Помоги проекту - поделись книгой:
Придерживаюсь ли я Правил Джули Майерсон? Помню один званый обед: придя туда, я вдруг поняла, что протягиваю руку женщине, которая написала Самую Уничтожающую Рецензию. В ней она не просто обругала мою книгу, а еще и перешла наличности, высказавшись по поводу остальных моих работ (их явно незаслуженного успеха), — и все это на основе одной-единственной тоненькой книжечки, которую она прочла! Булавки, которые жрецы вуду втыкают в восковые куклы жертв, — еще слишком мягкое наказание для этой критикессы.
Вы спросите, сколько раз я прочитала ее рецензию? Хм-м-м… Трудный случай. Я точно знаю, что когда нас представляли друг другу, все ее гадкие слова тотчас всплыли у меня в памяти. Но я приободрила себя: ей эта встреча неприятнее, чем мне. Так что я применила Правило № 2. Я ни словечком (ну конечно же!) не обмолвилась о ее дурацкой рецензии. Я притворилась, что вообще забыла о ней. Напротив, я сказала этой даме, как сильно мне понравился ее последний роман (невыносимо скучный) и какой огромный интерес вызывает ее новая работа (почти лишенная всякого содержания). Я рассыпалась в похвалах, открыто льстила ей — по правде говоря, по-моему, я ее напугала! Через несколько дней награда постучалась ко мне в дверь: милое письмо, написанное ее собственной рукой, с извинениями за ту самую рецензию. Пожалуй, письмецо на пару лет запоздало, но, черт побери, мне ли было жаловаться! Один — ноль.
Иногда, в качестве критика, ты просто вдыхаешь поглубже и надеешься, что автор тебя не вспомнит. Как-то раз на литературном обеде я сидела рядом с очень приятным молодым человеком. Это было официальное мероприятие со столовым серебром, лакеями и планом рассадки гостей.
— Откуда мне знакомо ваше имя? — приставала я к нему, глядя на карточку с его именем, указывающую место за столом.
— Ну, — туманно ответил он, — я веду колонку в… — И назвал газету.
— Нет, — помотала я головой. — Никогда ее не читала. Здесь что-то другое. Погодите, сейчас припомню. Уверена, что откуда-то вас знаю.
Через полчаса мучений (я продолжала изводить его, он лихорадочно пытался выкрутиться) бедняга закурил сигарету и сдался.
— Кажется, я писал рецензию на ваш роман.
— Замечательно! — просияла я.
— Рецензия была не очень хорошей, — быстро пробормотал он. — Если честно, она была довольно едкой. Простите.
Не знаю, чего он от меня ожидал — что я встану из-за стола или залеплю ему пощечину в духе Бетт Дейвис[36]? Заломлю руки и разрыдаюсь? Нет, я рассмеялась и ответила, что все в порядке. Я сказала, что, по моему убеждению, Плохие Рецензии Идут Авторам На Пользу.
— Очень часто, спустя несколько месяцев или даже лет, ты понимаешь, что критик был в той или иной степени прав.
— Правда? Вы так полагаете? — На лице молодого человека отразилось нескрываемое облегчение.
Я любезно кивнула.
Верила ли я в свои слова? Скажем так: я изо всех сил старалась. И стараюсь до сих пор. А с этим так называемым критиком мы очень славно поладили и к концу обеда были лучшими друзьями. Я и сейчас поддерживаю с ним отношения. В прошлом году он пригласил меня на свой день рождения. Два — ноль. (Вот вам еще один критик, который в следующий раз хорошенько подумает, прежде чем обругать мою книгу.)
Алкоголь грешников
Ад кишит музыкантами-любителями; музыка — это алкоголь осужденных грешников.
Унижение: обычное состояние любого, кто связан с писательством или другими формами эксгибиционизма — намеренного либо случайного. Как в тот раз, когда я, спусти в штаны, сидел во временном сортире позади ипподрома и все четыре дверцы одновременно распахнулись, явив моему взору Ее Королевское Величество и августейшую семью в полном составе, с ужасом наблюдающих за процессом моего облегчения… Ох, конечно же, это оказался всего лишь сон, но как натуральны были ощущения, как странно близки к жизни — по крайней мере к моей жизни. Самое главное здесь то, что когда дело доходит до настоящего унижения, иной раз бывает трудно определить — сон это или явь.
В школе, в семнадцать лет, я играл в группе. То бишь у меня была ярко-красная полированная гитара, копия «Гибсон SG», «квакушка», усилитель и пара приятелей с такими же шумными инструментами. По выходным мы запасались марихуаной, набирали побольше выпивки, нажирались в дым и начинали лабать.
В то лето школа решила удостоить все возрастающее количество юных рокеров дневным концертом. Как мы играем, никто не слышал, но вкупе с нашим прибалделым видом это только прибавляло нам загадочности. Мы назвали группу «Скелет Барбароссы» — не помню почему, зато отлично помню, как малышня в коридоре восхищенно шептала нам вслед: «„Скелет Барбароссы“, они будут играть на концерте!» — и это было чертовски приятно.
День выступления близился. Моя подготовка к концерту заключалась в том, что в магазине на Портобелло-роуд я купил себе афганскую жилетку из овчины. Она была украшена звездами, вышитыми шелком, и маленькими зеркальцами, а по краям оторочена желтовато-серой овечьей шерстью. Шерсть была густой и длинной, особенно в проймах; она торчала оттуда, напоминая пару огромных лохматых подсолнухов, и придавала мне некоторое сходство с дикарем, отчего я балдел.
За ленчем вдень концерта я вдруг почувствовал себя нехорошо. Настолько нехорошо, что мне пришлось извиниться и выйти из столовой на свежий воздух. Раньше я никогда не выступал перед публикой и нервничать в общем-то не собирался, однако, шагая по школьному двору, я понял, что волнуюсь, причем очень сильно, до тошноты. Кроме волнения, меня терзало что-то еще. Что именно, я пока определить не мог, но меня преследовало странное ощущение, будто в моей жизни вот-вот случится что-то ужасное и непоправимое.
В таких растрепанных чувствах я надел свою новую жилетку и отправился за кулисы, где ждали приятели. Группа, игравшая перед нами, исполняла популярные композиции в стиле рокабилли, делала это весьма бойко и энергично и была встречена публикой очень тепло. Потом наступила наша очередь. Мы стояли на сцене в наших чудных костюмах, переглядываясь друг с другом. Нас обдавало волнами радостного возбуждения из зала, и в какой-то момент мне показалось, что сейчас реальность нарушит свои законы и приведшие нас сюда инфантильные грезы о легкой славе и обожании поклонников станут явью. А в следующий миг я вдруг четко осознал небольшое обстоятельство, которому раньше не придавал значения: я понял, что мы не знаем
Mortify: лишать жизни; умерщвлять; омертвевать (Оксфордский словарь английского языка). В мрачных глубинах подсознания, куда я погрузился, мне стала ясна одна очень простая вещь: прекратить свое существование должен либо мир, либо я сам. Классический гений или безумец, безусловно, выбрал бы первое. Я же — нет. Я предпочел свою смерть. И теперь, когда я вспоминаю, как стоял на сцене, ошалелый, в лохматой шкуре, перед моим взором встает несчастный агнец, которого Авраам отдал на заклание вместо своего сына Исаака. Мое первобытное, овечье «я» было принесено в жертву ради того, чтобы дать жизнь моей новой — предусмотрительной, ответственной, прагматической, зрелой — сущности.
Как бы то ни было, с тех пор я взял за правило иметь кое-что в запасе для тех редких случаев, когда мне нужно выйти на сцену и выступить перед публикой.
Закрыть уши
Я часто сокрушаюсь, что мы не можем закрывать уши с той же легкостью, что и глаза.
Комнатка тесна до невозможности. Окон нет, и, насколько я поняла, дверь запирается снаружи. Передо мной миниатюра: кукольных размеров столик из двух кусочков мела, катушки клейкой ленты и лезвия. Малюсенькие люди делают здесь свои странные дела. Мужчина, от которого неприятно пахнет, только что подошел ко мне и нахлобучил на голову наушники. Наушники мучительно жмут.
Не люблю выступать в прямом эфире на радио. Терпеть не могу, просто ненавижу. Я с трудом выношу даже телефонные разговоры, не то что радиоинтервью с кем-то, кого я не вижу и не видела никогда раньше. Мне постоянно кажется, что из-за этого ко мне опять вернется давно излеченное заикание. А еще меня пугает мысль, что люди — у себя дома, в машинах, офисах — будут меня слушать. Больше чем уверена: что бы я ни говорила, никому из них это ни капельки не интересно. Зачем я только согласилась? Что за стечение обстоятельств или цепь событий привели меня сюда; что заставляет покорно сидеть в этом чулане? Мою голову словно стягивает стальной обруч, моя лучшая и любимая блузка пропитывается потом, а я жду непонятных знаков от кого-то или чего-то…
Короткие щелчки в наушниках свидетельствуют о том, что меня подсоединили к далекой радиостанции где-то на другом конце страны. Звучит сентиментальная джазовая мелодия. Я напрягаю слух, ожидая указаний оператора, но вместо этого на фоне треньканья пианино раздается вопль ведущего программы: «Кто следующий?»
Пауза. Шелест бумаг. Я выпрямляю спину — на всякий случай, хотя меня и не видят.
— Э-э… — слышится другой голос, и снова шелестят бумаги. — Мэгги О’Фаррелл.
— Кто?! — рявкает ведущий.
— Писательница.
— Мать вашу, где вы ее откопали? — орет ведущий. — В жизни о ней не слыхал!
Плечи мои опускаются. Какой-то частью мозга я понимаю, что мне надо кашлянуть или другим способом обнаружить свое присутствие, но ведущий продолжает реветь:
— Меня уже тошнит от этих серых ничтожеств, которых вы приводите на передачу! Когда-нибудь у меня в студии будут нормальные гости?
Наушники так нестерпимо жмут, будто мне делают лоботомию. Я тупо смотрю на лезвие, в то время как ведущий распекает продюсера за плохой подбор гостей и требует от него ответа, как называются мои книги, про что они и о чем, черт подери, я собираюсь говорить.
— И вообще, где она сама? — орет он.
— В другой студии, — отвечает продюсер.
Еще одна пауза. Пластинка продолжает крутиться, пианист негромко наигрывает свой мотивчик. Мы слушаем дыхание друг друга. Продюсер, бедняга, откашливается.
— Мэгги, вы здесь?
— Да.
— Вы нас слышите? — без всякого энтузиазма спрашивает он.
— Угу.
Пластинка заканчивается. Ведущий набирает в грудь побольше воздуха.
— А теперь я приготовил для вас особое удовольствие. Сегодня к нам в студию пришла писательница, которая расскажет о своих книгах. Наша гостья — Мэри Фаррелл.
Нужны великие слушатели
Чтоб были великие поэты, нужны еще великие слушатели.
Хуже всего, конечно, было в тот раз, когда я сел на поезд в Нью-Йорке и отправился в один университет, который находился на пару штатов к северу, чтобы почитать там свои стихи. Университет называть не буду, а если бы и назвал, то вы скорее всего о таком не слыхали. Можно сказать, учебное заведение было не из перворазрядных. Я вышел из вагона, ожидая, что меня встретят, хотя и сам уже точно не помнил, должны ли меня встречать, поскольку договоренности о моем приезде были сделаны добрый месяц тому назад. Я прождал достаточно долго, чтобы меня припорошило снежком, потом взял такси и поехал в университет.
«Никакое» — слишком яркое слово для описания этого места. У меня при себе было письмо от организатора мероприятия с адресом и номером офиса. Я постучал в дверь. Никакого ответа. По крайней мере
Кошмар. В момент просветления, однако, профессор такой-то связался с секретарем факультета и сказал, что нужно по весить объявление о литературном вечере. Это произошло не далее как вчера. Увы, времени на расклейку афиш не хватило. Сосед профессора извлек откуда-то табачного цвета объявление, поверх которого уже был наклеен флаер с надписью «Тебя мучают страхи? Депрессия? Думаешь о самоубийстве?».
Главное — успокоиться. Мужественно перенести неприятность. Расслабиться. Не падать духом. Сосед, к сожалению, торопился, но на прощание объяснил мне, как пройти в аудиторию, где должны состояться чтения, и сообщил, в какой гостинице для меня забронирован номер. Само собой, никаких распоряжений касательно гонорара за мое выступление не поступало. Подобные мысли не слишком-то занимают человека, подверженного трехнедельным запоям. Чек мне вышлют почтой. Насчет отеля можно не беспокоиться — счет направят непосредственно в университет. Я согласился с соседом, что было бы лучше, если бы кто-то представил меня публике, однако, при сложившихся обстоятельствах, мне также пришлось согласиться с ним в том, что лучше совсем никакого представления, чем устроенное наспех и скомканное. Я поблагодарил его за беспокойство и заверил, что у меня все будет замечательно.
В студенческой столовой я угостился пиццей и без пятнадцати семь вошел в аудиторию. Литературный вечер был назначен на семь часов, но, к моему удовольствию, в помещении уже сидело пять или шесть человек. Пришли пораньше, чтобы занять места, сразу решил я, хотя все зрители почему-то сбились на заднем ряду. Позже оказалось, что эти пятеро или шестеро студентов и составили всю публику. Ладно. И то хорошо. Мне постоянно вспоминается тот вечер в Мойе, когда мы с Джимми Симмонсом выступали перед его женой, моим отцом и моей сестрой. Примерно в пять минут восьмого я встал и начал читать первое стихотворение. Оно было встречено улыбками и удивленными взглядами. Я им понравился! Я в самом деле им понравился. Второе стихотворение уж точно приведет их в восторг. Однако не успел я дочитать до конца, как одна из моих поклонниц подняла руку и спросила, как долго я еще собираюсь здесь находиться. Что? Как выяснилось, все эти студенты участвовали в семинаре и устроились в пустой аудитории, чтобы им никто не мешал.
Я побрел в гостиницу. «Никакой» — действительно слишком красочное описание для этого городка. Правда, наволочка на подушке в номере отдавала запахом, который, позаимствую строчку у Макниса[37], «напомнил [мне] о путешествии в Канны». Часа в четыре утра я проснулся и обнаружил, что раздираю яростно зудящее тело, которое повсюду покрылось красноватой сыпью. Блохи. Я вскочил с кровати и первым же поездом вернулся в Нью-Йорк.
Лучше тихая смерть
Лучше тихая смерть, чем громкий позор.
Это случилось много лет назад, когда я был молодым, полным энтузиазма писателем (я до сих пор полон энтузиазма, хотя уже не так молод), отчаянно стремился произвести хорошее впечатление и, пожалуй, несколько переоценивал важность встреч с «нужными» людьми. По характеру я вовсе не жажду общения, будь то «нужные» или «ненужные» люди, но у меня в сознании четко отложилось, что это Правильная Стратегия. Поэтому, получив приглашение надень рождения одного Очень Важного Издателя в Кейптауне, я твердо решил туда пойти, не столько из-за именинника, сколько ради встречи с другим издателем — как мне сказали сведущие друзья, самым подходящим человеком, кому я бы мог доверить свою писательскую карьеру. В ящике моего стола лежала только что законченная рукопись, и этот визит должен был решить ее (и мою) судьбу.
Вечер начался с неприятной ноты. Писатель, который устроил мероприятие, был известен своими причудами и чудовищным эгоцентризмом. Торжество он организовал в самом роскошном отеле города, сняв для себя номер несколькими днями раньше (разумеется, за счет издателя), дабы убедиться, что все будет На Высшем Уровне. Он лично составил меню (то есть включил в него свои любимые блюда), заказал вино (ориентируясь в основном не по сортам, а по ценникам) и подобрал пару-тройку помощников, которые должны были проследить — ненавязчиво и с большим тактом, — чтобы все Прошло Гладко. Пока гости собирались, он наблюдал за ними на расстоянии, а удостоверившись, что все Важные Персоны прибыли, надменно удалился наверх в свой номер, где, как мы узнали позже, в одиночестве наслаждался изысканным обедом, предоставив нас самим себе — всем вместе и каждому по отдельности.
Я плохо переношу сборища большого количества незнакомых людей и потому в основном топтался позади одной оживленной группы, в которой, кажется, все прекрасно знали друг друга. Мне удалось завязать беседу с двумя-тремя гостями, чьи лица мне были смутно знакомы, но те вскоре удалились, очевидно, чтобы поучаствовать в более интересных или полезных разговорах. Я остался один, с бокалом вина, со всем возможным восторгом пытаясь изобразить увлекательное общение.
Затем совершенно неожиданно, словно в результате какого-то невероятного трюка, передо мной возник мужчина. Издатель. Тот Самый. Мне на память невольно пришла откровенная надпись на стене общественного туалета в Сан-Пауло, доверительно сообщавшая: «Твое будущее в твоих руках».
Я заговорил с Ним. К моему величайшему изумлению, он охотно поддержал беседу. Мы стали оживленно болтать. Застенчивость и беспокойство покинули меня. Все Шло Как По Маслу. Но вскоре я заметил, что интерес Издателя спадает, а его взгляд блуждает по сторонам. Он явно искал других собеседников. Мне срочно надо было как-то удержать его хотя бы на несколько минут, чтобы в удобный момент закинуть удочку насчет моей рукописи.
Лихорадочно оглядываясь в поисках подходящей темы, в дальнем конце переполненного зала я увидел довольно жалкое зрелище: там стояла женщина, явно чувствующая себя неловко, в дурацком платье, которое портило ее и без того нескладную фигуру. Изобразив на лице снисходительное сочувствие, я повернулся к Издателю, указал на неуклюжее привидение в юбке и спросил:
— Интересно, что там за ужасная женщина?
Мне почему-то показалось, что гул голосов вокруг нас разом смолк, как будто меня услышал не только Издатель, но и все остальные. А потом он очень четко, с расстановкой выговаривая каждое слово, произнес:
— Это моя жена.
Дело десятое
Идея о том, что предназначение СМИ — просвещать нас, воспитывать и развивать наши вкусы, просто смехотворна, потому что в их списке это дело десятое.
Главная цель СМИ — забивать наши мозги дерьмом.
В общем и целом, профессиональные писатели — сплошь изнеженные ублюдки, которые и дня бы не продержались на настоящей работе. Они летают по всему свету на разные праздники и фестивали, обедают в ресторанах и заказывают еду в номер, ничего не платя, а потом имеют наглость плакаться, что отель, куда их поселили, лишь четырехзвездочный. Они пускают пыль в глаза переводчикам, аспирантам и впечатлительным литагентам и при этом еще жалуются, что всего семидесяти трем из семидесяти шести почитателей их творчества, сквозь ветер и метель пришедших в книжную лавку на встречу с автором, книга понравилась настолько, что они пожелали ее купить. Разумеется, в этот печальный список не приспособленных к жизни нытиков я включаю и себя. Автобиографичен ли мой рассказ? Да, черт возьми. Он как раз про меня.
Настоящее писательское унижение заключается в том, что время от времени тебе приходится видеться с собратьями по перу и выслушивать их пустой треп о самих себе. Примерно то же самое вы услышите сейчас и от меня: я собираюсь накорябать рассказ об одном типично унизительном дне во время презентационной поездки, в которую я отправился по просьбе издательства несколько лет назад.
Место действия — крупный университетский город на юго-западе США. Время — 7.14 утра. Утреннее телешоу. Очень похожее на то, которое вы себе уже представили (к чему зря тратить слова?): писатель сидит в студии на розовато-лиловом диване, зажатый между светилом в области диетологии («Метод похудения „Плоды пустыни“ позволяет организму сохранять питательные вещества подобно кактусу») и победительницей конкурса по правописанию из Тексомы, которая бормочет, блестя зубными скобками: «Аннигиляция, неискоренимый, геморрой…»
Ведущим программы оказался сияющий толстячок. Во время перерыва на рекламу к нему подлетела ассистентка и промокнула салфеткой его взмокший лоб. Шнурок на его левом ботинке развязался и волочился по полу.
— Мы снова в студии, — объявил ведущий. — Наш сегодняшний гость написал книгу под названием «Бункермен». О чем она?
— О гольфе, — широко улыбаясь, ответил я. — О метких ударах и песчаных ловушках.
— Правда? — Лицо ведущего просветлело.
— Нет, но я подумал, что это понравится вам больше, чем психосексуальный роман ужасов, напичканный отвратительными сценами педофильных сношений в бетонном бомбоубежище.
— Вы правы, — согласился он.
Пришло время звонков в студию. Вопросов профессору «Вы-когда-нибудь-видели-жирный-кактус» поступило довольно много, ко мне же обратились только однажды:
— Эй, танцевать надо с тем, кто тебя привел! — раздался голос из-за видеомонитора.
— Простите? — не понял я.
— Вы ни разу не упомянули сегодняшнего спонсора, а мы, между прочим, до одиннадцати часов оплачиваем выпивку. Выразите хоть немного благодарности! И кроме того, в вашей книжке совсем не так много гольфа, как нам говорили…
— Большое спасибо, — произнес ведущий и опять вспотел. — Следующий!
— Геморрой?
Едем дальше. Дневная встреча с читателями и раздача автографов в крупном торговом центре на окраине города. Там не оказалось ни единого человека. В смысле не то что публики на встрече со мной, а вообще ни одного покупателя. И ни одного продавца. Нет, наверное, где-то кто-то все-таки был — ведь кто-то же включил компакт-диск с кавер-версиями хитов Билли Джоэла в исполнении «Бостон Попе Оркестра»?
Наконец, мне удалось отыскать кассу. Когда я представился, кассир — «Привет, меня зовут Клебо», если верить табличке у него на груди — пришел в большое удивление.
— Вас, наверное, пригласила Аппалачия?
— Понятия не имею, мне просто дали список мест, где я должен появиться.
— Вы позволите?.. Ах да, вижу. Наш магазин. А какое сегодня число?
— Четырнадцатое.
— Здесь так и сказано.
— Знаю. Поэтому сегодня я и приехал.
— Но у Аппалачии сегодня выходной.
— Вот как? И что из этого?
— Никого нет. Обычно у нас бывает много народу. В четверг больше двухсот человек пришли за…
— Пустяки, не важно. Может, я просто подпишу книги?
— Э-э…
— Послушайте, я прилетел из Шотландии, так хотя бы…
— Конечно, конечно. Не стесняйтесь.
Поделиться книгой: