Земные заботы [Сборник]

Звонит телефон. Блондинка берег трубку, слушает, поднимает голову и вполголоса обращается к врачу:

— Это снизу, из консультации для беременных. Они спрашивают, можем ли мы подтвердить foetus mortuus[1]?

— Foetus mortuus?

— Да. Пациентка ощущает онемение матки. Пробы на беременность положительные, возможно потому, что ткань плаценты не повреждена. Алло! Да! Можем.

Она качает ногой.

— Сможем ли мы констатировать перелом шейного позвонка? Да, я думаю, сможем. Пусть пациентка поднимется к нам немедленно.

Она со вздохом кладет трубку. Боже мой! Взгляд ее падает на Линду, которая лежит затаившись, как мышонок, на своей кушетке.

Линда все слышала, но ничего не поняла. Она лежит и смотрит на экран. Наконец, набравшись храбрости, спрашивает о том, что ее занимает больше всего.

— А мою больную спину можно посмотреть?

— Нет.

— А кто у меня — мальчик или девочка, — можно увидеть?

— Нет. Но можно примерно прикинуть, какой у вас срок. И потом, можно увидеть плаценту и расположение плода.

— Хотите посмотреть изображение своего ребенка? — спрашивает светловолосая. — Вот смотрите, здесь отчетливо видно головку и туловище, а вот это ручка…

Когда Линда немного погодя, замерзшая, на негнущихся ногах, сжимая в руках большой конверт, выходила из дверей, навстречу ей попалась юная пара. Оба в куртках «аляска» с большими меховыми воротниками. Парень обнимает девушку за плечи, у девушки совершенно потерянное лицо.

— Ну как парень из ультразвука, хорош, а?

Линда давно уже заметила, что Оливия заглядывается на мужчин.

— Да, он очень симпатичный.

— Еще бы! — Оливия подмигнула Линде. — Небось не удержалась, заглянула в свою историю болезни.

— Да ты что, Оливия! — возмутилась Гертруда. — Такие вещи ни в коем случае нельзя делать. Это нарушение правил.

— Если бы я могла понять хоть слово из того, что они там пишут, я бы обязательно заглянула, — говорит Оливия.

Мария устроилась в гостиной. Просто для разнообразия. Она сидит в кресле, на коленях у нее развернутая газета.

На диване женщина в синем халате. Щеки у нее запали, да и живот не слишком велик. Если не знать, что у нее двойня, ни за что не догадаешься.

Рядом с женщиной сидит ее муж, здоровенный детина, который, сам того не ведая, ходит в отделении под кличкой «Страшила Ольферт». Это-то Линда успела ей сообщить.

На стуле сидит отпрыск этой парочки, пятилетний Ольферт, и играет с резинкой.

Слезы тихо бегут из глаз женщины, но мужа это, видимо, ничуть не трогает.

— Мне наплевать, Ивонна, — говорит он. — Реви сколько хочешь. Мне впору самому завыть. Кто, черт возьми, по-твоему, должен обслуживать телефон, пока тебя нет? Можешь ты мне это сказать?

— Разве твоя мать не может помочь?

— Мать! Да что она понимает в нашем деле!

— Я знаю, что тебе трудно.

— Да, черт возьми! Очень трудно! Одному мне никак не справиться.

Страшила Ольферт так грохнул кулаком по столику, что пепельница подпрыгнула.

Ивонна пустыми глазами смотрит в пространство.

— Они сказали, что, если я выпишусь, они снимают с себя всякую ответственность.

— И прекрасно. Бери ответственность на себя.

Линда и Оливия в ванной помогают друг другу расчесывать волосы.

— Я слышала это собственными ушами, — говорит Оливия.

— Ультразвук? Ты уверена? — переспрашивает Линда, сжимая зубами заколку. — Неужели вреден?

— Точно. Говорят, в Швеции его вообще запретили.

— Нет-нет, не может быть, — чуть не плачет Линда.

Занавеска, отгораживающая душ, висит криво. Все здесь, в ванной, старое, изношенное и плохо работает.

В гостиной пусто, но телевизор включен.

На экране беззвучно мигает таблица. Пепельница на низком столике перед диваном полна окурков, смятых оберток от шоколада и сигарет.

Ивонна поправила подушки, выключила телевизор и сидит нахохлившись, втянув голову в плечи и глядя в пространство. Ей страшно подумать о ночи, которая обступает ее со всех сторон.

Потом она встает, плотнее запахивает темно-синий халат и медленно бредет по длинному, пустому в этот час коридору.

Дежурка тоже пуста, но настольная лампа горит, и на раскрытом кроссворде лежат очки и вязанье.

Ивонна подходит к большому окну в конце коридора, останавливается, держась одной рукой за бок, другой за спину, и смотрит вниз, на стройплощадку. Краны и строительные леса спят в темноте. Лишь немногие неоновые трубки освещают крыши вагончиков и дощатый забор.

На небе меж облаков сияет созвездие Ориона.

18 декабря, среда

Палата № 2. Здесь лежит только одна пациентка. Сигне Даль, гончар из Лейре.

— Давайте мы вас осмотрим?

Зав. отделением кивает молодой акушерке, которая стоит возле него, заложив руки за спину.

Та подходит к пациентке, кладет ей на живот красивые узкие ладони. Они скользят по животу от груди до паха, осторожно прощупывают нижнюю часть матки, затем медленно движутся снова вверх. Под конец она повернулась к пациентке спиной и принялась прощупывать низ живота.

— По-моему, воды не так уж много, — говорит она, глядя на заведующего. — А ребенок весит кило восемьсот, не больше.

— Пожалуй, так оно и есть.

Сигне садится на кровати.

— Меня очень беспокоит, что, возможно, количество эстриола снизилось у меня гораздо раньше, чем это было обнаружено.

— Теоретически это допустимо, но в данном случае мы такую возможность исключаем.

Врач улыбается.

— Что вы читаете?

Он берет верхнюю из стопки книг на тумбочке.

— «Керамика и датская керамическая посуда». Прекрасно, что вы не теряете времени даром.

— Привет, Баська!

— Привет, Сигне!

Уборщица-полька единственная из персонала, которая называет пациенток по именам. Собственно, это не положено, но внедряется все больше и больше. Хотя принято к пациенткам обращаться по фамилии — фру такая-то, замужем она или нет и какого возраста, не имеет значения.

— Я купила тебе фруктов, — говорит Баська и ставит на тумбочку картонную коробку. В ней прикрытые кусочком розовой шелковой бумаги два авокадо и лимон.

— А как насчет крупной соли?

— Вот, пожалуйста.

— Ты просто прелесть, Баська. Спасибо тебе огромное.

В дверь заглядывает медсестра.

— Сигне Даль, вы, случайно, не воспользовались баночкой фру Ларсен? У вас в моче что-то не то.

— Нет, надеюсь, что нет, — говорит Сигне, смущенно запахиваясь в черное кимоно.

— Кстати, вам письмо — держите.

Большой белый конверт, оклеенный вдоль и поперек множеством марок.

— Это от детей.

— И много их у вас?

— Три девочки — шести, четырех и двух лет.

— Бог ты мой! И вам еще не надоело?

— Нет. Но вообще-то больше заводить мы не собирались.

— А где вы живете?

— В Лейре. В старой школе, где у нас керамическая мастерская. Мы оба гончары. А раньше мы жили в Копенгагене.

Она разложила на подушке содержимое пакета. Тут размытая фотография с перекошенной перспективой и забавное вязанье старшей дочери, что-то вырезанное из бумаги от средней и что-то совсем уж непонятное, накарябанное карандашом — от самой маленькой. Приложено коротенькое письмо от мужа. Сигне дважды перечитала его и положила в тумбочку.

Затем она приклеила скотчем на стену подарки от детей. Там у нее уже целый вернисаж.

И вновь на нее нахлынули сомнения и укоры совести. Она здесь разлеживается, а ее семья вынуждена управляться своими силами. Якобу приходится ухаживать за детьми и в то же время работать — месить глину, крутить гончарный круг, поддерживать огонь в печи, сушить, обжигать готовые изделия. Надо ведь и на жизнь зарабатывать. Слава Богу, ему хоть на работу ходить не нужно.

Да, эта беременность совсем не ко времени!

Первые семь месяцев, казалось, все было в порядке.

Сигне прекрасно себя чувствовала и даже радовалась. Она закончила свою работу с глазурью, и вместе с Якобом они взялись за выпуск новых изделий. Она регулярно проверялась здесь, в Государственной клинике. Тут родила своих троих детей. И так получилось, что и четвертого будет рожать здесь же, хотя за это время они успели переехать из Копенгагена в Лейре.

Но однажды, в начале декабря, раздался неожиданный звонок из клиники. Последний анализ показал, что количество эстриола в моче угрожающе снизилось. Необходимо срочно явиться.

Якоб отвез ее в город.

— Что за штука этот эстриол? — спросил он по дороге.

— Какой-то гормон, который выделяется в мочу. По нему можно судить, как функционирует плацента. И его должно быть много. А у меня мало!

В клинике их принял дежурный врач.

Он сказал, что по некоторым признакам ребенок не очень хорошо себя чувствует. К тому же и весит он всего 1200 граммов.

Кесарево сечение можно сделать немедленно. Кровь нужной группы приготовлена.

Сигне сказала, что просит их не беспокоиться.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что раз ребенку плохо и он такой маленький, значит, не надо его трогать. Природа сама позаботится, чтобы все пришло в норму.