Ликвидатор. Откровения оператора боевого дрона

— Понял.

Внезапно я ощутил прилив спокойствия. Напряжение, вызванное ожиданием разрешения на атаку, прошло. Теперь все внимание я должен был сосредоточить на поражении цели ракетой «Хеллфайр». Алан, новый оператор средств обнаружения, сориентировал камеру таким образом, чтобы она была нацелена прямо туда, где находился террорист.

Я накренил самолет влево и вошел в ущелье. Так как по причине подготовки к выстрелу камера гондолы смотрела в сторону, я не мог видеть происходящее перед летательным аппаратом и оценивать погодные условия. Было понятно только, что облака висят низко. На дисплее то и дело проносились белые хлопья.

Полет в ущелье… Большинство пилотов думают, что это круто, пока не попробуют, каково это на самом деле. История авиации знает немало случаев гибели летчиков, которые пролетали слишком близко от скальных стен. С самого первого дня службы пилотов предостерегают: залетать в ущелье опасно, поскольку неизвестно, что находится в другом его конце. Но это ущелье, говорил я себе, в сущности, просто лощина. Только так мне удавалось преодолевать ощущение клаустрофобии, усиливавшееся по мере того, как мы проникали в ущелье.

Я сосредоточил внимание на экране системы слежения и неуклонно сужающихся линиях равных высот на карте. Стены ущелья становились все круче и подступали все ближе. Мой взгляд непрерывно перебегал с HUD-дисплея на экран системы слежения и обратно. Совсем близко промелькнула жесткая щетина кустарника, и моим первым порывом было набрать высоту. Но я не мог сделать этого из-за облачности. И вот как раз, когда мне уже казалось, что стены вот-вот сомкнутся, они вдруг расступились, и мы вылетели на равнину. Мы тут же увидели ожидающий Координатора фургон. Когда мы вылетели из ущелья, Координатор по-прежнему говорил по телефону, однако за фургоном его не было видно.

Я повернул влево, держась склона горы.

— Что ты делаешь? — спросил Винт.

— Хочу зайти с противоположной стороны, чтобы видеть цель, — пояснил я.

— У нас на это нет времени.

Он был прав. Кажется, Координатор производил с телефоном какие-то манипуляции. Я повернул обратно и полетел к фургону. Координатор вышел из-за машины. Весь мир для меня сузился до размеров дисплея, когда я всматривался в изображенного на нем человека. Координатор брел медленным, расслабленным шагом, не подозревая о моем приближении. Картинка на экране сделалась более резкой, и теперь можно было рассмотреть даже складки на его одежде.

— Алан, ты готов? — спросил я.

— Да, сэр.

До вхождения в пусковое окно оставались считаные мгновения.

— Одна минута, активировать лазер.

Алан нажал пару кнопок, и включился бортовой лазер. Я глянул на дисплей. На нем ярко-красным горела надпись «Лазер включен». Удовлетворенный, я опять сосредоточился на цели. Судя по поведению Координатора, как ни странно, он не слышал звук приближающегося «Хищника». По моему разумению, гул пропеллера должен был эхом разноситься по всей долине. Видимо, террорист был абсолютно уверен, что в ненастную погоду он в безопасности, и на происходящее вокруг не обращал внимания.

— Тридцать секунд, — отстраненно произнес я.

Когда позднее я прослушал пленки с записью радиопереговоров, то поразился, насколько безжизненно звучал мой голос.

Винт снова вышел в радиоэфир.

— Белка, надо поторопиться. Он уже сматывается.

— Винт, помолчи! — бросил я в ответ.

Теперь цель отображалась на мониторе крупным планом. Когда мы почти достигли границы окна запуска ракеты, террорист скрылся за фургоном с пассажирской стороны. Я выбрал обе ракеты, чтобы обеспечить максимальную зону осколочного поражения.

— Двадцать секунд.

Я проверил показания приборов. Курс был верным, и мы все еще находились в зоне действия наших боевых средств. Я нажал на кнопку «Готовность к запуску» и удержал ее. На дисплее вспыхнула надпись «Готовность к запуску обеих ракет».

На экране то и дело мелькали облака. Я молил Бога, чтобы высота нижней границы облачности не опускалась. Больше я не мог снижаться. К счастью, когда мы начали заход на цель, «Хищник» выбрался на ясный участок неба.

— Десять секунд.

Алан напрягся в кресле. Цель находилась настолько близко, что даже самая незначительная корректировка положения гондолы приводила к резкому смещению картинки. Алан неотрывно держал под прицелом агента «Аль-Каиды», который начал обходить фургон.

— Три, два, один…

Я нажал на гашетку. Дисплей озарили две ослепительно-белые вспышки — ракеты сошли с подвесок и устремились в направлении цели.

— Выстрел, — произнес я, сообщая, что ракеты выпущены.

Пиктограммы ракет на дисплее погасли. Тут же на экране я увидел дымовой след первой ракеты, которая пронзила облака, следуя за лазерной меткой Алана. Я продолжал считать:

— Пять, четыре…

Координатор резко вскинул голову. Он все еще прижимал телефон к правому уху, когда услышал двойной звуковой удар, которым сопровождался выпуск ракет. На дисплее это выглядело так, будто он смотрит прямо на нас. На мгновение его взгляд застыл на беспилотнике… А потом он бросился бежать.

— Следуй за «драпуном», — сказал я.

Алан потянул за ручку управления, и визирные нити пришли в движение. Координатор бросился к близлежащему оврагу. Это был его единственный шанс на спасение. Перекрестье прицела рывком последовало за беглецом с небольшим отставанием. Объект успел сделать всего три шага, прежде чем первая ракета, летевшая по спирали к двигающемуся по земле лазерному пятну, попала в поле зрения камеры.

Через мгновение после того, как я увидел выхлопную струю, ракета детонировала с ослепительно-яркой вспышкой, и экран залило белым. Примерно секунду спустя экран озарила вторая вспышка, почти неразличимая на фоне первой. Изображение на дисплее нормализовалось только через несколько секунд, когда жар от взрывов ослабел.

— Лазер отключить, поставить на предохранитель, — приказал я Алану.

Алан выполнил команду. Я тоже перевел переключатели на пульте управления вооружением в безопасное положение.

— Отлично, парни, — сказал Винт. — Теперь давайте сделаем ОСБП.

Винт хотел, чтобы мы провели оценку степени боевых повреждений, призванную подтвердить, что Координатор убит.

Алан уже осматривал последствия ударов. В воздухе еще висели клочья дыма. От фургона остались только обгоревшее шасси и блок двигателя. Вокруг кратера, образовавшегося от ударов, валялись металлические обломки — похожие на деления компаса. Я стал осматривать район взрыва, выискивая тело.

— Уменьши картинку, — приказал я. — Ищем цель.

Алан увеличил поле обзора. Примерно в двухстах метрах от разорванного фургона виднелось что-то темное.

— Это что? — Я ткнул пальцем в свой монитор.

Алан перегнулся через подлокотник кресла, чтобы посмотреть, куда указывает мой палец.

— Тело? — предположил он.

Крест нитей переполз в указанное мной место.

— Парни, нам надо найти цель, — сказал Винт.

— Думаю, мы его уже нашли, — ответил я. — Он прямо под прицелом.

— Уверены?

— Да, — ответил я. — Это единственный объект поблизости, имеющий температуру человеческого тела.

Невидящие глаза Координатора смотрели вверх, когда мы пролетали над ним. Его тело обгорело до неузнаваемости. Водитель — местный полевой командир — был изуродован настолько, что региональным властям пришлось опознавать его с помощью ДНК-анализа.

— Винт, — сказал я. — Мы поднимаемся.

Хотелось снова оказаться в чистом небе, подальше от земли.

— Приказано возвращаться, парни, — сообщил Винт. — Мы должны освободить воздушное пространство.

— Принято.

Мы набрали высоту и взяли курс на базу. Погода по-прежнему была ненастной, поэтому мы постоянно крутили камерой по сторонам, чтобы убедиться, что не угодим в какой-нибудь формирующийся поблизости шторм. При каждом повороте мы задерживали камеру на опустевших ракетных подвесках.

В некотором смысле мы были счастливы, что накрыли цель. Нам выпал шанс, который мало кому выпадает, и я смог выполнить свое обещание внести вклад в войну.

Когда посадочная команда взяла «Хищник» на управление, мы с Аланом уступили место следующему экипажу. Прежде чем отправиться домой, я заехал в офис, чтобы составить отчет о результатах выполнения миссии. Бумажная волокита после совершения выстрела обычно занимала часа два. Пока я работал, ко мне то и дело заглядывали сослуживцы, чтобы поговорить об операции. Из-за этого и без того трудный день становился еще более утомительным.

В дни, когда мы стреляли, по инструкции руководитель полетов должен был вызвать капеллана. Он приходил, чтобы в случае необходимости оказать летчикам психологическую помощь. Я повстречал его в оперативном пункте, уже на выходе. У меня не было потребности в беседе с ним — мне и раньше доводилось видеть смерть, поэтому я просто указал ему на Алана. На всякий случай.

Когда я выехал на шоссе и отправился в обратный путь, к сверкающему огнями Лас-Вегасу, уже стемнело. Ежедневное перевоплощение из боевого летчика в обычного гражданина начиналось, как только я выезжал за ворота базы и выруливал на 215-ю федеральную автостраду.

Каждый день одно и то же. Просыпаешься, делаешь обычные утренние дела и отправляешься в долгую, сорокапятиминутную поездку на работу. В дороге психическое состояние перестраивается, превращая меня в человека, способного убить другого без колебаний и жалости. По пути домой такая перестройка дается труднее. Надо выводить себя из состояния войны. В дни, когда ничего не происходит, это делать легче.

Дни, отмеченные кровью, самые трудные. Как часто мне приходилось видеть подрыв колонн на самодельных взрывных устройствах (СВУ)! Однажды я был вынужден беспомощно наблюдать за тем, как талибы казнили заподозренных в шпионаже, потому что правила применения оружия не позволяли нам их защитить.

Но даже это не приносило облегчения, когда ты видел лицо врага, смотрящего прямо на тебя в высоком разрешении. Другим пилотам не приходится видеть цель так, как ее видим мы. Большинство летчиков-истребителей за командировку стреляют всего пару раз, если вообще стреляют. Если же они убивают кого-то, им легче восстановить душевное равновесие, поскольку после этого они еще недели, а то и месяцы продолжают находиться в зоне боевых действий.

К тому же летчики редко видят всю картину боестолкновения. Они просто получают приказ и сбрасывают бомбы. Ближе всего к сражению они оказываются лишь тогда, когда заходят на цель с бреющего полета и краем глаза через фонарь выхватывают вспышку от разрыва. Риск, близость к смерти и насилию будоражат их кровь, но, в отличие от картинки высокого разрешения, формируемой телеметрической системой БПЛА, изображения на экранах прицельных комплексов истребителей крошечные и расплывчатые, поэтому летчики не могут в полной мере оценить результаты своих действий. Наши оптоэлектронные комплексы не только показывают нам все в деталях, но и задерживают взгляд на месте кровавой расправы, оставляя в сознании глубокий отпечаток. Переживаемое нами радикально отличается от того, что переживают летчики-истребители.

Я уже почти добрался до дома, и тут на меня что-то нашло. Когда я стоял на светофоре, меня вдруг захватила мысль о том, что я отнял жизнь. Убивать мне было не впервой, однако этот случай особенно запал в душу из-за близости к жертве. В других ситуациях я стрелял, обороняя войска, попавшие под огонь противника. Тогда все понятно: ты разишь безымянных боевиков, наводящих автоматы на моих братьев по оружию.

В этот раз все было иначе.

Я стрелял в ситуации, к которой никак не подходило определение «или я его, или он меня». Координатор не представлял для меня никакой угрозы. Я же обладал безграничной властью над ним. Тем более в тот момент он не стрелял по американским солдатам, а разговаривал по телефону с женой. Я знал его имя. Более месяца я отслеживал каждый его шаг.

Одно из наиболее распространенных заблуждений, связанных с беспилотной авиацией, заключается в том, что летательный аппарат как бы дистанцирует нас от процесса убийства, поскольку мы находимся за тысячи километров от своих жертв. Увы, все наоборот. Мы к ним слишком близко. Мы знаем о них слишком много, и когда приходит время стрелять, увеличиваем изображение цели настолько, что она занимает собой всю поверхность экрана. Поскольку мы не сражаемся с противниками лицом к лицу и нашим жизням ничего не угрожает, мы не можем сказать себе: либо они нас, либо мы их. Нет никаких «они нас»; тем более против нас у них нет ни единого шанса. Мы хладнокровно их убивали, но после смены пилоты и операторы эмоционально переживали увиденное.

От тяжести содеянного меня захлестнули эмоции. Разум и тело изо всех сил старались с ними справиться. Я только что забрал у двух людей то, что не смогу вернуть уже никогда, как бы ни пытался. Я оборвал их существование, вырвал два Божьих создания из Его мира.

Можно ли совершить более тяжкий грех?

Я поглядел вокруг, на машины, стоящие на светофоре. Окружающие люди понятия не имели, что я сделал. Они возились с телефонами, слушали радио и нетерпеливо ждали, когда красный свет сменится зеленым. Их мысли в первую очередь занимала дорога, я же раз за разом мысленно возвращался к цели.

Я не мог дышать. Не мог соображать.

Что я наделал?

И никто не догадывался, что буквально в нескольких шагах от них сидит убийца, руки которого обагрены свежей кровью.

Лишь звуки автомобильных двигателей, взревевших, когда включился разрешающий сигнал светофора, вернули меня к реальности. Поток машин двинулся вперед. Я понимал, что надо поскорее преодолеть это шоковое состояние, и, вернувшись домой, позвонил своему приятелю из эскадрильи. Он пригласил меня в гости, и я поехал в его квартиру. Не хотелось сидеть дома в одиночестве.

К моему приезду он уже приготовил выпивку. Мы ликвидировали важную цель, расстроив планы террористов. Для 17-й эскадрильи и «хищного» сообщества в целом это было важным событием. Мы стремительно укрепляли свою репутацию как одного из наиболее эффективных средств борьбы с терроризмом.

Однако перед глазами у меня по-прежнему стоял образ Координатора за миг до его гибели. Наверняка аналогичные переживания испытывали и другие пилоты, просто мы не обсуждали друг с другом такие вещи.

Наслаждаясь сигарой и только что приготовленным мартини, я вышел на балкон, где присел. Из-за огней Лас-Вегаса было невозможно увидеть хоть одну звезду. Какое-то время мы с приятелем болтали об операции. Я рассказал ему недавнюю историю, и на душе стало легче. Когда мы во второй раз наполнили стаканы, я предложил тост за человека, которого убил.

Я поднял стакан.

И мы оба выпили за смерть врага.

Задание было выполнено, однако у меня оставалось еще одно дело.

Глава 9. Всегда рядом

Территория оперативного центра «Н» казалась безлюдной, когда я прошел через охранный турникет на главном входе, готовясь заступить на ночное дежурство.

Я работал в час вампиров. В это время чокнутые отправляются в «Уолмарт», а на Лас-Вегас Стрип начинается самое веселье. Я покидал дом приблизительно в 10 вечера и к полуночи уже сидел в пилотском кресле. В 8 часов утра меня сменял новый экипаж.

Я прошел мимо модульных построек из автомобильных трейлеров, которые служили нам офисными помещениями, и направился к зданию оперативного центра. Трейлеры всегда вызывали у меня улыбку. Мы располагались рядом со зданием, откуда ВВС осуществляли руководство масштабными учениями, ежегодно проводимыми в рамках международной тренировочной программы «Красный флаг», а через дорогу от нас раскинулся лагерь эскадрилий условного противника, на учениях выступающего против истребительных эскадрилий США. Это были красивые новые здания.

У нас же были автотрейлеры и не было финансирования на улучшения. Все эскадрильи базировались в таких трейлерах. На авиабазе Неллис это уже стало притчей во языцех. «Хищники» всегда были словно нелюбимое дитя ВВС, невзирая на повышенное внимание со стороны СМИ, которые делали из нас едва ли не звезд с обложек глянцевых журналов.

Единственной «нормальной» кирпичной постройкой в лагере «Хищников» было здание оперативного центра. 15-я и 17-я эскадрильи делили его между собой. Две эскадрильи и их независимые оперативные центры разделял один лишь коридор. Я прошел через стальную дверь оперативного центра 15-й эскадрильи. Табличка у двери гласила: «Добро пожаловать в РО ЦЕНТКОМа». Мы размещались в 13 тысячах километров от Ближнего Востока. Тем не менее руководство эскадрильи хотело, чтобы экипажи помнили: внутри здания они находятся в зоне ответственности Центрального командования США.

Быстрее всего попасть в расположение моей эскадрильи — 17-й — можно было, срезав путь через оперативный пункт 15-й. Правда, служащие 15-й эскадрильи имели на нас зуб, потому что в наш оперативный центр им входить запрещалось, а мы использовали их оперативный пункт как коридор.

Делали мы это не из вредности, а чтобы обойти стороной единственную в здании уборную. Оттуда вечно воняло. Чтобы не действовать коллегам на нервы, я пошел более длинным путем. В коридоре по пути к оперативному пункту 17-й эскадрильи меня сопровождал тяжелый запах канализации. Видно, в мужском туалете снова образовался засор. Теперь его устранят только утром, и то в лучшем случае.

Отворив дверь нашего оперативного пункта, я остолбенел. Где привычная сонная комната?.. В помещении кипела бурная деятельность. Монго, сидевший за массивным столом руководителя полетов, казался напряженным. Еще более напряженным, чем обычно. Когда я вошел, он не встретил меня привычной щербатой улыбкой. Я взглянул на настенные мониторы, чтобы понять, что с нашими птичками. Оба аппарата были на земле. Погодная карта показывала, что вся южная часть Афганистана во власти мощного грозового циклона. Непонятно, с чего бы Монго быть на взводе.

— Что стряслось? — поинтересовался я.

— Мы только что потеряли отряд спецназа. На инструктаже получишь свежие данные.

Я весь обратился во внимание. Заранее заготовленные шутки мигом вылетели из головы.

Зазвонил телефон секретной связи, и Монго быстро поднял трубку. В эту смену он выполнял функцию руководителя полетов. Сообщал экипажам обновленную информацию, касающуюся наших заданий, и осуществлял надзор за всеми летательными аппаратами 17-й эскадрильи, находящимися в воздухе. Во время дежурств он подменял нас, если надо было отлучиться по нужде, а также работал с ООЦ, когда нашего офицера связи не задействовали в операции. Своего рода дирижер оркестра.

Я собрал полетные документы и прошел в инструктажную, чтобы получить задание на полет. Что бы ни случилось, как только я займу место в боксе, этим придется заниматься мне. Воздух в комнате был словно наэлектризован. Никто не шутил. Все понимали — произошло что-то нехорошее. Первым взял слово офицер разведки. Такое случалось редко, поскольку обычно инструктаж начинал уходивший со смены руководитель полетов, но Монго все еще сидел за столом, привязанный к телефонам засекреченной связи.

— В провинции Кунар атакован отряд спецназа, — начал офицер связи. — Начальство дает нам полную свободу действий для оказания помощи.

Начальству — ООЦ — в этом отношении следует отдать должное. Несмотря на всю важность отработки целей, оказанию поддержки американским военным отдавалось первостепенное значение.

Четыре бойца 5-го отряда сил специального назначения были атакованы в ходе выполнения ими разведывательной операции. Отряд забросили в район Дара-и-Печ афганской провинции Кунар перед тем, как высадить туда морпехов; те должны были обеспечивать в районе безопасность перед выборами в афганский парламент. Спецназовцы искали конспиративные дома, которые использовал Ахмад Шах, местный руководитель «Талибана». После выявления явок террориста спецназовцам совместно с солдатами морской пехоты надлежало либо захватить его, либо ликвидировать.

Отряд занял позицию на склоне горы под названием Савтало Сар в 32 километрах к западу от Асабадада. Их заметили местные чабаны и вскоре атаковали боевики Шаха. Вертолет «CH-47» с силами быстрого реагирования на борту, пришедший на помощь спецназу, был сбит ПТУРСом. При крушении вертолета погибли восемь спецназовцев и восемь солдат армейской авиации.

— Ваша задача — отыскать выживших.