Всемирный следопыт, 1928 № 09

Мельвиль велел им приблизиться, вновь заряжая винтовку и держа палку в руке. Они опять стали доказывать ему смертельную опасность и бесцельность дальнейшего пути, ставя ему на вид, что весною, когда сойдет снег, легче будет найти тела погибших товарищей. Узнав от них, что до ближайшего населенного пункта остается еще 250 верст, Мельвиль приказал им вновь ехать немедленно в Северный Булунь. Объятые ужасом, они повиновались. Но дальнейших следов Ниндемана и Нороза уже нигде не было видно, — очевидно, Мельвиль потерял их, двигаясь не по надлежащему направлению. Переночевали в населенном пункте «Каскарта» и двинулись дальше с черепашьей медленностью, в сильнейшую снежную метель, так как собаки были совершенно истощены; заночевали в снегу, у костра, и опять, еще до рассвета, двинулись дальше, в страшную бурю; дувшую прямо в лицо. Физиономии ямщиков опухли и покрылись пузырями, собаки подвигались почти шагом, так что приходилось делать частые остановки, чтобы дать передохнуть.

Далеко за полночь увидели, наконец, веселый сноп искр, вылетавших из какой-то юрты, занесенной снегом по крышу. Мельвиль на четвереньках пополз к юрте, к величайшему удивлению выбежавших навстречу якутов. Якуты помогли ему подняться на ноги и ввели его в юрту. После ужина из мерзлой строганины, вареной рыбы и чая какой-то молодой якут протянул Мельвилю бумагу, найденную в одной из покинутых юрт в устьях Лены, верстах в 50 на восток от Северного Булуня; с жадностью развернув ее, Мельвиль прочел:

Полярная экспедиция парохода «Жаннета». Юрта в устьях реки Лены, четверг, 22 сентября 1881 года. Всякий, кто найдет эту бумагу, пусть перешлет ее морскому министру, с указанием времени и места, в котором он ее нашел.

Затем шло краткое описание плавания и гибели «Жаннеты», дальнейшего похода по ледяным полям, бури, разъединившей их, и высадки первой лодки на сибирский берег, и заканчивалась бумага следующим:

В понедельник, 19 сентября, мы сложили на берегу в кучу наш багаж, воткнув на этом месте высокий шест; здесь находятся морские приборы, хронометр, корабельные журналы за два года, палатка, медикаменты и прочие вещи, которые мы были совершенно не в состоянии нести дальше.

Мы продвинулись только на 18 верст в течение двух суток вследствие нашего истощения; поэтому я послал вперед Ниндемана и Нороза искать помощи для нас. Вчера ночью мы застрелили двух оленей, и сейчас обеспечены пищей; мы еще до того столько испытали плохого, что не беспокоимся о будущем. Как только наши три больные товарища смогут ходить, мы возобновим наши поиски каких-либо жителей по берегу Лены.

Суббота, 24 сентября. Наши три товарища уже выздоровели, и мы отправляемся дальше, имея запасы провизии на четыре дня и три фунта чаю. Джордж В. де-Лонг, командир.

Едва Мельвиль прочел это радостное известие, к нему подошла старая якутка и вытащила из-за пазухи другую бумагу, составленную де-Лонгом в юрте немного южнее, и гласящую следующее:

Юрта в устье Лены, 18 верст от конца дельты.

Понедельник, 26 сентября 1881 г.

14 офицеров и матросов полярного парохода Соединенных Штатов «Жаннета» достигли вчера вечером этого места и сегодня утром отправляются: дальше. Более подробные сведения найдете в жестяном ящике, который будет оставлен в одной из юрт, верстах в 25 дальше вверх по течению, на правом берегу более широкого рукава.

Затем — именные подписи всех четырнадцати с де-Лонгом во главе…

Дня через три Мельвилю привезли найденную верстах в 90 южнее в одной пустой юрте еще одну, третью по счету, записку, подписанную де-Лонгом и его товарищами по несчастью, а также винтовку. В записке сообщалось, что они двигаются дальше, все здоровы, за исключением Эриксена, которому пришлось отрезать отмороженные пальцы ног, имеют провизии на два дня, но спокойны за будущее, так как надеются, что удастся подстрелить дичь.

* * *

Обрадованный этими известиями, Мельвиль решил отправиться немедленно на поиски де-Лонга и его товарищей и найти их во что бы то ни стало живыми или мертвыми. Он выехал на другой день на север на нартах, запряженных свежими и сильными собаками, и через два дня достиг берега океана. Там он нашел описанный в записке де-Лонга высокий шест и под ним сложенные в кучу, занесенные снегом, все вещи, к величайшему удивлению и восторгу якутов, особенно восхищавшихся двумя винтовками…

Затем Мельвиль направился в Булунь, чтобы там запастись провизией и организовать дальнейшие поиски де-Лонга. Свирепствовала пурга, угрожавшая мучительной смертью людям и собакам; душная, леденящая и колючая, она окутывала их. Собаки (их было 29) поминутно останавливались; они не в силах были двигаться против ураганного снежного ветра, и никакие, побои не помогали. Вперед подвигались медленно, ночуя в заброшенных юртах, заполненных снегом, но шли все время по следам де-Лонга и его товарищей, по всем зигзагам их пути, согласно описанию Ниндемана и Нороза. Следы сохранились: на льду разных рукавов дельты Лены, так как ветер смел со льда весь снег; но через несколько дней такого мучительного пути следы эти исчезли, из чего Мельвилю стало ясно, что он где-то взял неправильное направление. Но он был не из тех людей, которые легко, теряют мужество. Нет! Полузамерзший, истощенный от голода, питаясь на ночлегах исключительно брошенными остатками гнилой рыбы и оленьих костей, из которых они варили себе жалкий вонючий «суп», Мельвиль среди непрекращавшейся пурги, леденившей кровь, еще 5 дней боролся со стихией, боролся с холодом и голодом, стараясь вновь напасть на следы несчастных де-Лонга и и его товарищей…

В особенности Мельвилю хотелось найти то место у берега одного из рукавов Лены, где они похоронили умершего от истощения матроса, датчанина Эриксена, по обычаю моряков (т.-е. бросив завернутое в саван тело его в реку). По описанию Ниндемана, это было возле одной покинутой юрты, над дверьми которой де-Лонг, чтобы легче было потом найти это место, прикрепил доску с надписью о событии, а внутри юрты оставил винтовку, так как даже и такая тяжесть уже была не под силу ослабевшим путникам, силы которых быстро таяли.

Но все усилия Мельвиля были тщетны; в довершение всех бед, благодаря ужасной пище, состоявшей из вонючих отбросов, которыми в обыкновенное время побрезговали бы даже и собаки, Мельвиль схватил сильнейшую дизентерию. Поэтому он решил бросить дальнейшие поиски и вернуться в Булунь, а оттуда отправиться вместе с помощником исправника Ипатьевым в Верхоянск, а затем дальше в Якутск, чтобы там организовать весною экспедицию для розыска де-Лонга и его товарищей. Решение это было совершенно правильным, так как если де-Лонгу и его спутникам до сих пор не посчастливилось встретиться с кем-либо из туземцев, то они, конечно, уже погибли, и нечего торопиться с розыском их трупов ценою своей собственной жизни. Если же им это удалось, то они уже спасены и сами доберутся до Верхоянска.

* * *

После мучительного десятидневного пути в сильнейшую пургу и жестокий мороз Мельвиль, наконец, 27 ноября вернулся в Булунь, почти мертвый от истощения и перенесенных мучений. А через два дня прибыл Ипатьев с большим запасом хлеба, мяса и прочей провизии; но Мельвиль и тут не хотел терять даром времени. Он отдыхал всего три дня и, далеко еще не оправившись, поспешил в Верхоянск, отстоящий на 900 верст. Беспощадный к самому себе, повинуясь только чувству самоотверженного долга, он поспешил воспользоваться содействием Ипатьева, помчался с ним на свежих переменных оленях в Верхоянск в 50-градусный мороз. Ехали день и ночь, нигде не ночуя, делая лишь короткие остановки для чаепития или обеда, и через 5 суток, вечером 6 декабря, прибыли, наконец, в Верхоянск, отмахав 900 верст.

В Верхоянске Мельвиль пробыл немного менее двух недель, и затем, еще не отдохнув как следует от всех ужасов и страданий, перенесенных после крушения «Жаннеты», поспешил в Якутск с целью организовать экспедицию для продолжения поисков без вести пропавших де-Лонга и его товарищей или, вернее, их тел, так как в окончательной их гибели он уже не сомневался.

Из Якутска Мельвиль вернулся со свежими силами в конце февраля следующего 1882 года в сопровождении Ниндемана и еще нескольких товарищей и продолжал свои поиски, исследуя обширный район дельты Лены к северу от Булуни от того места, откуда де-Лонг послал Ниндемана и Нороза за помощью. Стояли лютые морозы и свирепствовали снежные метели (пурга); все изнемогали от холода и усталости. И лишь спустя почти месяц, на высоком берегу одного из рукавов дельты Лены, в 150 верстах к северу от Булуни, Мельвиль увидел торчащий из сугроба высокий шест. Разрыв снег, увидели висящую на этом шесте американскую винтовку; затем, продолжая раскопку, нашли трупы де-Лонга, д-ра Эмблера и повара-китайца Э-Сема, а потом на небольшом расстоянии друг; от друга трупы и остальных девяти товарищей. Возле трупа де-Лонга лежала его маленькая записная книжка, прозванная Мельвилем «ледяным дневником».

Я видел и читал этот документ невероятных и героических человеческих страданий, в котором день за днем, час за часом повествуется, как эти герои мужественно умирали один за другим от холода и голода в страшных мучениях в ледяных пустынях заполярной Сибири.

Когда Мельвиль рассказывал мне все подробности своих поисков и что исхудавшие от голода трупы представляли собой лишь кости да кожу, при чем у некоторых обгорели частично ноги, так как все они жались к костру, чтобы обогреться, — то даже у этого железного человека голос дрожал, и досадные слезы затуманивали суровые глаза. Недостаток места не позволяет мне привести подробные цитаты из этого дневника, который я тогда всю ночь напролет читал в подлиннике; приведу лишь последнюю скорбную запись, сделанную рукой уже умирающего де-Лонга:

Октябрь, 30-го, воскресенье. Сто сорок первый день. Бойт и Герц умерли ночью… Коллинз умирает.

В тот же день, очевидно, умер и сам де-Лонг, последним, как и подобает капитану парохода…

Итак, де-Лонг и его товарищи, счастливо избегнув всех опасностей полуторагодичного пленения во льдах Ледовитого океана, пешком, на санях и в лодках добрались, наконец, до заветного сибирского берега… для того только, чтобы промучившись 141 день, умереть от голода и холода…

ОХОТНИК ЗА МИКРОБАМИ

Рассказ Поля де-Крюя

I.

Двести пятьдесят лет назад малоизвестный человек, по имени Левенхук, впервые заглянул в новый таинственный мир, населенный мельчайшими живыми существами, одни из которых злы и смертоносны, другие — дружественны и полезны, а некоторые более важны для человечества, чем целый континент или архипелаг.

Левенхук, невоспетый и полузабытый, теперь так же мало известен, как неизвестны были его маленькие странные животные и растения в то время, когда он их открыл. Это — повесть о Левенхуке, первом охотнике за микробами. Это — рассказ о смелых, упорных и пытливых искателях и бойцах со смертью, которые пришли вслед за ним. Это — простая и правдивая история их неустанных устремлений в этот новый фантастический мир, который они пытались зарисовать и нанести на карту. В своих исканиях им приходилось итти ощупью, спотыкаясь на каждом шагу, делая ошибки и обольщая себя напрасными надеждами. Некоторые из них, наиболее отважные, погибли, пав жертвою бесчисленных крошечных убийц, которых они изучали…

В наши дни считается почетным быть человеком науки. Люди, называемые учеными, считаются важным общественным элементом, их лаборатории имеются почти в каждом городе, об их изысканиях и открытиях печатаются отчеты в газетах часто еще до того, как эти изыскания вполне закончены. Чуть ли не каждый студент может теперь заняться научной деятельностью и мало-по-малу сделаться преподавателем с приличным окладом в каком-нибудь небольшом уютном колледже[11]). Но попробуйте унестись мыслью к дням Левенхука, на двести пятьдесят лет назад, и представить себя только-что окончившим высшую школу, выбирающим специальность, стремящимся к знанию…

Вас посетил какой-то странный, необъяснимый приступ тоски: вы обращаетесь к своему отцу с вопросом, в чем заключается причина этого настроения, и получаете ответ, что в вас вселился злой дух тоски. Эта теория вас не вполне удовлетворяет, но вы делаете вид, что поверили, и стараетесь больше не думать о том, что такое тоска, потому что, если вы посмеете вслух выразить свое недовольство, вы рискуете быть избитым, а может быть, и выгнанным из дома. Ваш отец, — это авторитет…

Таков был мир триста лет назад, когда родился Левенхук. Этот мир только что начинал освобождаться от суеверий, едва начинал краснеть за свое невежество. Это был мир, когда наука только пыталась стоять на своих слабых, шатающихся ногах. Это был мир, когда Сервет[12]) был сожжен за то, что осмелился вскрыть и исследовать человеческий труп, когда Галилей[13]) был казнен за попытку доказать, что земля вертится вокруг солнца…

Антоний Левенхук родился в 1632 году среди ветряных мельниц, низких улиц и высоких каналов Дельфта, в Голландии. Его родные пользовались большим уважением, так как занимались плетением корзин и пивоварением, а пивоварение считается в Голландии высокопочтенным и уважаемым занятием. Отец Левенхука умер рано, и мать отправила его в школу, желая сделать из него чиновника, но когда ему исполнилось шестнадцать лет, он оставил школу и поступил в обучение в мануфактурную лавку в Амстердаме. Она была для него университетом… Представьте себе современного ученого, проходящего научную подготовку среди кип шерстяных и бумажных товаров, под звон колокольчика на кассовом ящике, в вечном соприкосновении с толпой голландских хозяек, отчаянно торгующихся из-за лишнего пенни… Но именно таков был «университет» Левенхука в продолжение шести лет.

Двадцати одного года он ушел из мануфактурной лавки, вернулся в Дельфт, женился и открыл собственную мануфактурную торговлю. В течение последующих двадцати лет о нем мало известно, за исключением того, что у него было последовательно две жены и несколько человек детей, большинство из которых умерло, а также с несомненностью установлено, что в это время он занимал штатную должность привратника в городской ратуше[14]) и одновременно развил в себе сумасшедшее пристрастие к шлифованию увеличительных стекол. Он где-то слышал, что если очень тщательно отшлифовать из чистого стекла маленькую линзу[15]), то сквозь нее можно видеть вещи в значительно большем виде, нежели простым глазом… Мало известно о нем в возрасте от двадцати до сорока лет, но несомненно, что по тем временам он считался совершенно невежественным человеком. Единственный язык, которой он знал, был голландский — малоупотребительный и презираемый культурными людьми язык рыбаков, торговцев и землекопов. Образованные люди того времени говорили на латинском языке, а Левенхук едва только умел на нем читать, и единственной литературой для него была голландская библия. Но нужно признаться, что его «невежество» оказалось для него очень полезным, так как, избавляя его от всякого «ученого» вздора того времени, заставляло верить только собственным глазам, собственным мыслям и собственным суждениям.

И это было для него как раз кстати, потому что не было на свете более упрямого и самоуверенного человека, чем этот Антоний Левенхук!

Замечательно забавно смотреть через линзу и видеть вещи в большем виде, чем они есть на самом деле! Что ж, покупать для этого линзы? Ну, нет, не таков был Левенхук! На свете не было более недоверчивого человека. Покупать линзы! Нет, он будет делать их сам! И в течение этих двадцати лет своей неизвестности он ходил к оптикам и обучался у них искусству вытачивать и шлифовать стекла. Он посещал алхимиков и аптекарей, совал свой нос в их тайные способы выплавлять металлы из руд и понемногу научился обращаться с золотом и серебром. Это был чрезвычайно упорный и настойчивый человек; он не удовлетворялся тем, что его линзы были так же хороши, как у лучших мастеров Голландии; они должны были быть лучше самых лучших! И после этого он все еще сидел и возился с ними много часов подряд. Затем он вставлял эти линзы в небольшие оправы из меди, серебра или золота, которые он вытягивал сам на огне, среди адского дыма и чада. В наше время исследователь покупает изящный блестящий микроскоп, поворачивает винт, заглядывает в окуляр и делает открытия, мало задумываясь о том, как устроен микроскоп. Но Левенхук…

Конечно, его соседи думали, что он немного «тронулся», но он упорно продолжал жечь и калечить свои пальцы. Он весь ушел в работу, забывая о семье и друзьях, просиживая целые ночи напролет в своей тихой и странной лаборатории, и в то время как добрые соседи над ним исподтишка подсмеивались, у этот человек научился делать мельчайшие линзы размером меньше ½ дюйма в диаметре, и притом настолько симметричные, настолько точные, что они ему показывали самые мелкие предметы в сказочно-огромном и ясном виде. Да, он был совершенно некультурный человек, но он один только в целой Голландии умел делать такие линзы, и он говорил о своих соседях:

— Не стоит на них сердиться; они ведь ничего лучшего не знают.

Затем этот самодовольный торговец мануфактурой стал наводить свои линзы на все, что попадалось ему под руку. Он смотрел через них на мышечные волокна кита и на чешуйки своей собственной кожи. Он отправлялся к мяснику, выпрашивал или покупал у него бычьи глаза и восторгался тонким устройством хрусталика внутри глаза. Он часами изучал строение овечьих, бобровых и лосиных волосков, которые под его стеклышком превращались в толстые мохнатые бревна. Он осторожно отсекал мушиную голову, насаживал ее мозг на тонкую иголочку своего микроскопа… и с каким восхищением он рассматривал все детали этого чудовищно большого мушиного мозга! Он исследовал поперечные сечения разных пород деревьев и, прищурившись, косился на семена растений.

— Невероятно! — проворчал он, увидев впервые большое грубое жало блохи и ножки вши.

Этот парень, Левенхук, был похож на молодого щенка, который, пренебрегая всеми правилами приличия и учтивости, с любопытством обнюхивает каждый новый предмет в окружающем его мире!

II.

Как было уже сказано, на свете не было более недоверчивого человека, чем Левенхук. Он смотрел на одно какое-нибудь жало пчелы или ножку вши по нескольку раз. Он оставлял свои экземпляры торчать целые месяцы на острие микроскопа, а для того, чтобы рассматривать другие предметы, он делал новые микроскопы. И таким образом у него образовались их целые сотни! Затем он возвращался к этим первым экземплярам с тем, чтобы внести поправки в свои первоначальные наблюдения. Он никогда ничего не говорил о том, что он видит, никогда не делал рисунка до тех пор, пока сотни наблюдений при одних и тех же условиях не подтверждали ему, что он видит перед собой одну и ту же, точно определенную картину. Но и после этого он еще не был вполне уверен! Он писал:

«Человек, который в первый раз смотрит в микроскоп, говорит, что теперь я вижу то-то, а теперь то-то… И все же самый опытный наблюдатель может оказаться в дураках. Не всякий поверит, сколько времени я потратил на свои наблюдения, но я делал их с радостью, не обращая внимания на тех, которые говорили: стоит ли на это тратить так много труда и какой во всем этом толк?.. Но я пишу не для этих людей; я пишу только для философов!»

Так он работал двадцать лет в полном одиночестве…

Но как раз в это время, в середине семнадцатого столетия, во всем мире поднималось большое волнение. Там и здесь, во Франции, Англии и Италии, стали появляться люди, критически настроенные к вопросам науки.

— Мы не желаем больше слышать, что Аристотель[16]) сказал то-то, а Поп[17]) сказал то-то, — говорили эти бунтовщики. — Мы поверим только тому, что многократно увидим собственными глазами и тщательно взвесим на собственных весах. И мы будем прислушиваться только к ответам наших опытов и ни к каким другим.

И в Англии некоторые из этих революционеров образовали общество под названием «Незримая Академия», которая должна была быть действительно незримой, потому что человек, по имени Кромвель[18]), перевешал бы их всех как еретиков и заговорщиков, если бы услышал, какие странные вопросы они пытаются разрешить. Но что за опыты проделывали эти важные и степенные исследователи! «Посади паука в круг, сделанный из растертого в порошок рога носорога, и паук не сумеет оттуда вылезть»— говорила мудрость того времени. И что же делали «незримые академики»? Один из них приносил нечто в роде растертого в порошок рога носорога, а другой приносил в бутылке небольшого паука. Академики толпились вокруг, держа в руках высоко поднятые свечи. Гробовая тишина… быстрый эксперимент… и вот их доклад о нем:

_{Академики толпились вокруг, держа в руках высоко подня- тые свечи…}

«Был сделан круг из порошка рога носорога, в середину его был посажен паук, но он тотчас же убежал»…

Вы скажете — просто. Несомненно! Но вспомните, что один из членов этой Академии был Роберт Бойль, основатель химии, а другой — Исаак Ньютон[19])! Такова была эта Незримая Академия, которая впоследствии, выйдя из своего тайного научного подполья, получила громкий титул Английского Королевского Общества. И это Общество было первым слушателем Антония Левенхука! В Дельфте был один человек, который никогда не смеялся над Антонием Левенхуком. Это был некий Ренье де-Грааф, которого лорды и джентльмены из Королевского Общества сделали своим членом-корреспондентом, потому что он написал им о некоторых интересных вещах, которые он открыл в человеческом яичнике. Как ни самоуверен и подозрителен был Левенхук, он все-таки разрешил Граафу посмотреть через свои «магические глаза», через эти маленькие линзы, равных которым не было ни в Европе, ни в Англии, нигде в целом мире. То, что Грааф увидел через эти «микроскопы», заставило его устыдиться своей собственной славы, и он поспешил написать в Королевское Общество:

«Попросите Антония Левенхука сообщить вам о своих открытиях».

И Левенхук ответил на запрос Королевского Общества со всей самоуверенностью неуча, не сознающего глубокой философской мудрости тех, с кем он разговаривает. Это было длинное письмо, касавшееся всех вещей в подлунном мире, написанное с забавной простотой и безыскусственностью на разговорном голландском языке, — единственном, который он знал. Озаглавлено письмо было так: «Перечень некоторых наблюдений, сделанных с помощью микроскопа, изобретенного мистером Левенхуком, относительно строения кожи, мяса, жала пчелы и т. д.». Это письмо очень удивило и позабавило ученых и высокомудрых джентльменов из Королевского Общества, но в действительности они были искренно поражены чудесными вещами, которые Левенхук, по его словам, мог видеть через свои замечательные линзы.

Секретарь Королевского Общества поблагодарил Левенхука и выразил надежду, что за первым его сообщением не замедлят последовать и другие. И они сыпались, как из рога изобилия пятьдесят лет подряд! Это были болтливые письма, полные ядовитых замечаний по адресу невежественных соседей, разоблачений шарлатанов, искусного толкования суеверий и сообщений о своем собственном здоровье, но в прослойках между отдельными страницами, полными разных домашних дел, почтенные лорды и джентльмены из Королевского Общества почти в каждом письме шмели счастье читать о бессмертных, поразительно точно описанных открытиях, сделанных с помощью «магического глаза» этого привратника и торговца мануфактурой…

Если теперь оглянуться назад, то многие из основных научных открытий покажутся до нелепости простыми! Как это люди могли ходить ощупью целые тысячелетия, не видя вещей, которые находятся у них под самым носом? Так же обстояло дело и с микробами. В наши дни уже весь мир может видеть их извивающимися на кинематографическом экране; многие, даже малообразованные люди, наблюдают микробов, плавающих под линзами микроскопов; студент-медик первого курса может показать вам возбудителей бесконечного числа разных болезней, — почему же так трудно было увидеть их в первый раз?

Не будем смеяться и вспомним, что в то время, когда родился Левенхук, микроскопов еще не было, а были только грубые ручные линзы, через которые едва можно было увидеть десятицентовую[20]) монету, увеличенную до размеров квартера[21]). И если бы этот голландец не занимался неустанно шлифовкой своих замечательных линз, ему до самой смерти не пришлось бы увидеть ни одного существа размерами меньше сырного клеща. Выше уже было сказано, что он с фанатической настойчивостью помешанного старался делать все лучшие и лучшие линзы; что он с бесцеремонным любопытством исследовал все, что попадалось ему под руку… Но вся эта возня с пчелиными жалами, волосками из усов и прочей мелочью была только необходимой подготовкой к тому великому дню, когда он однажды посмотрел через свою игрушечную, оправленную в золото линзу на каплю чистой дождевой воды— и увидел…

Именно с того, что он увидел в этот день, начинается наша история. Левенхук был сумасшедший исследователь, и кому, кроме этого странного человека, могла прийти в голову мысль направить свою линзу на каплю чистой прозрачной воды, только что упавшей из облаков! Что могло оказаться в этой воде, кроме… воды? Представьте себе его дочь Марию, — ей было девятнадцать лет, и она была трогательно заботлива к своему слегка помешанному отцу, — наблюдающую, как он берет маленькую стеклянную трубку, накаливает ее на огне докрасна и вытягивает в тонкий волосок… Мария была очень предана своему отцу— пусть только посмеют эти глупые соседи смеяться над ним в ее присутствии! — но, ради всего святого, что он собирается делать с этой волосной стеклянной трубочкой?

Она видит, как ее отец с широко раскрытыми, рассеянными глазами ломает трубочку на мелкие части, выходит в сад и наклоняется над глиняным горшком, поставленным там для измерения силы дождя. Он наклоняется над этим горшком… Возвращается обратно в свою лабораторию… Насаживает маленькую стеклянную трубочку на иглу своего микроскопа…

«Зачем все это нужно моему бедному дорогому отцу?»

Он, прищурившись, смотрит через линзу… Он что-то глухо бормочет, прерывисто дышит…

И вдруг раздается громкий взволнованный голос Левенхука:

— Поди сюда! Скорей! В дождевой воде маленькие животные… Они плавают! Они играют! Они в тысячу раз меньше, чем любое существо, которое мы можем видеть простым глазом… Смотри, смотри! Ты видишь, что я открыл?..

Пробил час Левенхука…

Левенхук, этот привратник из Дельфта, проник в новый фантастический мир мельчайших существ, которые жили, рождались, боролись и умирали, совершенно незримые и неизвестные никому от начала времен!.. Это были своего рода звери, в продолжение многих веков терзавшие и истреблявшие целые поколения человеческих существ, превосходивших в десять миллионов раз их самих. Это были незримые враги, более ужасные, чем огнедышащие драконы и чудовищные многоголовые гидры! Это были тайные убийцы, разящие детей в их теплых люльках и королей — в их защищенных дворцах. Это был невидимый, скрытый, но неумолимо жестокий, а порою и дружественный мир, в который Левенхук заглянул первый из всех людей всего мира! Это был день из дней Левенхука!..

III.

Этот человек был детски беззастенчив и прост в своем восхищении природой, полной таких ошеломляющих событий и невероятных возможностей!

Как хорошо было бы перенестись к тому блаженному времени, когда люди только что начинали терять веру в чудеса, но лишь для того, чтобы столкнуться с еще более чудесными и поразительными фактами! Как дивно было бы влезть в сапоги этого простодушного голландца, войти в его мозг и тело, пережить его восторженное, близкое к обмороку состояние при первом взгляде на этих невинно резвящихся «ничтожных зверюшек», — как он окрестил их!

Эти животные были ужасающе малы для того, чтобы быть «всамделишными»; они были слишком странны для того, чтобы можно было поверить в их подлинное существование. А Левенхук был недоверчив по своему характеру. И он смотрел на них снова и снова, пока его пальцы не свело судорогой от сжимания микроскопа, а глаза не наполнились жгучей влагой, которая всегда появляется при слишком долгом напряжении зрения.

Но нет, это был не обман! Вот он видит их опять; и не только одна порода этих маленьких созданий мелькает перед чудесным «глазом», — вот и другие, покрупнее, двигаются с большим проворством, потому, очевидно, что они снабжены массой невероятно тонких ножек. Стой! тут есть еще и третий сорт… а вот и четвертый… эти уж настолько крошечные, что трудно даже разглядеть их форму. Но они живые! Они плавают взад и вперед, покрывая большие расстояния в этом мире водяной капли, заключенной в маленькую трубочку… Ну, что за ловкие создания!

«Они останавливаются, остаются на момент неподвижными, затем начинают быстро вращаться наподобие волчка; а окружность их не больше окружности мельчайшей песчинки». — Так писал Левенхук.

Песчинки! Но точно ли это?.. При всей своей как будто бы непрактичной манере разбрасываться Левенхук был человек с крепкой головой. Едва он создавал какую-нибудь теорию, им тотчас же овладевал злой дух анализа, проверки, «измерения». Однако можно ли найти измерительную единицу для такой мелюзги, как эти ничтожные зверюшки? Он наморщил низкий лоб:

«Какова должна быть величина мельчайшего из этих маленьких созданий?» Он с невероятной тщательностью начал шарить в заросших паутиною уголках своей памяти и перебирать многие тысячи всяческих предметов, которые он изучал, и в конце-концов, найдя подходящий «измеритель», сделал следующее вычисление:

«Самое мелкое из этих крошечных животных в тысячу раз меньше глаза большой вши»! Он был человек точный, ибо теперь мы знаем, что глаз взрослой вши есть «величина постоянная», — он не больше и не меньше, чем глаза десяти тысяч ее братьев и сестер— вшей.

Но откуда взялись в дождевой воде эти маленькие проворные чужестранцы? Упали ли они вместе с нею из облаков? Или невидимо вползли в нее с земли по стенке горшка? Ему казалось крайне неправдоподобной мысль о том, что эти маленькие существа падают вместе с дождем с неба.

— Сделаем опыт, — пробормотал он.

Он чисто-начисто вымыл винный стакан, хорошенько его вытер, подержал под стоком жолоба на крыше, вобрал из стакана каплю в свою волосную трубочку… поставил под линзу…

«Да! они здесь, эти ничтожные зверюшки… Они существуют даже в совершенно свежей дождевой воде! Впрочем, это еще ничего не доказывает — они могли жить в жолобе и быть смыты оттуда водой».

Тогда он взял большое фарфоровое блюдо, «покрытое внутри голубою глазурью», чисто его вымыл, вышел с ним на дождь и поставил его на высокий ящик, чтобы грязь не брызгала на блюдо вместе с дождем. Первую воду он вылил, чтобы вымыть блюдо еще чище. Потом он тщательно вобрал капельку воды в одну из своих тончайших трубочек и отправился с нею в лабораторию…

_{Левенхук взял фарфоровое блюдо, вышел с ним на дождь и поставил на высокий ящик…}

— Так и есть! Доказано! В воде нет ни одного из этих маленьких созданий! Они не падают с неба!

Но он сохранил эту воду; час за часом, день за днем он смотрел на нее через свой микроскоп — и на четвертый день увидел, что крошечные зверьки начинают в ней появляться вместе с пылинками и маленькими льняными волоконцами.

Написал ли он Королевскому Обществу о том, что он открыл совершенно новый, никем не подозреваемый мир живых существ? Ничего подобного! К чему было спешить? Он наводил свою линзу на разные сорта воды: на воду, выдержанную в закрытом помещении лаборатории, на воду из горшка, поставленного на самой верхушке дома, на воду из не особенно чистых каналов Дельфта и из глубокого холодного колодца в его саду. Всюду он находил этих зверьков. Он не мог надивиться на их ничтожную величину, он находил среди них целые тысячи размером меньше песчинки, он сравнивал их с величиной сырного клеща, и рядом с этим противным созданием «зверьки» казались пчелами среди лошадей. Ему никогда не надоедало смотреть, как они оживленно вьются друг около друга, точно туча москитов в воздухе…

Разумеется, этот человек шел ощупью, спотыкаясь на каждом шагу, так же, как и все ищущие люди, лишенные дара предвидения и случайно натолкнувшиеся на открытия, о которых они раньше и не подозревали. Его новые зверьки были поразительны, но ему этого было не достаточно; он продолжал всюду совать свой нос, стараясь рассмотреть вещи поближе и уловить между ними причинную связь.

«От чего зависит острый вкус перца?» — задал он однажды себе вопрос и высказал следующую догадку: «Должно быть, на перчинках есть маленькие невидимые шипы, которые колют язык, когда ешь перец»…

Но существуют ли в действительности эти шипы?

Он начал возиться с сухим перцем. Он чихал, потел, но ему никак не удавалось получить такую маленькую перчинку, чтобы ее можно было сунуть под микроскоп. Он положил перец на несколько недель в воду для того, чтобы его размягчить. И лишь тогда с помощью двух тонких иголочек ему удалось отщепить крошечную, почти невидимую частицу перца и всосать ее вместе с каплей воды в тончайшую стеклянную трубочку. Он посмотрел в микроскоп…