Помоги проекту - поделись книгой:
— Хорошо. Где книги?
— Ох. Что вы пишете?
— Романы. В основном.
— Вы хотите сказать, художественную литературу?
— Ну… да. Да, разумеется.
— Идите вдоль этого прохода, мимо справочников по рефлексологии и кухне разных народов. Это сразу за книгами по шитью лоскутных одеял.
Я заглянул в соседнюю кофейню, взял чашку холодного капуччино и, наконец, отыскал свои книги. Их было две — два экземпляра последней изданной книги. У них не было того романа, который я собирался анонсировать. Ладно. Я все равно поставил в них свои автографы, а заодно подписал с дюжину книг Нормана Маклина[38] и уже было собрался перейти на Эда Макбейна[39], но заметил, что тот сам уже наподписывал целых три полки.
Внезапно ощутив усталость, я тяжело опустился в нежно-лиловое кресло и принялся изучать план своего маршрута. (Как радостно заколотилось мое бедное сердце, когда дома, в Шотландии, я получил по факсу этот листок! Вверху страницы красовался логотип известного нью-йоркского издательства, а ниже — перечень городов, будто из песенника Чака Берри, и все они с нетерпением ждали моего приезда!) У меня оставалось еще четыре часа до следующего мероприятия: фуршета в доме спонсора сегодняшнего вечера, владельца ночного клуба. Это хорошая возможность, сказали мне, познакомиться с людьми, которые профинансировали серию литературных чтений, оплатив мой проезд и отель.
— Вам придется поработать, — сообщила мне организаторша. — Я хочу, чтобы вы сели на конце стола и развлекали гостей во время еды. Прочтите нам один из своих рассказов. Думаю, подойдет та смешная история, в которой двое влюбленных думают, что у них нет денег, и крадут еду в магазине.
— Они так не
— Вот-вот, именно, — кивнула она. — Чрезвычайно забавный рассказ.
Вечеринка у хозяина ночного клуба началась около десяти. Меня припасли на десерт: заезжий писатель, весьма знаменитый. Понятное дело, знаменитый, потому что заезжий. У меня сложилось впечатление, будто я один еще не читал здесь своих произведений. На самом деле я и был единственным, кто не выступал в этом доме каждую субботу в течение всего года.
Это означало, что только я имел глупость представить публике подборку сложных для понимания историй в духе Чехова о суровой, ожесточающей сердце жизни на каменистых землях многострадальной северной страны. Все остальные литераторы пришли сюда с солидным запасом неимоверно длинных поэм и рэперских речитативов, в основном посвященных дракам, наркотикам, размерам пениса (да еще в сравнении с размерами этого органа у других присутствующих поэтов), рвоте с перепоя, изнасиловании мальчиков, провалам в памяти, смерти (особенно желаемой прочим присутствующим чтецам), твоей мамаше, твоей сеструхе… твоей сеструхе, мать твою, а также стоимости пива в студенческом клубе.
Это продолжалось два часа. Лавина громко выкрикиваемых в микрофон слов буквально пригвоздила меня к банкетке, обитой лиловой кожей. По большей части (как мне показалось) этот поток был направлен на меня — гребаного выскочку, так называемую знаменитость, про которую в жизни никто не слыхал. Я уже было решил отказаться от привычной тактики растягивания одной бутылки пива на весь вечер (чтобы сохранить профессиональную четкость дикции, когда я все-таки поднимусь на сцену) и одним махом уговорить бутылочку «Джим Бима», более подходящего случаю, как вдруг услышал свое имя. Я сорвался с места.
— Добрый вечер, — сказал я. — Пожалуй, начну с отрывка из моего нового романа. Это психосексуальный ужастик, изобилующий сценами педофильных сношений и бреднями буйнопомешанных…
В глубине зала раздался возглас.
— Простите?
— Не надо! — крикнул кто-то из публики. — Мы хотим послушать ваши рассказы о гольфе.
Что мне оставалось? Ради Бога, подскажите, что я мог поделать? Как всякий другой профессиональный писатель, который пятьдесят недель в году не встает из-за стола, в полном одиночестве занимаясь бумагомарательством, и вынужденный расплачиваться за это единственным возможным способом — то есть продаваться любому, кто соизволит купить ему билет на самолет и даст возможность немного обновить гардероб, — я прочитал им свой чертов рассказ о гольфе.
Бойся языка
Бойся языка, а не меча.
Мне уже приходилось давать уроки в школе, и я находила в этом удовольствие. Преподаватели были доброжелательны и любезны, ученикам нравилось писать стихи под началом «настоящей» поэтессы. Но в этом заведении — средней школе для мальчиков — все оказалось иначе. Старший преподаватель английского языка и литературы отнесся ко мне с мрачным недоверием. Он ничего не рассказал о ребятах, с которыми мне предстояло работать, а просто всучил классные журналы и строго-настрого приказал заполнять их как положено. Судя по всему, он не хотел, чтобы я вела уроки в его школе. Может, он считал всех поэтов анархистами.
— Мы не примем работы, если в них будет присутствовать секс или насилие, — предупредил он.
Класс, куда меня привели, располагался в торце здания; окна выходили на север. Словно для восполнения недостатка солнечного света стены в классной комнате были ядовито-желтыми. Пахло тушеной капустой и туалетом. Как только учитель английского ушел, я залезла на стул, чтобы открыть окно. Зазвенел звонок, и в класс хлынула толпа мальчиков из первой группы. На мое присутствие они отреагировали возгласами и присвистами.
— Отличный обзор трусиков, мисс! — выкрикнул кто-то.
Конечно, мальчишки были повернуты на сексе.
— У вас есть дружок? А как он в постели? — сыпались шуточки со всех сторон. Я уже хотела заставить их написать сестину[40] с одним из этих вопросов в качестве повторяющейся строки, но удержалась.
Мне дали пять групп: возраст мальчиков разнился от одиннадцати до пятнадцати лет, но все они были одинаково неуправляемы и равнодушны к поэзии. Как выяснилось, уроки стихосложения они выбрали только ради того, чтобы отвертеться от музыки. Когда я им читала, они зевали во весь рот и тоскливо вздыхали. Моя просьба написать собственное стихотворение вызвала угрюмый отпор.
В школу я ходила по средам и постепенно стала бояться этого дня. По ночам со вторника на среду я мучилась бессонницей или кошмарами, что тоже не прибавляло сил. В моем контракте значилось, что я должна составить сборник ученических стихов и организовать литературный вечер, куда будут приглашены родители и администрация школы. К началу пятой и последней недели я пришла в отчаяние. У меня оставался один день, чтобы увлечь подростков поэзией.
Я подготовила урок, посвященный поэтическим портретам, и, чтобы вдохновить учеников, решила использовать стихотворение Нормана Маккейга «Тетя Джулия». Ожидая первую группу, я перелистывала «Погремушку» — антологию, подготовленную Хини и Хьюзом, и мой взгляд упал на стихотворение Роберта Фроста «Гасни, гасни…»[41] о мальчике, которому случайно отрезало руку циркулярной пилой. Повинуясь порыву, я прочла ребятам:
В классе воцарилась тишина. Я слышала дыхание мальчиков и дочитала последние строки почти шепотом:
Один мальчик вспомнил утонувшего брата; другой — историю о том, как его дед лишился ноги во время Второй мировой войны. Подросткам стало по-настоящему интересно, они увлеклись и даже были готовы обсуждать языковые приемы, использованные Фростом, психологическую напряженность стихотворения, чувства персонажей. Потом я дала им задание: сочинить свое стихотворение о несчастном случае или другом страшном событии, при этом передать чувства, как это делал Фрост, и по возможности описать реальный эпизод из жизни.
До этого мне приходилось выжимать из учеников стихи, словно сок из высохших лимонов: «вирши» получались шаблонными и тяжеловесными. Теперь мальчишки писали свободно и вдохновенно: поэмы об автомобильных авариях и перевернувшихся лодках, ожогах и падениях с дерева, о том, как забивают дубинками детенышей тюленей и мучают кошек.
Стихотворение Фроста производило одинаковое впечатление во всех группах. Затем, на последнем, пятом занятии, как раз когда мальчики уже приготовились читать свои стихи вслух, в класс вошел старший преподаватель английского языка и литературы.
— Продолжайте, — бросил он и сел за заднюю парту.
Сказать, что все стихи получились удачными, было нельзя, но в каждом из них сверкала искорка энергии, а некоторые, подобно стихотворению Фроста, отличались глубиной и выразительностью. В одном стихотворении говорилось о мальчике, который потерял глаз в драке после футбольного матча, в другом — о группе школьников, погребенных под снежной лавиной, в третьем — о семье, заживо сгоревшей во время пожара.
Каждое выступление вознаграждалось аплодисментами. Не хлопал лишь учитель.
— Они молодцы, правда? — обратилась я к нему, когда мальчики покинули класс.
Он ничего не ответил — ни да, ни нет.
Сборник ученических стихов так и не увидел свет. Литературный вечер, куда были приглашены родители и администрация, отменили.
После этого я перестала давать уроки в школах и устроилась штатным преподавателем в университетский колледж. Как ни странно, я стала обращаться к темам секса и насилия в своих работах. Стоит что-нибудь запретить, и мысль об этом начинает неотвязно преследовать тебя. Хотя, с другой стороны, вряд ли у меня это было как-то связано с запретом, наложенным учителем английского в той школе. Наверное, я просто усвоила урок, преподанный мне мальчиками: писать надо о том, что тебя действительно волнует.
…Должен быть полубезумцем
В идеале детский писатель должен быть полубезумцем, влюбленным в свое ремесло.
Несколько лет назад я получил приглашение на Книжный салон в Бордо. Вместе со мной там были Берил Бейнбридж[43], Том Шарп[44] и одна детская писательница — похожая на куклу толстушка с писклявым голосом, которая без умолку всем рассказывала о том, как ей нравятся «пиписки у черненьких». Одним памятным субботним днем мы вчетвером отправились пообедать в хороший ресторан на окраине города. В качестве хозяек выступали две дамы: рекламный директор французского представительства «Пенгвин Бук» и ее помощница, хотя из присутствующих авторов с этим издательством работал я один. Для Берил, которая наотрез отказалась есть «иностранное дерьмо», заказали большую порцию салата из помидоров, а все остальные угощались кефалью и молодой бараниной. Денек выдался солнечный, мы сидели в ухоженном садике и потягивали шампанское. Детская писательница изводила двух француженок описаниями сексуальной подкованности своего чернокожего любовника, упомянув в том числе его привычку перед сексом вынимать изо рта вставную челюсть. В то время пока мы хохотали, Том Шарп коротко заметил: «Что нашло на эту чокнутую?»
Два часа спустя, раскрасневшиеся и счастливые, мы вернулись на книжную выставку, чтобы принять участие в совместном интервью. Журналист оказался нервным мужчиной, совершенно незнакомым с нашими книгами. В отчаянии он спросил, что мы думаем о работах друг друга.
— Тупой вопрос, — отозвался Том Шарп. — Без комментариев.
Мы с Берил сказали, что стесняемся отвечать, а детская писательница пропищала:
— Я вообще прочла только одну книжку — «Винни-Пуха», и то не до конца.
В переполненном зале, где было немало школьников, изучавших английский язык, поднялся какой-то шум. Высокий, сухопарый мужчина в берете и с вонючей сигаретой в зубах, с многочисленными
—
Родители быстренько вывели детей на улицу. Рука человека в берете уже была у Берил на бедре.
—
Оказалось, что это Робин Кук, также известный как Дерек Реймонд, чьи детективные романы «Как живут мертвецы» и «Я была Дорой Суарес» пользовались огромной популярностью во Франции, где он жил уже восемнадцать лет. В тот день он изрядно набрался. Верил решительно убрала его руку, шарящую у нее под юбкой. Он встал и тут же грохнулся на пол. Кто-то вывел его на воздух, но интервью уже подошло к концу.
На этом сумасшедший дом не закончился. На выставке не было ни одной книги Верил, но молоденькая девушка попросила ее подписать книгу Джона Стейнбека «О мышах и людях». Верил заметила, что она не писала этого романа и не имеет отношения к мышам, однако девушка настойчиво просила автограф. Позднее тем же вечером детская писательница сообщила нам по секрету, что после того, как ее темнокожий любовник опускает свою вставную челюсть в стаканчик с водой, она ласково называет его «мой карасик».
Если отвернулась фортуна
Если от тебя отвернулась фортуна, сломать зуб можно, даже пережевывая кашу.
Слишком много «с» в стихотворении — опасная штука. Такая же опасная, как чистка зубов перед литературными чтениями или ириска во рту, внутри которой внезапно оказывается очень твердый орех, а потом выясняется, что это вовсе и не орех, а передний зуб с коронкой и штифтом.
Дела привели меня на несколько дней в бельгийский Тюрнхаут, в одну из местных школ. Перед приездом я выступил экспертом в школьном поэтическом конкурсе, и частью награды для победителей должен был стать обед в ресторане в моем обществе. Тоже мне приз, подумал я, но охотно согласился — мне хотелось поговорить с ребятами об их работах, да и еда в бельгийских ресторанах считалась недурной.
На обед пришли двое подростков: девушка — маленькая, стройная, уверенная в себе, и парень, получивший первый приз, — немного застенчивый и полноватый. Мы довольно легко общались, молодежь угощалась пастой и кока-колой, а я — бифштексом «шатобриан» и красным вином. Десерт мы решили не брать, но четыре ириски на тарелочке полагались нам бесплатно, и, вставая из-за столика, я развернул одну конфету и кинул ее в рот.
Свой зуб из ириски я вытащил уже на улице, где шел сильный снег. Холодный ветер со свистом залетал в дырку, которую я инстинктивно пытался заполнить кончиком языка. Это случилось по пути в библиотеку, где через пять минут мне предстояло читать стихи.
Где-то в подсознании у меня возникло ощущение дежа-вю — будто это уже случалось со мной, только очень, очень давно. Помнил я, однако, лишь, что в тот раз виной всему тоже была ириска. Я решил навсегда отказаться от ирисок, но помочь мне это уже не могло. Осторожно ступая по скользкому тротуару, я оживленно болтал с моими спутниками, чтобы скрыть смущение. Я знал, что, не будь меня рядом, они хохотали бы до упаду. Все слова у меня получались шепелявыми. А впереди еще ожидали все эти «с» в моих стихах!
В отчаянии и под воздействием той части памяти, которая обычно дремлет глубоко в мозгу, я вставил зуб в дырку и попытался прилепить его на место. После нескольких попыток это мне удалось. Зуб держался! Значит, я все-таки смогу нормально декламировать. Твердо вознамерившись устроить лучшие художественные чтения года, я ускорил шаг и поторопил ребят.
Меня уже ждали: учитель, организовавший мой приезд, и библиотекарша, которая должна была представить меня аудитории. Учитель оказался тихим, любезным и определенно очень порядочным человеком, а библиотекарша — жизнерадостной, весьма привлекательной блондинкой. Она тут же вручила мне копию афиши моего выступления, вверху которой я увидел название: «Драматическое единство». Я озадаченно глядел на афишу, пока учитель не рассмеялся и не объяснил, что взял эту фразу из моего электронного письма. Я припомнил, что когда-то на самом деле говорил ему о том, что поэтические чтения — это своего рода театральное, драматическое представление, хотя слово «драматическое» писал с маленькой буквы «д», а он превратил ее в прописную. С кислой улыбкой я попросил показать мне помещение.
Насколько я понял, под мероприятие отвели отдел детской литературы, где стояло примерно двадцать стульев. Предполагалось, что здесь также пройдет вручение призов победителям конкурса и каждый победитель прочтет свое стихотворение. Стихи конкурсантов были собраны в аккуратный буклет. Все было организовано очень мило. Присутствие школьников означало, что сюда придут и их родители, а стало быть, наличие аудитории мне гарантировано.
Я попытался проверить свой электронный почтовый ящик, но компьютер, к которому меня подвели, не хотел подсоединяться к сети, поэтому я принялся листать журналы, проверяя, насколько хорошо понимаю фламандский на основе полузабытого немецкого.
Публика постепенно подтягивалась. Я взглянул на призы, которые предназначались победителям, потом сел за стол и внимательно просмотрел свои тщательно подготовленные записи. Про зуб я и думать забыл.
Когда собрались все призеры, решено было начинать. Учитель рассказал слушателям о конкурсе и о том, как уговорил меня приехать в Тюрнхаут. Я выступил с небольшой речью о поэтических состязаниях — что бы мне хотелось в них видеть, а чего нет. Ученики по очереди подходили ко мне, забирали награды, вежливо улыбались и, пробубнив свои стихотворения, возвращались на место. Родители щелкали фотоаппаратами.
Затем настал мой черед. Вполуха слушая, как библиотекарша меня представляет, я уже чувствовал прилив адреналина и с нетерпением ждал своего выхода. Я вышел вперед, как боксер из угла ринга, и без всяких вступлений начал читать первое стихотворение. На третьей строчке следующего меня вдруг пронзило кошмарное ощущение: зуб шатался в дырке. Не успел я дочитать до конца, как он уже снова был у меня в ладони, и последние строчки я откровенно прошепелявил. Почти вся взрослая часть аудитории сдавленно хихикала. Я вставил зуб обратно в рот и приступил к третьему стихотворению, но эта попытка вышла еще менее успешной, и мне постоянно приходилось подтыкать зуб кончиком языка. Поскольку результат меня не удовлетворял, я еще подпихивал зуб большим пальцем правой руки. Должно быть, в тот момент я походил на Чарли Чаплина в «Великом диктаторе». Само собой, из-за моих ухищрений декламацию прерывали частые незапланированные паузы. Теперь хохотали все, включая подростков. Библиотекарша выбежала за дверь, не в силах удержаться от смеха.
Я бросил взгляд на часы и на список стихов. Боже, я не дошел еще и до половины! Это было самое отвратительное выступление в моей жизни. Я обратился к слушателям с вопросом, нет ли среди них дантистов, но в ответ получил лишь ухмылки и отрицательные качания головой. Я начал читать следующее стихотворение и с ужасом обнаружил в нем просто неимоверное количество «с». На середине зуб вылетел у меня изо рта и упал на пол, закатившись под ноги толстому мальчику, сидевшему в первом ряду. Увлекшись, я прошепелявил еще несколько строк, пока помеха не заставила меня остановиться. Публика держалась за животики. Раздался возглас:
— Кажется, он укатился вон туда!
Кто-то другой выкрикнул:
— Вот он! Не наступи, он у тебя под ногой!
— Верните мне зуб, — сипло прокаркал я, глядя, как две девчушки брезгливо отшатнулись от него, предоставив дело толстяку. Тот поднял зуб и, мотая головой, отдал мне.
На этот раз у меня вообще не получилось его закрепить. Учитель поднялся из-за стола и сообщил публике, что в связи с моими зубными проблемами чтение отменяется. Слушатели потянулись к выходу, оглядываясь на меня, а я все пытался вставить зуб…
Оскорбления приносят пользу
Оскорбления часто приносят пользу.
Опаснее всего для писателя, когда о нем вообще ничего не говорят.
Из всех историй о раздаче автографов мне больше всего нравится случай со Стивеном Кингом: однажды в Сиэтле он подписывал книги до тех пор, пока у него на пальцах не вздулись кровавые мозоли. Агент по рекламе, которая присутствовала при этом, рассказывала, как ей пришлось прикладывать к плечу Кинга пузырь со льдом, а когда тот попросил забинтовать ему пальцы, один из поклонников в длинной очереди крикнул, что хочет получить немного крови любимого автора. Вслед за ним остальные тоже стали наперебой требовать, чтобы Стивен Кинг оставил в их экземплярах отпечаток окровавленного пальца. Бинт так и не принесли, и через несколько часов Кинг, бледный, с кровоточащими пальцами, удалился, поддерживаемый с обеих сторон телохранителями.
К чему я это говорю — раньше я всегда думал: «Ну и размазня».
В сентябре 2002 года во время презентационного тура с романом «Колыбельная» я вынужден был пересмотреть свою точку зрения.
Когда в Чикаго я пять часов подряд подписывал книги в окружении плотной толпы, молодой чернокожий парень встал прямо передо мной и выкрикнул: «У каждого поколения должен быть свой Дольф Лундгрен!..»
В Остине, штат Техас, где писатель пыхтит над горой книг, тогда как публику угощают бесплатным пивом, я молча делал свое дело, а какая-то дамочка в двух шагах от меня приставала к сотрудникам книжного магазина: «С какой стати я должна торчать в очереди и ждать, пока мои книги подпишет
В Финиксе невероятного вида транссексуалка раздавала всем собравшимся викодин[48]. Ее имя было Марго, но дружки звали ее «Марго-чудище». Она изводила меня вопросами, что в общем-то было очень даже неплохо, пока стоявшие рядом с ней студенты не заорали, чтобы «чертова стерва, мать ее, заткнула чертову пасть».
В Энн-Арборе, штат Мичиган, люди ночевали перед дверями книжного магазина, чтобы утром занять места получше. Я потратил полдня, подписывая книги, а тем временем кто-то напакостил в моем номере в «Шератоне», разбросав по всей кровати еду.
В Вашингтоне одна разгневанная тетка молотила кулаками в витрину книжного магазина. Из-за большого скопления народа она и ее сыновья не могли попасть внутрь. В разгар моего общения с читателями управляющий наклонился ко мне и сообщил, что в отместку она вызвала пожарных. Полиция немедленно закрыла магазин.
В Бостоне мою машину преследовала кучка фанатов, а женщина, возившая меня по городу, пыталась оторваться от них, выезжая задним ходом. Все время, пока толпа стучала руками по крыше автомобиля, моя «сопровождающая» не переставала повторять: «А вот с Джоном Гришемом ничего подобного не случается».
Но в Сан-Франциско…
Я залил в себя две банки «Ред Булл» и принял пару таблеток адвила[49], но все равно едва держал в пальцах ручку. В помещение набилось уйма народу, от жары и духоты все истекали потом. Уже после начала мероприятия в зал протиснулись еще какие-то люди в униформе официантов и с перекинутыми через руку полотенцами. У каждого из них под глазом красовался фингал, губы и скулы были в кровоподтеках. Как только я приступил к чтению, они стали швырять друг в друга булочками. Администрация магазина сочла, что я нанял их для пущего эффекта. Я же заподозрил, что идея принадлежит магазину. Первые десять минут я как-то не воспринимал происходящее, поскольку решил, что от смеси пива с таблетками у меня галлюцинации. Затем один из официантов вывалил на пол перед моей кафедрой целый чан густой похлебки из моллюсков с овощами. Оказалось, это люди из местного отделения Какофонического общества[50], да хранит их Господь.
В Провиденсе, штат Род-Айленд, сотрудник книжного магазина приложил к моему плечу пакет с замороженным горошком, и я почувствовал себя на седьмом небе.
Приношу вам свои извинения, мистер Кинг.
Состязания — для лошадей
Состязания — для лошадей, а не для художников.
Записи, подшитые к отчету
Комитета по расследованию литературных преступлений.
Литературные премии сто́ит воспринимать исключительно как бесполезные довески, которые просто приятно получать. Эквивалентом заслуг на литературном поприще они отнюдь не являются, но все равно спасибо, вот номер моего банковского счета.
По этой причине я, Виктор Блобчинский, отнесся к факту внесения моего имени в шорт-лист претендентов на премию О. Тельзита с большой долей скептицизма. Я решил, что неплохо провести уик-энд в Москве и уехать на время из Омска, где тогда стоял тридцатипятиградусный мороз. Возможно, туда приедет Пита Читанье — поэтесса и орнитолог. Ее имя тоже было в списке. Позже выяснилось, что она благоразумно предпочла улететь в Туркменистан.
Следуя подробным инструкциям, я сел в самолет, направлявшийся в нашу загазованную столицу, и получил право на десять минут представления своих стихов в театре Ады Эмиль в
Обычно я с нетерпением жду встречи с собратьями по перу, чтобы, как обычно, обменяться новостями, номерами телефонов и вволю посплетничать, однако на этот раз все было по-другому. Над нами висел дамоклов меч в виде хорошо освещенного синего полотна с надписью желтым курсивом «Премия О. Тельзита» и размытым фотопортретом самого великого Оскара, чей носатый лик взирал сверху на потомков. Несомненно, он не одобрял всего этого предприятия. Но мы уже крутились друг перед другом, как собаки в парке, выказывая классические признаки сердечности и паранойи:
Поделиться книгой: