Всемирный следопыт, 1928 № 09

Там было нечто такое, что ошеломило даже этого смелого человека. Предполагаемые шипы на перчинках были сразу забыты. С захватывающим любопытством маленького мальчика он, не отрываясь, смотрел на потеху, как «невероятное количество крошечных животных всевозможных пород быстро металось взад и вперед, из стороны в сторону и по всем направлениям!»

Таким образом Левенхук наткнулся на великолепный способ разводить своих маленьких зверьков…

Ну, а теперь можно и написать все это великим людям в Лондоне. В простых безыскусных выражениях он описал им сначала свое собственное изумление. Красивым и крупным почерком покрывал он страницу за страницей, рассказывая о том, что миллионы этих маленьких животных можно сложить в одну большую песчинку, и что в капле перечного настоя, в котором они быстро растут и размножаются, их содержится более двух миллионов семисот тысяч штук…

Письмо было отправлено в Англию. Оно было прочитано в высоком собрании ученых скептиков, не веривших уже больше в магические свойства рога носорога, и вызвало много шума. «Как! Голландец говорит, что он открыл таких маленьких животных, что в одной капле воды их помещается столько, сколько народу в его стране? Вздор! Сырный клещ является абсолютно и безусловно мельчайшим из всех созданных богом творений»…

Но некоторые из членов собрания не смеялись. Левенхук всегда отличался точностью: все, о чем он им раньше писал, оказалось вполне правильным… И ученому привратнику был послан ответ с просьбой подробно сообщить, как он устроил свой микроскоп, и объяснить свои методы исследования.

Левенхук был потрясен. Пусть олухи из Дельфта смеются над ним сколько угодно, — это не так важно; но Королевское Общество… А он думал, что они настоящие философы! Что ж, написать им все подробно, или хранить отныне все свои открытия про себя?

«И это — ученые! — шептал он. — Сколько я работал и мучился, пока не научился смотреть в этот мир таинственных вещей, сколько я перенес насмешек и зубоскальства от разных дураков, прежде чем усовершенствовал свой микроскоп и свои способы исследования!..»

Но творцам нужна аудитория. Он знал, что эти скептики из Королевского Общества будут так же корпеть и стараться над тем, чтобы опровергнуть существование его маленьких животных, как он старался их открыть. Он был очень задет… но творцам нужна аудитория…

Он ответил им длинным письмом, уверяя, что он абсолютно ничего не преувеличил. Он изложил все свои вычисления (и современные охотники за микробами со всеми своими аппаратами делают их лишь чуть-чуть точнее!), он написал так много этих вычислений — делений, умножений и сложений, — что его письмо было похоже на упражнения школьника в арифметике. Он закончил сообщением, что многие из жителей Дельфта смотрели не без одобрения на этих странных маленьких животных под его линзою. Он может им прислать удостоверения от видных и почтенных граждан города Дельфта: двух духовных лиц, одного нотариуса и восьми других человек, заслуживающих полного доверия… Но он никак не может им открыть, как он устроил свой микроскоп!

Это был очень подозрительный человек! Он разрешал некоторым людям смотреть через свои маленькие машины, но если бы кто-либо из них разрешил себе прикоснуться к микроскопу, чтобы поставить его по своим глазам, он, вероятно, предложил бы ему оставить его дом… Он был похож на ребенка, с ревнивой гордостью показывающего своим товарищам большое красное яблоко, но не разрешающего им коснуться его из страха, чтобы они не откусили кусочек…

Тогда Королевское Общество поручило Роберту Гуку и Нехемии Гру соорудить самые лучшие микроскопы и приготовило перечный настой из высшего сорта черного перца. 15 ноября 1677 года Гук принес в собрание свой микроскоп, а вместе с ним внес и большое волнение… ибо оказалось, что Левенхук не соврал. Да, они были здесь, эти волшебные зверьки! Почтенные члены собрания бросали свои места и толпились вокруг микроскопа. Они смотрели, изумлялись и восклицали: «Этот человек, должно быть, великий исследователь!»… Это был день славы для Левенхука…

Спустя некоторое время Королевское Общество сделало его своим членом, прислав пышный членский диплом в серебряной шкатулке, с гербом Общества на крышке.

«Я буду верно служить вам до конца своей жизни», — ответил он им. И он сдержал свое слово, не переставая снабжать их оригинальной смесью из болтовни и научных открытий до самой своей смерти, которая последовала в возрасте свыше девяноста лет… Но послать им свой микроскоп? Ему очень жаль, но пока он жив, он не может этого сделать!

Королевское Общество дошло до того, что командировало доктора Молинэ к этому ученому привратнику с тем, чтобы по возвращении сделать о нем доклад.

Молинэ предложил Левенхуку круглую сумму за один из его микроскопов, — конечно, он согласится уступить один, — ведь их целые сотни стоят рядами в его лаборатории…

О, нет! Может быть, джентльмену из Королевского Общества угодно на что-нибудь посмотреть? Вот здесь, в бутылке, находятся в высшей степени интересные зародыши устриц, а здесь вот — замечательно проворные маленькие животные… И голландец приготовил для англичанина свои линзы, следя в то же время одним глазом, как бы этот высокопочтенный посетитель к чему-нибудь не прикоснулся… или что-нибудь не стянул…

— Но ваши инструменты прямо изумительны! — воскликнул Молинэ, — они показывают в тысячу раз яснее, чем лучшие линзы у нас, в Англии!

— Как бы мне хотелось, сэр, — сказал Левенхук, — показать вам лучший из своих микроскопов и продемонстрировать свой особый метод наблюдения! Но я держу это про себя и не показываю никому, даже членам своей семьи…

IV.

Эти маленькие животные были повсюду.

Он сообщил Королевскому Обществу, что нашел целые скопища этих невидимых существ в своем рту, в любом его месте. «Хотя мне уже исполнилось пятьдесят лет, — пишет он, — но у меня очень хорошо сохранились зубы, потому что я имею привычку каждое утро натирать их солью, и после очистки больших зубов гусиным пером хорошенько протирать их еще платком…» Но небольшие куски какого-то белого вещества все же оставались между его зубами, когда он смотрел на их отражение в увеличивающем зеркале…

Что это за белое вещество? Он соскреб со своих зубов кусочек этого вещества, смешал его с чистой дождевой водой, насадил в маленькой трубочке на иглу своего микроскопа и закрыл дверь лаборатории…

Но что это появилось вдруг на сером фоне линзы, когда он поставил трубочку в фокус? Масса невероятно крошечных созданий, прыгающих в трубочке «наподобие рыбы, именуемой щукой». А вот и другой сорт зверьков, которые плывут сначала немного вперед, потом начинают быстро кружиться на одном месте и внезапно делают очаровательное сальтомортале[22])… Были там и еще какие-то существа, которые двигались очень медленно и были похожи на крошечные согнутые палочки, но голландец не переставал смотреть на них прищурившись до тех пор, пока у него не покраснели глаза… Все они двигались, все были живые, в этом не могло быть никакого сомнения! В его рту был настоящий зверинец! Были там и гибкие змейки, двигавшиеся взад и вперед с такой же величавостью, как движется в процессии карета епископа, и маленькие спиральки, бешено вертевшиеся в воде, как живые пробочники…

Каждый человек, которого он встречал, был так же, как и он сам, экспериментальным животным для его любознательности. Утомившись от долгого созерцания маленьких зверьков из своего рта, он пошел прогуляться под высокими деревьями, склонившими свою желтую листву над темным зеркалом каналов… Да, эта тяжелая забава его все-таки порядочно утомила; нужно немного отдохнуть!

Но вдруг ему попадается навстречу старик, который оказывается в высшей степени интересным экземпляром.

«Я поговорил с этим стариком, — пишет Левенхук Королевскому Обществу. — Он трезво прожил всю свою жизнь, никогда не пил водки, не курил табака и лишь изредка пил вино; но тут мой взгляд упал на его зубы, которые некрасиво выдавались вперед, и это навело меня на мысль спросить его, когда он в последний раз чистил свой рот. Он ответил мне, что никогда в жизни не чистил своих зубов…»

Сразу были забыты и усталость и больные глаза. Какой зоологический сад может быть во рту у этого старикашки? Он потащил грязную, но добродетельную жертву своего любопытства в лабораторию, и, конечно, в этом рту оказались мириады разных крошечных зверьков; но особенно он хотел обратить внимание Королевского Общества на то, что во рту у этого старикашки была открыта новая порода микробов, которые скользили среди других, грациозно извиваясь всем телом, как вертлявые змейки, — и вода в узенькой трубочке прямо кишела этими маленькими сорванцами!

_{Ученый потащил жертву своего любопытства в лабораторию…}

Можно только удивляться тому обстоятельству, что Левенхук ни в одном из своих бесчисленных писем ни разу не высказал мнения о возможной вредности для человека этих маленьких таинственных животных. Он находил их в питьевой воде, он выследил их во рту; в течение последующих лет он открыл их в кишечнике лягушек, лошадей и людей, в особенности больных. Но он ни на одну минуту не предположил, что болезнь может быть вызвана маленькими зверьками. И только за последние шестьдесят лет буквально тысячи видов микробов были описаны в качестве возбудителей разных болезней на основании того лишь факта, что их зародыши встречаются в организме тогда, когда он заболевает.

Но Левенхук был осторожен в установлении причинной связи между явлениями, природы. Его здоровый инстинкт говорил ему о бесконечной сложности каждого явления и об опасности выделять одну какую-либо причину из запутанного лабиринта многих причин, регулирующих жизнь…

Шли годы. Левенхук попрежнему торговал в своей небольшой мануфактурной лавке и следил за тем, чтобы полы в ратуше были чисто выметены. Он становился все более угрюмым и подозрительным, все больше и больше времени проводил за своими микроскопами и сделал сотни новых поразительных открытий.

_{Все больше и больше времени проводил Левенхук за своими микроскопами…}

В хвосте маленькой рыбки, впервые попавшей в его стеклянную трубочку, он первый из всех людей увидел те' капиллярные[23]) кровеносные сосуды, по которым кровь переходит из артерий в вены, и таким образом дополнил открытие англичанина Гарвея [24]) о циркуляции крови.

Годы шли, о Левенхуке узнала вся Европа. Петр I приезжал из России засвидетельствовать ему свое уважение, и английская королева совершила путешествие в Дельфт исключительно для того, чтобы посмотреть на диковинные вещи под его микроскопами. Он разоблачил массу суеверий и наряду с Исааком Ньютоном и Робертом Бойлем считался одним из самых знаменитых членов Королевского Общества.

Но вскружили ли ему голову все эти почести? Они не могли вскружить голову, потому что он с самого начала был достаточно высокого мнения о себе. Его самомнение было безгранично, но оно уравновешивалось таким же бесконечным смирением, когда он думал о великой тайне, окружавшей его и все человечество. Он преклонялся перед голландским богом, но его настоящим богом была наука…

«Я отнюдь не намерен упрямо носиться со своими идеями; я всегда готов от них отказаться и перейти к другим, если для этого представляются достаточно солидные основания. Я считаю это для себя единственно правильным, поскольку моей целью является познать истину в тех пределах, в каких я в состоянии ее охватить. И с помощью того небольшого таланта, который мне дан, я стараюсь вырвать мир из власти старых языческих суеверий и направить его на путь знания и истины…»

Он был поразительно здоровый человек, и в возрасте восьмидесяти лет его рука лишь чуть заметно дрожала, когда он придерживал ею микроскоп, демонстрируя посетителю своих маленьких зверюшек или восхитительных зародышей устриц. Но он как истый голландец был большой любитель выпить, и единственным нездоровьем, какое он знал, была некоторая разбитость по утрам после неумеренных возлияний. Он презирал и ненавидел врачей, — как они могут что-либо знать о болезнях организма, если они не знают о его устройстве и тысячной доли того, что знал он сам! И у Левенхука были свои теории — в достаточной степени дикие— относительно причин этой разбитости. Он знал, что в его крови плавает масса маленьких шариков, — он был первым человеком, который их увидел. Он знал также, что эти шарики должны проходить через очень узенькие капилляры для того, чтобы попасть из артерий в вены, — разве не он открыл эти крошечные кровеносные сосуды в рыбьем хвосте? Ну вот, стало-быть, ясно, что после бурно проведенной ночи его кровь делается слишком густой для того, чтобы свободно проходить из артерий в вены. Значит, нужно ее как-нибудь разжижить!

Вот что он писал по этому поводу Королевскому Обществу:

«Если я на ночь слишком плотно поужинал, я выпиваю с утра несколько больших чашек кофе, и притом такого горячего, как только можно глотать. Это вызывает у меня сильную испарину, и если таким образом мне не удается восстановить свой организм, то и целая аптекарская лавка не в состоянии сделать больше; и это единственное средство, к которому я прибегаю вот уже много лет, когда чувствую в себе лихорадку».

Этот горячий кофе привел его к новому, интересному открытию относительно маленьких животных. Во всем, что бы он ни делал, он всегда старался подметить какое-нибудь новое таинственное явление природы, потому что его сознание постоянно было погружено в мир этих маленьких драм, которые проходили под его линзами, — совершенно так же, как ребенок с полуоткрытым ртом и широко раскрытыми глазами прислушивается к волшебным сказкам старой няни… Ему никогда не надоедало читать одну и ту же сказку природы, ибо он всегда находил в ней что-нибудь новое, и многие страницы увлекательной книги природы были измяты и истрепаны его ненасытным любопытством…

Спустя несколько лет после открытия микробов в своем рту, предаваясь в одна прекрасное утро своему высокоцелебному потению с помощью кофе, он вздумал еще раз посмотреть на белое вещество из, промежутков между зубами. Но что это?.. В нем не оказалось ни одного маленького животного. Или, вернее сказать, там не было ни одного живого, потому что ему казалось, что он различает мириады мертвых микробов, — и лишь один или два. из них еле-еле двигались, как будто они были тяжело больны.

— Святые угодники! — пробормотал он. — Надеюсь, что какой-нибудь большой лорд из Королевского Общества не станет искать их в своем рту, чтобы в случае неудачи опровергнуть мои наблюдения.

Но стойте! Как было дело? Он пил кофе, и притом такое горячее, что почти ожег себе губы. Ему вздумалось посмотреть на маленьких животных из белого вещества, находящегося между передними зубами. Это было сейчас же после того, как он выпил кофе.

Он бросился осматривать содержимое своих задних зубов.

«С величайшим удивлением я увидел невероятное количество маленьких животных, и притом в таком крошечном кусочке вышеуказанного вещества, что этому трудно поверить, пока не убедишься собственными глазами…»

Затем он проделал тщательный опыт со стеклянными трубочками, нагревая в них воду с ее крошечными обитателями чуть выше температуры горячей ванны. Маленькие создания моментально прекратили свою оживленную беготню взад и вперед. Он охладил воду. Они не ожили, — так! Значит, горячий кофе убил маленьких зверюшек из его передних зубов!

С каким наслаждением он снова ими любовался! Но в то же время он был сбит с толку, он был расстроен, потому что не мог отличить головы от хвоста ни у одного из своих маленьких животных. Они скользили сначала в одном каком-нибудь направлении, затем останавливались, поворачивались и плыли назад с такой же быстротой, не делая больше никаких поворотов. Значит, у них должны быть головы и хвосты! У них должна быть печень, должны быть мозги и кровеносные сосуды! Он перенесся мыслью на сорок лет назад, когда с помощью своей всемогущей линзы он обнаружил, что мухи и сырные клещи, казавшиеся такими простыми и грубыми невооруженныму глазу, оказались так же сложно и совершенно устроенными, как человеческие существа.

Но как он ни изощрялся со своими лучшими линзами, его маленькие животные оставались все теми же простыми палочками, шариками и пробочниками. Он утешился тем, что стал вычислять для Королевского Общества предполагаемую величину диаметра невидимых кровеносных сосудов у микробов, ни разу не позволив себе, конечно, ни малейшего намека на то, что он когда-либо видел эти кровеносные сосуды; ему хотелось только поразить воображение своих патронов рассуждениями об их невообразимо малой, сказочно ничтожной величине!..

Если Антонию Левенхуку не удалось обнаружить зародышей человеческих болезней, если у него не хватило воображения для того, чтобы понять смертоносную роль своих ничтожных зверюшек, он все-таки доказал, что его еле видные зверьки могут пожирать и убивать живые существа, которые во много раз больше их самих. Он стал возиться с ракушками и моллюсками, которых выуживал из каналов Дельфта. Он находил массу зародышей внутри матерей. Он пытался искусственно вырастить эти зародыши в стакане воды, взятой из канала.

— Удивляюсь, — бормотал он, — почему наши каналы не набиты битком этими ракушками, если внутри каждой матери есть такая масса зародышей?

День за днем он шарил в своем стакане с вязкою массой эмбрионов[25]); он наводил на них свою линзу, чтобы проверить, насколько они выросли. Но что это? С изумлением он увидел, что мягкое вещество моллюсков совершенно исчезло из своих твердых оболочек, — оно было сожрано мириадами микробов, которые жадно атаковывали ракушек…

«Жизнь существует за счет жизни, — это жестоко, но такова божья воля, — размышлял он. — И все это, конечно, к нашему благополучию, потому что если бы маленькие животные не съедали молодых моллюсков, наши каналы оказались бы переполненными ими до краев, — ведь в каждой матери такая масса зародышей!»

Таким образом Антоний Левенхук все принимал и все хвалил, и в этом он был сын своего времени, потому что в его век искатели еще не вступили в поединок с богом, подобно Пастеру[26]), пришедшему после них, и не грозили кулаками по адресу матери-природы за ее бессмысленную жестокость к человечеству, к своим многочисленным детям…

Ему минуло восемьдесят лет, и, несмотря на исключительно крепкий организм, его зубы все-таки расшатались; он не жаловался на приход неумолимой зимы в его жизни; он вырвал старый зуб и направил свою линзу на маленьких созданий, которые он нашел в пустом корне, — почему бы лишний раз на них не взглянуть? Может быть в них окажутся некоторые детали, которые он просмотрел во время сотни предыдущих исследований!

Когда ему исполнилось восемьдесят пять лет, собравшиеся к нему друзья стали уговаривать его бросить занятия и уйти на покой. Он нахмурил лоб и широко открыл свои еще блестящие глаза:

— Плоды, созревающие осенью, сохраняются дольше всех! — сказал он им.

Он называл восьмидесятипятилетний возраст своею осенью!..

Левенхук был демонстратором. Ему очень нравилось слышать ахи и охи людей, — конечно, философов и любителей науки, — которым он разрешал смотреть в свой еле видимый фантастический мир и которым он писал свои нескладные удивительные письма. Но он не был учителем…

«Я никогда никого не учил, — писал он знаменитому философу Лейбницу[27]), — потому что, если бы я стал учить одного, мне пришлось бы учить и других… Мне пришлось бы отдать себя в рабство, а я хочу оставаться свободным человеком».

«Но искусство шлифования линз и наблюдения над открытыми вами маленькими созданиями исчезнет с лица земли, если вы не будете обучать молодых людей», — ответил Лейбниц.

«Профессора и студенты лейденского университета уже много лет назад были взволнованы моими открытиями; они наняли себе трех шлифовальщиков линз для того, чтобы они обучали студентов, а что из этого вышло?» — писал в ответ упрямый голландец. — «Насколько я могу судить, — ровно ничего, потому что конечною целью всех этих курсов является либо приобретение денег посредством знания, либо погоня за почетом с выставлением напоказ своей учености, а эти вещи не имеют ничего общего с открытием тайн, скрытых от человеческих глаз. Я убежден, что из тысячи человек не найдется и одного, который был бы в состоянии преодолеть всю трудность этих занятий, ибо для этого требуется колоссальная затрата времени и денег, и человек должен быть всегда погружен в свои мысли, если хочет чего-либо достичь».

Таков был первый охотник за микробами. В 1723 году, когда он лежал на смертном одре в возрасте девяноста одного года, он послал за своим другом Гугли. Он не мог уже поднять руку. Его когда-то блестящие глаза были подернуты мутной пеленой, и веки начинали быстро склеиваться цементом смерти. Он еле слышно прошептал:

— Гугли, друг мой… будь так добр перевести… эти два письма на столе… на латинский язык… Пошли их в Лондон… Обществу…

Так он сдержал свое обещание, данное пятьдесят лет назад; и Гугли, отправляя эти последние письма, сделал к ним следующую приписку: «Я посылаю вам, ученые, этот последний дар моего покойного друга, в надежде, что вам приятно будет услышать его заключительное слово…»

ЗА БАЙКАЛЬСКИМ ОМУЛЕМ

Рассказ В. Ветова[28])

I. Беседа с ученым рыбоводом.

— Еще кусочек омулька… Возьмите вот этот: он пожирнее… Ну, что скажете?.. Хорошо?.. Не правда ли, тает во рту?

И Иван Иванович, прищурив глаз, с явным удовольствием следил за тем, как пропадали у меня во рту розоватые жирные кусочки рыбы.

Я наслаждался и вкусной рыбой и сознанием того, что наконец-то избавился рт вагона, в котором сегодня утром прибыл в, Иркутск, отмахав по железной дороге 5 000 километров, отделяющих его от Москвы.

Прямо с поезда отправился я по указанному адресу к любезному Ивану Ивановичу, и мы только что купили с ним свежепросоленных омулей под навесом омульщиков на набережной реки Ангары» Эти омуля еще сегодня были привезены сюда с Байкала на большой мореходке[29]) рыбаками-бурятами. Мы купили их прямо из лагуны, то-есть большой деревянной кадушки.

Признаться, вид омуля несколько разочаровал меня: это небольшая длинная серебристая рыба весом менее одного кило, по виду напоминающая сига/Вкус омуля, однако, замечательный. Свежепросоленный омуль превзошел все мои ожидания: более нежное и вкусное мясо мне до сего времени редко случалось есть.

— Бесподобно!.. Прекрасная рыба!.. — похвалил я омулей.

— А ведь это свежепросоленные… Свеженькие — еще вкуснее. Вот когда вы поедете на самый Байкал и когда отведаете свеженьких, только что пойманных, да тут же при вас испеченных на палочке над костром, — вы еще не то скажете!.. Эх, голубчик, сколько еще вкусностей предстоит вам испробовать!.. Вас впереди ожидает уха!.. Омулевая уха — это не что-нибудь: в ней одного жира на палец!.. А икра?!. Осетровая икра и в подметки не годится омулевой! Да-с… У нас ведь и осетры водятся, и байкальская осетрина не хуже вашей волжской, даю честное слово!

— А омуль… Ну, да что там говорить: омуль — первая рыба… первое наше лакомство; он слаще всякого осетра. Вот попадете на промысла в Исток или в Посольск — сами увидите… Что же вы плохо едите?.. Еще кусочек!..

Иван Иванович увлекался, а я с аппетитом уплетал кусок за куском и когда через час очутился в Иркутском земотделе, то чувствовал себя несколько отяжелевшим и, сдерживая зевоту, слушал седенького старика-ихтиолога, который с научной стороны освещал мне положение рыбных промыслов на Байкале.

Передо мною лежала большая карта Байкала — этого величайшего озера, тянущегося на 600 с лишним километров в длину. Старичок тыкал пальцем по карте, указывая мне места омулевых промыслов: север Байкала близ, устья Верхней Ангары, Малое море, Чевыркуйский залив и, наконец, район против дельты Селенги.

— Однако омулевый промысел, — говорил он, — с каждым годом катастрофически падает. Нам нужны самые экстренные и энергичные меры для того, чтобы сохранить этот промысел, а иначе наши внуки лишатся удовольствия есть прекрасную рыбу, которая вам сегодня так понравилась… Впрочем, здесь дело идет не об одном удовольствии. На мой взгляд, положение — драматично, ибо если на омулей не обратят теперь же должного внимания, то через два-три десятка лет тысячи людей, занятых на промыслах, лишатся своего заработка.

Седенький старичок-ихтиолог на минуту умолк.

— А сохранить рыбу в конце-концов можно, и это не так трудно, — продолжал он. — Необходимо лишь вмешательство человека, дабы помочь рыбе в ее размножении, тем более, что у самой рыбы отсутствует всякая забота о потомстве.

— Я не совсем вас понимаю, — перебил я словоохотливого старичка.

— Чем же человек может помочь рыбе в ее размножении?

— Очень просто. Устройством рыборазводных заводов. Когда вы осенью вскроете самку омуля, вы найдете в ней не менее 300 000 красных икринок. Так помогите же ей произвести на свет все сто процентов!

— А разве этого не бывает в естественном состоянии? — осведомился я.

— Конечно, нет, потому что если бы это могло быть, то Байкал, пожалуй, не вместил бы в себе всего количества омуля. В том-то и беда, что из 300 000 икринок в естественном состоянии развиваются и вырастают, может быть, всего лишь несколько штук рыб.

Возьмите весь ход процесса развития молодой рыбки. Начнем с того момента, когда омулевая самка выпустила в реку Селенгу свои 300 000 икринок. Что происходит дальше? Омуль-самец оплодотворяет эту икру, выпуская на нее свою молоку. И вот в естественном состоянии случается так, что лишь какие-нибудь 10 % всей икры оплодотворяются, а на 90 % молока вовсе не попадает, и эти 90 % пропадают даром, то-есть, другими словами, из 300 000 икринок 270 000 пропадают. Итак, остается уже не 300, а всего лишь 30 тысяч оплодотворенной икры.