Вальведр [современная орфография]

Ее холодное отношение шло до такой степени crescendo, что бедный еврей, совершенно растерявшись, отошел от угла камина, где он переваливался с ноги на ногу в продолжение четверти часа, и пошел мешать и надоедать жениху и невесте ботаникам своими тяжеловесными, насмешливыми вопросами по поводу их святых учений природы.

Я завладел местом, оставленным Мозервальдом. Отсюда лучше всего можно было видеть Алиду, так как маленькая лампа, за которой она спряталась, не мешала с этой стороны. Наконец, это место было настолько близко от нее, насколько позволяли приличия. До этой минуты, не желая садиться вдали от нее, я только угадывал ее присутствие.

Наконец-то я могу заговорить с ней. Мне было страшно трудно обратиться к ней с прямым вопросом. Наконец, я сделал отчаянное усилие, мой язык развязался, и я спросил ее, неужели я настолько несчастлив, что мой проклятый гобой действительно нарушил ее сон.

— И так нарушил, — отвечала она, печально улыбаясь, — что я больше не могла уснуть. Но не примите этого упрека за критику. Мне показалось, что вы очень хорошо играли, вот мне и приходилось слушать вас и… Но я не хочу делать вам комплиментов. В ваши годы это вредно.

— В мои годы?

Да, правда, я еще ребенок, не что иное, как ребенок! В эти годы так жаждешь счастья. Разве это преступление — чувствовать себя счастливым из-за пустяков, из-за одного слова, одного взгляда, даже если этот взгляд рассеян или строг, даже если это слово — простая благосклонность, или даже великодушное прощение в форме похвалы?

— Я вижу, — отвечала она, — что вы прочли ту маленькую книжку, которую вы прислали мне сегодня утром. От вас так и веет гордостью первой молодости, а это вовсе не любезно для тех, кто уже на пороге второй молодости.

— Разве в числе книг, которые я прислал вам по вашему приказанию сегодня утром, нашлась такая, что имела несчастье не понравиться вам?

Она улыбнулась с невыразимой мягкостью и собиралась отвечать. Я не спускал глаз с ее губ, а Мозервальд, наклонившийся над столом, совсем не смотрел в лупу Обернэ, которую он машинально взял в руки и мутил своим дыханием, к великому неудовольствию ботаника. Он притворялся, что смотрит в эту лупу, но одним глазом уставился на меня и так уморительно косил, что г-жа де-Вальведр расхохоталась. Это было для меня мгновением жестокого торжества, но через минуту я жестоко за него поплатился. Смеясь, г-жа де-Вальведр уронила свою вышивку и какой-то маленький металлический предмет, который я принял за наперсток и поспешно поднял. Но только что этот предмет очутился у меня в руках, как у меня вырвалось восклицание удивления и боли.

— Что это такое? — вскричал я.

— Как что, — отвечала она спокойно, — это мое кольцо. Только оно чересчур широко для моего пальца.

— Ваше кольцо!.. — повторил я вне себя, глядя блуждающими глазами на крупный сапфир, окруженный бриллиантами, виденный мною позавчера на пальце Мозервальда. И я прибавил в припадке настоящего отчаяния:

— Но ведь эта вещь не ваша!

— Прошу извинения, но чья же она, по-вашему?

— А! Вы купили ее сегодня?

— Но, позвольте, что вам-то до этого? Отдайте-ка кольцо мне!

— Раз вы купили его, — сказал я ей с горечью, возвращая кольцо, — оставьте его при себе, оно действительно, ваше. Но на вашем месте я не стал бы носить его, оно страшно безвкусно!

— Вы находите? Весьма возможно, я купила это вчера за 25 франков у какого-то дрянного еврейчика в Варалло, занимающегося оправой в золоченое серебро аметистов и других местных камней. Но этот крупный камень красив. Я велю оправить его иначе, и все будут думать, что это восточный сапфир.

Я собирался уже сказать г-же де-Вальведр, что еврейчик украл это кольцо у г. Мозервальда, но подумал о низкой цене этой покупки — приходилось бы допустить в еврее-ювелире чересчур неправдоподобное неведение ценности предмета, и я почувствовал, что снова погружаюсь в неразрешимую загадку. Алида рассказала все это с самой очевидной искренностью, а между тем, как ни усиливался Мозервальд прятать от меня свою левую руку, я отлично видел, что кольца на ней больше нет. Отвратительное подозрение залегло во мне с тяжестью кошмара. Я взял еврея под руку и увел его в галерею будто бы для того, чтобы поговорить с ним о чем-то другом. Чтобы заставить его проговориться и узнать правду, я стал льстить ему, зная его тщеславие.

— Вы ловкий человек и щедрый любовник, — сказал я ему. — Вы умеете заставить принять ваши подарки самым искусным образом.

Он сейчас же попался в ловушку.

— Ну да, — сказал он, — вот я каков! Мне ничего не стоит доставить маленькое удовольствие хорошенькой женщине, и я ни за что не позволю себе ставить ей условия! Ее дело — угадать.

— И что же, они угадывают? Это для вас привычное дело?

— Нет, с этой… это в первый раз, и я спрашиваю себя не без некоторого страха, неужели она в самом деле принимает этот редкой красоты драгоценный камень за дешевый аметист! Нет, это невероятно. Все женщины знают толк в драгоценных камнях, они так любят их!

— Однако же, если она не знает в них толку, то она ничего не угадывает, и положение ваше тогда безвыходно. Или вам следует признаться, или вы рискуете, что кольцо перейдет к горничной.

— Признаться? — отвечал он с настоящим испугом. — О нет, еще слишком рано. Я еще не добился ободрения… разве что этот насмешливый тон просто известная манера светской дамы!.. Это возможно, я никогда до сих пор не метил так высоко!.. Вы знаете, она ведь графиня? Ее муж не носит своего титула, но он принадлежит к знатному роду.

— Mon cher, — сказал я ему с такой легкой иронией, что он не понял ее, не смотря на всю свою плутоватость, — по-моему, остается только одно средство: надо, чтобы какой-нибудь великодушный друг просветил ее относительно ценности предмета, так ловко ей поднесенного. Хотите, чтобы я взял это на себя?

— Да, но, по крайней мере, хоть не сегодня! Дайте мне прежде уехать.

— Ба! Чего вы так трусите? Разве вы не убеждены, что дорогой подарок всегда льстит женщине?

— Нет, не всегда! Подарок может быть ей и приятен, да дарящая личность ненавистна. В таком случае надо много терпения и много подарков, всегда подсунутых так, чтобы ей не приходило в голову отталкивать их, и чтобы она не могла подозревать таящихся под ними надежд. Вы видите, что у меня своя тактика!

— Великолепная тактика, и чрезвычайно лестная для тех женщин, которых вы удостаиваете своего внимания!

— Но… мне кажется, что это очень деликатно, — отвечал он с убеждением, — а если вы ее критикуете, то просто потому, что вам невозможно ей следовать!

Я не спустил ему этой дерзости и вернулся в маленькую гостиную, твердо решившись наказать его за нее. С этой минуты я почувствовал в себе необычайный апломб, и, подойдя к Алиде, сказал ей:

— Знаете ли вы, о чем я говорил сейчас с господином Мозервальдом при лунном свете?

— Не о лунном ли свете?

— Нет, мы говорили о драгоценностях. Господин Мозервальд утверждает, что все женщины знают толк в драгоценных камнях, потому что они страстно любят их, и я обещал положиться на ваш третейский суд.

— Это два различных вопроса, — отвечала г-жа де-Вальведр. — Первого я решить не могу, потому что я сама ничего в этом не смыслю. Но что касается второго, то мне приходится согласиться с господином Мозервальдом. Я думаю, что все женщины любят драгоценности.

— Исключая меня, однако, — сказала весело Павла. — Я совершенно о них не думаю.

— О, вы, ma chère, — продолжала Алида тем же тоном, — необыкновенная женщина! У нас идет речь о простых смертных.

— А я, — сказал я в свою очередь с большой горечью, — думал, что среди женщин страсть к бриллиантам питают только куртизанки.

Алида взглянула на меня с большим удивлением.

— Что за странная идея! — сказала она. — У этого сорта женщин совсем нет этой страсти, бриллианты в их глазах только деньги. У честных женщин это чувство благороднее: бриллианты являются священными подарками родных, или прочными залогами серьезной привязанности. И это до такой степени правда, что настоящая знатная барыня, если она разорена, станет скорее претерпевать тысячу лишений, чем продаст свои драгоценности. Она жертвует ими только для спасения своих детей или своих государей.

— Ах, как это хорошо сказано, и как это верно! — вскричал Мозервальд с энтузиазмом. — Между женщиной и бриллиантом существует сверхъестественная притягательная связь! Я видал тому массу примеров. В одной легенде говорится, что у змея в голове был крупный бриллиант. Ева увидала его лучи сквозь глаза змея, и это ее околдовало. Она стала смотреться в них, точно в зеркало заколдованного дворца…

— Насколько я могу понять, это чистейшая поэзия, — сказал я, прерывая его. — А вы еще смеетесь над поэтами!

— Это вас удивляет, mon cher? — возразил он. — Очевидно, я становлюсь поэтом в присутствии тех лиц, которые меня вдохновляют!

Говоря это, он кинул на Алиду пламенный взгляд, который она встретила и выдержала с необыкновенной невозмутимостью. Это было верхом пренебрежения или дерзости, ибо ее большие вопросительные глаза были всегда полны таинственности. Я не мог выносить более этого двусмысленного положения, ужасного для нее, если она не была последнею из женщин. Я попросил еще раз взглянуть на ее кольцо в 25 франков и сказал ей, рассмотрев его:

— Меня очень удивляет, что вы обращаете мало внимания на такой прекрасный драгоценный камень, после вашего признания в вашей любви к подобным вещам. Знаете, ведь это чрезвычайно дорогой камень!

— Как? Что? Возможно ли? — сказала она, беря обратно кольцо и смотря на него. — Разве вы знаток по этой части?

— В этом деле я могу сослаться только вот на господина Мозервальда, ибо не далее как позавчера он показывал мне совершенно похожее на это кольцо с такими же бриллиантами и предлагал продать мне его за 12 тысяч франков, т. е. за гроши, потому что, по его мнению, оно стоит гораздо дороже.

При этом прямом запросе Мозервальд изменился в лице, а когда Алида быстро посмотрела на него, а потом на меня, он окончательно потерялся.

Г-жа де-Вальведр не смутилась. Она помолчала несколько минут, как бы решая какую-то внутреннюю задачу, а потом, передавая мне кольцо, она сказала:

— Драгоценно оно или нет, а только, по-моему, оно положительно безобразно. Сделайте одолжение, бросьте его в окно.

— Что вы? В окно? — вскричал Мозервальд, не в состоянии сдерживать долее свое волнение.

— Вы же видите, — отвечала ему Алида, — что эта вещь была потеряна, найдена вашим единоверцем из Варалло и продана им без понятия о настоящей ее цене. Так вот, вещь эта должна вернуться к своей судьбе, а судьба эта состоит в том, чтобы ее подобрали в грязи те, кто не боится запачкать себе руки.

Мозервальд, припертый к стене, выказал большое хладнокровие и присутствие духа. Он попросил меня дать ему кольцо. Я передал его ему с таким видом, что возвращаю его законную собственность. Он надел его на палец и сказал:

— Раз его должны были бросить в грязь, я его подбираю. Я знаю, откуда оно, но отныне оно навсегда очистилось, проведя целый день на пальце г-жи де-Вальведр! А теперь, стоит ли оно несколько сантимов или несколько тысяч франков, оно для меня бесценно, и я с ним более никогда не расстанусь! А за сим, — добавил он, вставая и взглядывая на меня, — я думаю, что дамы устали и что, пожалуй, пора…

— Господа Обернэ и Валиньи еще не уходят, — отвечала г-жа де-Вальведр с убийственною преднамеренностью, — но вы можете поступить по своему усмотрению, тем более что вы, кажется, уезжаете завтра утром! А что касается кольца, то вы не можете оставить его у себя. Оно мое, я его купила и не дарила вам. Отдайте мне его назад!

Большие глаза Мозервальда так и засверкали. Он вообразил, что победа на его стороне, несмотря на то, что его для виду выпроваживали, и он возвратил кольцо с улыбкой, ясно говорившей: «я так и знал, что его оставят у себя!» Г-жа де-Вальведр взяла кольцо, выбросила его на площадку лестницы в открытую дверь своей комнаты и добавила:

— Пусть подбирает его, кто хочет! Оно мне больше не принадлежит. Но пусть тот, кто вздумает носить его на память обо мне, знает, что я глубоко презираю эту вещь.

Мозервальд вышел до такой степени убитый, что мне его стало жаль. Павла решительно ничего не поняла из этой сцены, на которую, впрочем, она еле обратила внимание. Что касается Обернэ, то он попытался было понять, в чем дело, но это ему не удалось. Он приписал все новой странной причуде г-жи де-Вальведр и преспокойно вернулся к обзору saxifraga retusa.

III

Я последовал за Мозервальдом без аффектации, думая про себя, что если он настоящий мужчина, то потребует от меня отчета в том, как я помог ему в его деле. Я видел, как он колебался, подобрать кольцо или нет, потом пожал плечами и взял его.

Как только он увидал меня, он затащил меня к себе в комнату и заговорил с большой горечью, высмеивая то, что он называл моими предрассудками и объявляя, что ничего не может быть глупее моей чопорности. Я нарочно позволил ему дойти в своих упреках до некоторой грубости, а когда он дошел до нее, то я сказал ему:

— Вы знаете, mon cher, что если вы не довольны, так мы имеем возможность объясниться, и я весь к вашим услугам. Попридержите теперь свой язык, иначе мне придется требовать от вас того удовлетворения, которое теперь я вам предлагаю.

— Что? Что вы говорите? — сказал он с великим удивлением. — Вы хотите драться? А, теперь я понимаю, это равносильно признанию! Вы мой соперник, и вы предали меня так грубо или так неловко из ревности! Скажите, что вами двигало именно это, и я вас и пойму и прощу.

Я объявил ему, что признаваться мне не в чем, и что я нимало не нуждаюсь в его прощении. Но, не желая терять с ним тех драгоценных минут, которые я мог еще провести подле г-жи де-Вальведр, я расстался с ним, советуя ему поразмыслить хорошенько и говоря, что вернусь к нему через час.

Так как резная деревянная галерея шла снаружи вокруг всего дома, то я прошел через нее в квартиру г-жи де-Вальведр. Но я встретил ее именно в этой галерее, она шла мне на встречу.

— Я имею предложить вам вопрос, — сказала она мне холодным и раздраженным тоном. — Садитесь здесь. Наши друзья все еще углублены в ботанику. Так как по меньшей мере бесполезно сообщать им о только что случившейся глупейшей истории, то мы можем поговорить тут. Соблаговолите ли вы сказать мне, monsieur Франсис Валиньи, какую роль играли вы в этой истории, и каким образом узнали вы то, что вы дали мне понять?

Я рассказал ей всю правду без всякой утайки.

— Хорошо, — сказала она, — намерение у вас было прекрасное, и вы действительно оказали мне услугу, помешав мне еще больше запутаться в этой ловушке, которую я воздерживаюсь назвать настоящим именем. Вы могли бы высказать это в менее резкой форме. Но вы меня не знаете, и если вы принимаете меня за погибшую женщину, так вы в этом также мало виноваты, как я сама.

— Я! — вскричал я. — Я принимаю вас… я, который!.. — Я бормотал что-то совершенно непонятное.

— Полноте, полноте, — продолжала она. — Не отрицайте своих предубеждений, они мне хорошо известны. Вы поступили достаточно грубо, когда в ответ на мою совершенно отвлеченную теорию о бриллиантах вы сказали, что это страсть куртизанки!

— Но, ради самого неба, клянусь вам, что я этого не говорил!

— Но вы это подумали и сказали вслух нечто равносильное. Послушайте, мне нанесена здесь этим евреем, а рикошетом и вами, смертельная обида. Не думайте, что презрение, удерживающее меня от гнева, защищает меня от искреннего и глубокого горя…

Я увидал при лунном свете, как по бледным щекам этой прелестной женщины текли слезы, блестя, точно поток жемчужин. Не зная, что делаю и что говорю, я упал к ее ногам, заверяя ее клятвенно, что я ее уважаю, жалею и готов отомстить за нее. Быть может, в эту минуту у меня вырвалось и признание в любви. Оба смущенные, я — видом ее горя, она — моим внезапным волнением, с секунду мы не понимали друг друга и даже самих себя.

Она первая преодолела это смущение и, отвечая на мои горячие извинения, сказала:

— Да, я знаю, вы еще ребенок. Но если нет ничего великодушнее ребенка, верящего в вас, то нет и ничего страшнее и беспощаднее ребенка сомневающегося, а вы друг, alter ego другого ребенка, гораздо более скептического и грубого, чем вы… Но я не желаю ссориться ни с тем, ни с другим. Милая и кроткая Павла де Вальведр должна быть счастлива — будучи другом ее жениха, вы уже и ее друг. Итак, или я окажусь неправой в глазах вас троих, или, соглашаясь со мной против вас обоих, Павле будет тяжело. Позвольте же мне объясниться немного с вами и сказать вам, кто я. Это будет сказано в двух словах: я женщина убитая, конченая, а следовательно, безобидная. Анри Обернэ, я знаю, описал меня вам как особу ноющую и скучную, недовольную всем и обвиняющую всех. Это его тезис, и он развил его в моем же присутствии, ибо, если он дурно воспитан, он все-таки искренен, и я знаю, что не имею в нем вероломного врага. Скажите ему, что я ни на кого не жалуюсь, и затем сообщите ему, по какой причине я приехала сюда. Вы также знаете и промолчите о той причине, по которой я завтра же уеду.

— Завтра! Вы уезжаете завтра?

— Да, если г. Мозервальд остается, а я ведь не имею на него ни малейшего влияния.

— Я ручаюсь вам, что он уедет!

— А я запрещаю вам вступаться за меня. По какому праву, позвольте вас спросить, вы собираетесь компрометировать меня, принимая на себя роль моего рыцаря?

— Но, Боже мой, почему это вы хотите уехать? Разве оскорбления этого человека могут коснуться вас?

— Да, оскорбления всегда касаются вдовы живого мужа.

— Ах, вы женщина непонятая и покинутая, я так и знал! Но…

— «Но» тут не причем. Таково положение дел. Г. де-Вальведр весьма почтенный человек, который знает все на свете, кроме искусства заставить уважать женщину, носящую его имя. Но к счастью, эта женщина знает свои обязанности к своим детям, и для того, чтобы заставить уважать себя, может прибегнуть только к одному средству — уединению и одиночеству. Вот она и вернется к себе, а так как вы знаете, почему она туда возвращается, узнайте также, почему она оттуда выходила на некоторое время. Необходимо, чтобы выбранное для нее одинокое убежище, по крайней мере, принадлежало бы ей, и чтобы никто не имел права мешать ей там. Так вот, я не жалуюсь, но на этот раз я протестую. Общество мадемуазель Юсты де-Вальведр антипатично мне. Мой муж уверяет, что он вовсе не приставил ее ко мне для того, чтобы присматривать за мной, а для того, чтобы служить лектором Павле, не желая навязывать мне роли, еще не свойственной моим годам. Между тем, мадемуазель Юста де-Вальведр преследует и оскорбляет меня. Я терпела все это целых пять лет, а теперь у меня нет более сил. Сейчас пришел логичный и естественный момент покончить с этим, так как брак Павлы с Обернэ решен, и свадьба должна была состояться в начале этого года. Г. де-Вальведр точно забыл об этом, а Анри, как и вообще все ученые, весьма терпелив в любви. Я приехала сказать мужу следующее: «Павла скучает, а я умираю от усталости и отвращения. Выдайте Павлу замуж и избавьте меня от Юсты, или, если Юста должна остаться владычицей в моем доме, то позвольте мне переселиться с детьми к Павле в Женеву, где она должна поселиться после своей свадьбы. А если Обернэ на это не согласен, то или позвольте мне приискать себе или найдите для меня сами другое убежище, какое-нибудь уединенное жилище в тихом месте, все равно где, лишь бы я была избавлена от совершенно незаконного владычества нелюбимой мною женщины». Я надеялась, я думала найти здесь г. де-Вальведра. Но он улетел в облака, куда я не могу следовать за ним. Писать я не хотела и не хочу: в письме чересчур выступает вина отсутствующих. Не хочу я также и прямо объясняться с Обернэ насчет мадемуазель Юсты. Он очень привязан к ней и непременно стал бы на ее сторону. Мы взаимно оскорбили бы один другого, как это уже бывало. Раз я не могу повидаться с мужем здесь, то я поручаю, по крайней мере, вам объяснить Анри причину моего приезда, по внешности такую тревожную и таинственную. Если он любит Павлу, то постарается как-нибудь ускорить свою свадьбу и мое избавление. Вот и все. Забудьте меня и будьте здоровы.

Кончая это объяснение игривым тоном, под которым слышалось подавленное рыдание, она протянула мне руку и встала, собираясь уходить. Я удержал ее.

— Клянусь вам, — вскричал я, — что вы не уедете, подождете здесь г. де-Вальведра и благополучно выполните до конца ваш план, вполне законный и благоразумный. Клянусь вам, что если Мозервальд не уедет, то он не посмеет более поднять на вас глаз, ибо Обернэ и я не дозволим ему этого. Мы имеем на это право, раз Обернэ будет скоро вашим зятем, а я, вы сами это сказали, его alter ego. Наш долг защищать вас и даже не допускать, чтобы вам досаждали. Наконец, клянусь вам, что Анри не станет упрямо принимать сторону неприятного вам лица, которое не может не быть неправым относительно вас. Анри горячо любит свою невесту, и я не верю в его мнимое терпение. Умоляю вас, верьте нам, верьте мне. Я понимаю, какую вы сделали мне честь, говоря со мной, точно с родным человеком, и знайте, что с сегодняшнего дня я буду предан вам до самой смерти.

Пылкость моего рвения не испугала г-жу до-Вальведр. Слезы ее ослабили ее, и она точно инстинктивно поддавалась потребности довериться другу. Я же никак не мог понять, каким образом такая прелестная, такая гордая и в то же время кроткая женщина могла быть до такой степени одинокой в жизни, что нуждалась в покровительстве молодого человека, почти мальчика и чужого ей. Я удивлялся, негодовал на ее мужа и семью, но лично был безумно счастлив.

Расставшись с ней, я отправился к Мозервальду.

— Ну что же, — сказал я ему, — каковы дела? Деремся мы?

— Ишь каким вы козырем являетесь, — отвечал он. — Уж не воображаете ли вы, что я отступлю? Вы ошибаетесь, mon cher, я умею драться и дерусь, когда это нужно. Я имел чересчур много любовных похождений, чтобы не знать, что при случае храбрость необходима. Но тут не имеется достаточного повода, и я нимало не сержусь. Я огорчен, вот и все. Утешьте меня, это будет гораздо человечнее и гораздо умнее.

— Вы хотите, чтобы я утешил вас?

— Да, вы можете это сделать. Скажите мне, что вы не ее любовник, и надежда не покинет меня.

— Ее любовник! Да я вчера видел ее в первый раз! Да за какую же женщину принимаете вы ее, вы, испорченный и все оскверняющий ум?

— Вы ругаетесь, а значит, вы влюблены в нее! Да, это ясно. Вы надо мной подшутили: сказали мне, что находите ее некрасивой, и предложили мне свои услуги… Я и попался в ловушку. Ах, как человек становится глуп, когда любит! Но вы от этого поумнели: это доказывает, что любовь ваша слабее моей.

— Вы имели претензию любить, вы, который употребляете одни гнусные средства и воображаете, что любовь можно купить.

— И все-то вы преувеличиваете. Удивляюсь, право, как это такой умный человек, как вы, так дурно понимает действительность. Как, засыпать женщину подарками и сокровищами, нечего от нее не спрашивая — значит оскорблять ее?

— Знаем мы эту манеру, нечего и спрашивать, mon cher. Это обычное средство всех дерзких набобов, и доказывает внутреннюю уверенность, спокойное, предательское ожидание, на которое всякая честная женщина может только негодовать. Это просто способ помешать капитал с расчётом на личное удовольствие и на неизбежную низость той, которую соблазняют. Нечего сказать, прекрасное бескорыстие, и, будь я женщина, не очень бы оно меня тронуло!

Мозервальд перенес мою вспышку негодования с удивительной кротостью. Он сидел перед столом, закрывая лицо руками и, по-видимому, размышляя. Когда он снова поднял голову, я увидал с величайшим изумлением, что он плачет.

— Вы сделали мне больно, — сказал он, — очень больно, но я на вас не сержусь. Я заслужил все это своей глупостью и невоспитанностью. Что прикажете, я никогда еще не ухаживал за такой знатной женщиной, и то самое, что представляется мне самым изящным и деликатным, как раз всего более оскорбляет ее… Тогда как вы… ровно ничем, одними минами и словами, вы, знающий ее только со вчерашнего дня и, конечно, не любящий ее так, как я ее люблю вот уже два года… Да, два года, вот уже два года, как я терзаюсь и схожу с ума при каждой встрече с ней!.. Да, я схожу по ней с ума, слышите, mon cher? И вот я говорю вам, моему сопернику, предназначенному вытеснить меня потому, что вы обладаете музыкой чувства, потому что женщины, даже самые рассудительные, поддаются чарам этой музыки… Это не всегда забавляет их, но иногда это больше льстит их тщеславию, чем драгоценности и счастье. Так вот, я повторяю, что не сержусь на вас. Это ваше право и, если вы станете злиться на меня за то, что я сделал, это будет не умно. Ведь мы ничем не обязаны друг другу, не правда ли? Значит, у нас нет поводов ненавидеть друг друга. В сущности, я люблю вас, сам не знаю почему. Инстинкт ли это или просто каприз, или, быть может, романтическая фантазия на том основании, что вы любите ту же женщину, что и я, а значит, мы не раз встретимся, следуя за ней по пятам. Кто знает, быть может, нас обоих выпроводят, и пожалуй, вас раньше… меня после. Словом, вы видите, я еще не отступаюсь! Обещай я вам это, я солгу, а между тем я — воплощенная откровенность. Я уеду завтра утром; ведь вы этого-то и желаете? Это также и мое желание. Ваш Обернэ мне надоедает, а эта золовка меня стесняет. Итак, прощайте, mon très-cher, и до свидания… Ах да, постойте! Вы бедны и воображаете, что в любви можно обойтись без денег. Огромная ошибка! Деньги вам нужны или скоро окажутся нужны, хотя бы для того, чтобы при случае заплатить за почтовых лошадей. Вот вам моя бланковая подпись. Можете представить ее где угодно, какому хотите банкиру, и вам сейчас же отсчитают нужную сумму. Я полагаюсь на вашу совесть и на вашу скромность! Неужели вы еще скажете, что в евреях нет ничего хорошего?