне относятся как к несчастному члену семьи, у которого не все дома.
Представьте себе картину: воскресное утро в рамках престижного литературного фестиваля. Дабы не показывать пальцем на виновных, условным местом его проведения назовем городок Уит-Он-Рай[30].
Я вылезла из постели ни свет ни заря, чтобы вместе с еще одним «детективщиком» из Манчестера отправиться на машине в несусветную даль и принять участие в круглом столе с профессиональным литератором, автором романа, который «перевернул устоявшиеся стандарты детективного жанра». Мы привыкли к подобным вещам. Как правило, это означает «Я — писатель с профессиональным образованием, поэтому совершенно не важно, что расследование преступлений в моих романах не имеет ничего общего с действительностью, а в сюжете больше дыр, чем в Блэкберне, Ланкашир[31], ведь я создаю глубокую и содержательную прозу».
С дурными предчувствиями мы заняли свои места в переполненной аудитории. Первый вопрос ведущая круглого стола адресовала моему коллеге: «Итак, ваш герой — офицер полиции. Скажите, а в жизни вы общаетесь с полицейскими, чтобы получше узнать об их буднях?» Следующий вопрос уже мне: «В вашем романе фигурирует психолог. Должно быть, вам пришлось немало потрудиться, чтобы выяснить особенности работы психолога?» Вопрос «настоящему» писателю: «В своих произведениях вы, несомненно, уделяете большое внимание языку и стилю. Что побудило вас к экспериментам с художественной формой?» И все в таком духе. Снисходительные вопросы к нам, авторам детективов, почти или совсем не предполагающие какого-либо обсуждения особенностей жанра или более широких понятий, которые ложатся в основу нашего труда, — и подобострастное заискивание перед «профессионалом» (на самом деле тот оказался довольно милым человеком, у которого хватило такта сделать вид, будто все это его ужасно смущает).
К концу дискуссии я уже была готова поколотить ведущую, и ее спасло лишь то, что далее последовала серия вопросов из зала. Публика хотя бы понимала, что современная детективная проза на много световых лет ушла вперед от романов Агаты Кристи и Дороти Сейере, поэтому вопросы поступали вполне разумные — как раз такие, которые должна была бы задать толковая ведущая. Примерно через час мое давление практически снизилось до нормального уровня. Но, как обычно, когда ты думаешь, что без опаски можешь войти в воду, что-то обязательно выскакивает из кустов и хватает тебя за задницу. Из-под навеса, где проходил круглый стол, нас быстренько вытурили в артистическое фойе. Мы вошли в холл, и сопровождавшая нас девушка изумленно выдохнула: в центре зала, за кофейным столиком сидела группа из трех человек — Стивен Фрай[32], Майкл Игнатьефф[33] и Стивен Беркофф[34]. Разумеется, и речи не шло о том, чтобы мы своим присутствием осквернили собрание столь благородных умов. И вот, с поразительным нахальством, наша сопровождающая увела задрипанных детективщиков подальше от середины зала и усадила за маленький столик в углу, где мы могли дожидаться оплаты за выступление, не нарушая высокой ноты мероприятия.
Признаться, я очень удивилась, когда гонорар нам выдали шампанским. Учитывая общий дух этого утра, я рассчитывала самое большее на ящик пива.
И даже больно
«Муха, сэр, может укусить — и даже больно — крупную лошадь, однако и тогда муха останется мухой, а лошадь — лошадью».
Писатель находится на пути в четвертый из семи городов, включенных в маршрут презентационного тура. За плечами Нью-Йорк, Вашингтон и Бостон; писатель уже собирается лететь в Кливленд, штат Огайо, и тут до него доходят дурные вести. Его последний блестящий смелый роман получил многословную и весьма снобистскую рецензию в воскресном приложении к газете «Нью-Йорк таймс». Даже по телефону писатель чувствует, что моральный дух его американских издателей резко упал: уныние почти физически ощутимо, горькое разочарование чуть лине сочится из трубки. Для иностранного писателя в Америке настоящее значение имеет только одна рецензия — та, что опубликована в воскресном приложении к «Нью-Йорк таймс». Попросту говоря, если там напечатают отрицательный отзыв, то все остальное, включая уйму положительных рецензий в других газетах и журналах, — сплошная потеря времени; редактор, находящийся на грани самоубийства, практически так и сказал. Писатель задумывается — поднимаясь по трапу самолета, который летит в Кливленд, — если все действительно так плохо, то какого черта он мотается по Штатам, рекламируя свою книгу? К чему летать за тысячи миль в Кливленд и Сиэтл, Сан-Франциско и Лос-Анджелес? Почему бы ему просто не вернуться домой? Этим писателем был я, дело происходило в 1988 году, а книгой, с которой я ездил в презентационный тур, был мой роман «Новые признания» — почти пятисотстраничный труд, вымышленная автобиография шотландского кинорежиссера, который всю жизнь мечтает снять «Исповедь» Жан-Жака Руссо.
В аэропорту Кливленда меня ожидает «эскорт», назовем ее Филлис. Филлис — жена адвоката, дантиста или практикующего врача. Она любит читать и водит большую дорогую машину. Писатель ездит по стране, и в каждом городе его встречает точная копия такой вот благодушной матроны, которая сопроводит его из отеля на встречу с читателями, потом на радиостанцию, потом на ленч с репортером. Все эти женщины любезны, доброжелательны и относятся к тебе, как тетушки, опекающие любимого талантливого племянника (племянницу). Филлис привозит меня в безымянный отель в центре Кливленда. Я говорю, что закажу ужин в номер. Она пробегает пальцем по моему расписанию: ранний подъем, интервью на радио, участие в утреннем ток-шоу на телевидении, раздача автографов в книжных магазинах, а в полдень — самолет на Сан-Франциско. Или я лечу в Сиэтл? Увидимся завтра в шесть, говорит Филлис и прибавляет, что начала читать мой роман и он ей жутко нравится.
Я заказываю в номер «клубный» сандвич и пялюсь в телевизор, постепенно опустошая запасы спиртного в минибаре. Я подумываю о том, чтобы спуститься вниз, посидеть в ресторане, прогуляться по городу, но в итоге решаю остаться в номере — здесь вполне сносно. Литература? Я стал писателем только ради романтики.
В лучах раннего утреннего солнца Филлис везет меня через предместья Кливленда. Перед моим взором мелькает огромное закрытое море — озеро Эри. Складывается впечатление, что у каждого дома, мимо которого мы проезжаем, стоит по три машины и обязательно есть какое-нибудь плавсредство. Радиостанция, похоже, расположена у черта на куличках.
Наконец мы находим обшитое досками бунгало с тридцатифутовой антенной на коньке крыши. Радиожурналист — приветливый бородач. В перерывах между легкой музыкой он расспрашивает меня о королевской семье и знаменитых лондонских туманах. Он постоянно обыгрывает тот факт, что я — полный тезка актера, исполнявшего роль ковбоя Хопалонга Кэссиди[35]. Еще он привлекает меня к участию в рекламных вставках.
— Уильям, вы любите чипсы?
— Да, — сознаюсь я, — но у нас в Англии это называется «хрустящий картофель».
Бородач несколько раз повторяет это словосочетание, перекатывая на языке звук «р».
— Думаю, американские чипсы понравятся вам не меньше.
В ходе интервью я также одобряю средство для чистки ковров («Уильям, скажите, в вашем доме грязнятся ковры?») и какую-то марку моторного масла.
Это было великолепно, бурно восторгается Филлис по дороге в телестудию. В артистической уборной мне предлагают кофе с булочками и знакомят с другими утренними гостями: вместе со мной в программе участвует молодой человек огромного роста (его спина размером с кухонный стол, а шея — шире головы) и маленькая девочка в розовом платьице, которую сопровождают преисполненные благоговейного страха родители. Первой идет девочка, потом я, потом великан.
К этому времени я уже нахожусь на автопилоте и со странным спокойствием воспринимаю информацию, которую мне сообщает ассистент продюсера: малышка в розовом победила на школьном конкурсе правописания, а здоровенный детина — суперзвезда университетской команды по футболу, которая называется не то «Спартанцы», не то «Бродяги» — я особо не вникаю.
— Уильям, расскажите, пожалуйста, о вашей книге, — обращается ко мне продюсер, и его ручка застывает в воздухе. Пожалуй, Руссо лучше не упоминать.
Я приветствую ведущих в студии; мы дожидаемся, пока объявят прогноз погоды и выведут маленькую девочку.
— Прелесть, а не ребенок, верно?
— Прелесть, — не спорю я.
Оба ведущих, мужчина и женщина, выглядят невероятно здоровыми и холеными — нигде ни складочки, ни морщиночки.
— Вы знаете, что носите одно имя с исполнителем роли Хопалонга Кэссиди? — спрашивает мужчина. — А лошадь вы, наверное, привязали к ограде?
Я смеюсь вместе с ведущими. Мы в прямом эфире.
— Наш следующий гость сегодня — английский писатель Уильям Бойд. Он представит свой последний роман «Правдивые признания». Доброе утро, Уильям.
Я здороваюсь.
— Ну что ж, Уильям, расскажите нам о вашей принцессе Диане, — обращается ко мне ведущая.
Это было замечательно, восхищается Филлис по пути в первый из трех книжных магазинов, где я должен подписывать книги. Я, как положено, здороваюсь с серьезными, дружелюбными продавцами, которые сочувствуют мне по поводу рецензии в «Нью-Йорк таймс» («Таймс» просто осрамилась) и поздравляют с утренним появлением на телевидении. Это уже мировая известность, единодушно соглашаются все. Мировая известность британской королевской семьи, думаю я, подписывая дюжину книг в каждом магазине. Филлис сообщает, что мы опаздываем и надо спешить в аэропорт.
Я убеждаю Филлис, что ей не следует сопровождать меня на регистрацию в аэропорту, что я справлюсь с этим один, без ее пригляда. Мы прощаемся в машине перед зданием аэровокзала.
— Господи Боже, чуть не забыла! — восклицает она и вытаскивает из бардачка экземпляр моего романа.
Я думаю о городах, которые мне еще предстоит посетить, и мне страшно хочется домой. «Филлис от автора, — пишу я, понимая, что она нив чем не виновата. — С благодарностью».
Если нет публики
Художник не может обходиться без публики, а если ее нет — что же он делает?
Он придумывает себе публику и, отвернувшись от своей эпохи, обращает взгляд в будущее, ища там то, в чем отказывает ему настоящее.
Поройтесь как следует в своем детстве, поднимите со дна памяти яркие воспоминания о перенесенном позоре, и они тут же вернутся к вам. Тягуче-унылую атмосферу класса порой все же пробивают колкие шпильки — оценка «неудовлетворительно», выведенная тысячу раз. По рядам проносят булочки с сосисками, а над ухом раздается голос:
— Это ты сочинил стихотворение!
Стихотворение, тайком написанное, тайком подсунутое И. Г. Сайнзбери — скорее, мужчине, чем мальчишке, — редактору хулиганского школьного журнала.
— Как ты догадался? — Мой шепот едва слышен из-за топота ног. Мы выходим из столовой, и я узнаю, что Сайнзбери искал бумажку, чтобы свернуть сигаретку.
Писательская работа подарила еще немало подобных эпизодов, но с годами насмешка бьет не так больно, словно в конце концов уже не видит смысла жалить тебя, унижение воспринимается все менее болезненно, а потом и вовсе теряет значение. Наверное, случай, который я спишу ниже, тоже унизителен, но тогда я этого не ощутил.
Я получил письмо из Совета по искусству и культуре. В письме сообщалось, что мне присуждена литературная премия и что до церемонии награждения эту информацию следует держать втайне. В положенный срок мне позвонили из отдела по связям с общественностью этого же Совета и сказали, что, возможно, потребуется немного разрекламировать мою книгу. Я объяснил, что не очень силен в рекламных делах, однако согласился выступить перед публикой. Предполагалось, что выступление состоится в рамках фестиваля искусств, который по случайному совпадению будет проходить в это самое время где-то в окрестностях Лондона. В разговоре упомянули Темзу, и я решил, что фестиваль будет в Марлоу или Хэмптоне.
Как выяснилось, я ошибся. Вечером после церемонии награждения мы с женой встретились с молодым человеком из оргкомитета фестиваля и миловидной дамой из Совета. Мы все сидели в холле отеля «Даррантс» и ждали такси, которое должно было отвезти нас собственно к месту. Я осведомился, где именно все протекает, и мне ответили, что мероприятие проходит в районе Барьера Темзы. В назначенный час такси не подъехало, по поводу чего была сделана серия взволнованных звонков. Устав ждать, мы остановили первое попавшееся такси у отеля. Медленная езда по улицам, запруженным машинами, отняла больше времени, чем рассчитывали наши «опекуны». Выбирая, на каком мосту лучше повернуть, водитель воспользовался паузой и спросил нас, действительно ли мы хотим ехать на Барьер, поскольку в столь поздний час там мало чего интересного. Мы подтвердили свое намерение, и он послушно повез нас, по пути обращая наше внимание на впечатляющие здания, стоявшие вдоль берега. Мы миновали Саутварк, Бермондси и Дептфорд. Указатель на Гринвич выглядел заманчиво, но стильный Гринвич был не для нас. Через час с лишним мы съехали с шоссе в район доков, где по большей части царил непроглядный мрак.
— Ну, вы и задали мне задачу, — признался таксист. Фары нашего автомобиля высвечивали огромную бетонную пустоту. Ни дороги, ни единого знака.
— У меня есть телефонный номер, — сказал молодой человек из оргкомитета.
Пока он говорил, из темноты выросли две фигуры, взирающие на наше приближение. Ими оказались две школьницы. «Вы, случайно, не Гилберт и Джордж?» — спросили они, когда мы остановились. Узнав, что нет, девицы уныло побрели прочь и растворились в темноте.
Мы поехали дальше, опустив стекла и напряженно вглядываясь в черноту.
— Кажется, телефонная будка, — сказал кто-то из моих спутников. Так оно и оказалось. Мы остановились возле нее, наблюдая за молодым человеком, который набрал номер и стал ожидать ответа. Откуда-то до нас донеслись едва слышимые звонки. Он повесил трубку, звонки прекратились. Когда он вернулся, мы не замедлили сообщить ему об этом. Тогда он забарабанил кулаком в дверь соседнего строения, в тусклом свете похожего на сарай. Ничего не произошло, и мы все, кроме таксиста, вышли из машины.
Поднялся небольшой туман, и мы стали осторожно пробираться вперед, разглядывая смутные контуры построек, мало напоминающие обычные здания, и остро ощущая тишину и сырость в воздухе.
Когда мы вернулись к такси, вдалеке заколыхались чьи-то тени, и перед нашими глазами материализовались трое высоких мужчин. Они несли усилители и другое электрическое оборудование; позади них шла женщина с двумя подносами сандвичей. Она сказала, что кто-то видел разъезжающую по округе машину. Мы двинулись за этой четверкой, такси ползло вслед за нами. Двери строения, которого мы прежде не заметили, открылись, зажегся свет, и мы вошли. Внутри аккуратными рядами были расставлены стулья, но на них никто не сидел.
— А что здесь намечается? — полюбопытствовал таксист, которого охватила жажда приключений. Когда я сказал, что буду читать свое произведение, он очень удивился, однако повел себя мило и устроился в первом ряду, прихватив несколько сандвичей. Вскоре к нему присоединились мальчик с отцом. Читая рассказ, я значительно его сократил.
На обратном пути в Лондон мы снова встретили двух школьниц и предложили подбросить их до центра, но девицы подозрительно покосились на нас и отказались сесть в машину. Они пришли к выводу, что Гилберт и Джордж, по всей вероятности, не пожелали выступать в декорациях гидротехнического сооружения. Хотя их тоже можно понять, с некоторой горечью добавили поклонницы Гилберта и Джорджа.
Водитель остановил такси на Вигмор-стрит. Молодой человек забежал в небольшой магазинчик, после чего попытался расплатиться с таксистом.
— Не хотите чего-нибудь выпить? — предложил я молодому человеку и даме из Совета, когда мы подъехали к отелю. Я пригласил и водителя, ведь он был так любезен с нами, но тот ответил отказом. Я подписал книгу с рассказом, который читал на Барьере, и вручил ему в качестве благодарности.
Сидя с бокалом в руке, я отгонял от себя мысли о том, что, по-хорошему, передо мной могли бы и извиниться. Упреки неуместны, когда обстоятельства складываются неудачно. В теплом, уютном баре было уже не важно, что двадцати четырех часов, как видно, не хватило, чтобы известить публику о предстоящем событии, что территория доков, да еще ночью — не самое подходящее место для художественных изысков Гилберта и Джорджа. Что же до нас с женой, мы провели этот вечер с пользой. По крайней мере скучать нам не пришлось.
Воссоздать поросенка
Заявление критика о том, что он способен воспроизвести процесс написания романа, абсурдно.
Это все равно что пытаться воссоздать поросенка, глядя на связку сарделек.
Мир делится на писателей, которые занимаются и не занимаются
Я считаю это откликом, а не осуждением; частью непрерывного жаркого диалога, словесной перестрелкой. Но я знаю, что сама себя обманываю. Диалог быстро может превратиться в войну, поэтому я стараюсь быть осторожной и никогда не пишу рецензий на книги моих друзей или авторов, чьи работы мне заранее не нравятся. Каждую новую книгу я открываю с надеждой. Однако порой, несмотря на весь оптимизм, произведение приходится мне не по душе. И тогда — увы, да! — я должна сказать об этом. С другой стороны, будучи писательницей — а кто лучше писателя знает, каково это, когда сокрушительная мощь разгромной рецензии полностью лишает тебя жизненных сил, — чем я могу оправдать разнос в пух и прах чужой работы?
Моя теория такова: если уж ты раздаешь оплеухи (я имею в виду критические рецензии), приготовься их получать. Поэтому я выработала для себя два правила:
1. Читать любой отзыв, даже положительный, только один раз — один и не более, потом подшить в архив и выкинуть из головы.
2. Вести себя как можно любезнее с Авторами Ругательных Рецензий На Твои Книги. Порази их своим шармом и сделай так, чтобы им понравиться. Заставь их пожалеть о написанном!
Поделиться книгой: